Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Ю.Н. Рерих

ПО ТРОПАМ СРЕДИННОЙ АЗИИ

Продолжение

Гл. II - III.
*************************************
 
II
ИЗ ЛЕХА В ХОТАН.
Великий Каракорумский путь

19 сентября 1925 года - памятный день в жизни нашей экспедиции! Прекрасное осеннее утро. С гор дует лёгкий, необычайно освежающий и бодрящий ветерок. Большая толпа местных жителей собралась проводить нас. Переход через перевал Кардонг - первый горный перевал на туркестанском пути - обычно совершается на яках, которых нанимают у местных крестьян.
ПЕРЕВАЛ КАРДОНГ
Вершина перевала покрыта льдом, и практически только вьючные яки могут идти здесь с грузом; лошади же и мулы преодолевают перевал налегке. Мы решили следовать этому обычаю, выработанному многолетним опытом местных жителей. Однако по неизвестной причине лехцы пригнали только двадцать яков из сорока, и нам пришлось прождать всё утро и большую часть дня, пока не удалось собрать всех остальных. Как обычно, было много суеты, окриков, и старший караванщик-ладакец свободно орудовал тростью
Наконец около четырёх часов дня длинный караван экспедиции покинул почтовое бунгало и заполонил узкую дорогу, ведущую мимо лехского дворца в горы, через небольшую деревушку дГон-па. За нами по пятам следовала большая толпа местных жителей, желая счастливого пути. Мы миновали ячменные поля и монастырь Зангскар, чьи белые стены возвышаются над равниной к северу от Леха.

Как только проехали последнюю ладакскую деревню и ячменные поля, в нашу колонну вторглась группа ладакских женщин и девушек с чашами ячьего молока, которым они окропили наши лбы и животных, для чего нам пришлось низко склониться в сёдлах. Так они благословили нас и пожелали благополучно преодолеть все трудности неприветливого Каракорума.

Три часа мы поднимались в горы, и с каждым шагом местность становилась всё более пустынной. Зелёные сады и поля Ладака остались позади, перед нами высились скалистые горы с гребнями, покрытыми снегом и льдом. Огромные каменные глыбы свисали со склонов; приходилось пересекать обширные участки, заваленные обломками пород, скатившихся с гор. Караван вьючных лошадей во главе с Назар-баем и Омар-ханом ушёл вперёд и остановился на северном склоне перевала Кардонг, в маленькой деревушке Кхалсар.

Мы разбили лагерь на каменистом плато, поблизости от какой-то разрушенной лачуги. Вскоре задул пронизывающий северо-западный ветер, и нам пришлось искать убежища в горах. Наши люди, затаившиеся под утёсами, в своих серых овчинных шубах напоминали хищников, высматривающих добычу. Караван яков подошёл к месту стоянки только к десяти часам вечера; о его приближении предупреждали громкие крики и свист погонщиков. Вскоре появилась движущаяся тёмная масса, медленно заполнявшая пространство на небольшом открытом плато, где был разбит наш лагерь. Разгрузку животных мы начали в полной темноте, и неопытным караванщикам пришлось немало потрудиться, чтобы поставить палатки.
Ночь выдалась очень холодная, ветер дул не переставая и стих лишь перед рассветом.

Утро 20 сентября было великолепным; ничто не напоминало о тяготах предшествующей ночи. Вскоре караван, вытянувшись в длинную цепочку, уже поднимался по горной тропе. Мы ехали верхом на яках, и кавалерийские седла на лохматых чёрных животных выглядели очень странно. Яки незаменимы во время горных переходов, и многие путешественники с похвалой отзываются об их выносливости. Подъём на Кардонг сравнительно лёгок для них, но для лошадей всё же слишком крут. Чтобы достичь покрытой снегом вершины перевала, нам потребовалось целых три часа. Во многих местах мы видели замёрзшие капли крови - следы прошедших здесь караванов. У людей и животных на таких высотах часто возникает кровотечение. С вершины перевала горы напоминали волны огромного моря, увенчанные сверкающей белой пеной.

Спуск оказался крутым и скользким. Северный склон перевала был покрыт льдом, и нам пришлось спешиться. Один из яков пожелал, видимо, прокатиться и с поразительной ловкостью спустился вниз по крутому склону. Мы думали, что он разобьётся вместе с грузом об огромные камни, наполняющие узкое ущелье, но в критический момент животное неожиданно остановилось и самоуверенно присоединилось к каравану.

Спускались мы долго. Вдали полоска растительности отмечала зелёную долину Шайок, где находилась деревня Кхалсар - место встречи нашего каравана. Мы не стали пересаживаться на лошадей, а продолжили путешествие на яках. После двухчасового перехода въехали в долину Шайок, покрытую зеленью и со всех сторон окружённую отвесными скалами. Последние пять миль дорога была ровной и безопасной. В пятом часу дня показалась деревня Кхалсар, и вскоре мы встретили наших караван-баши Назар-бая и Омар-хана. Ещё через два часа мы расположились в небольшом тенистом саду караван-сарая и наблюдали за прибытием яков с грузами.
Отсюда их предстояло нести лошадям в течение двадцати двух дней, взбираясь на жуткие высоты горных перевалов.
ДОЛИНА ШАЙОК

21 сентября мы продолжили путь по долине Шайок. Местность была великолепна своими пламенеющими жёлто-красными скалами из песчаника и гранита, возвышающимися над ярко-зелёными участками дна долины.

В трёх милях от Кхалсара мы перешли подвесной мост и благополучно добрались до живописной деревушки Тирит. Здесь наш главный проводник Лон-по владел поместьем и большим комфортабельным сельским домом. Он был очень радушен, и, поддавшись на уговоры, мы остались ночевать у него. Верхние комнаты были чистые и светлые. Стены украшала веселая роспись, изображающая восемь счастливых символов тибетского религиозного орнамента. С крыши дома открывалась превосходная панорама окрестностей, и до поздней ночи мы любовались великолепным лунным светом, озаряющим все окружающие горы и мирную долину Шайок. Караванщики, забыв о предстоящих трудностях и лишениях, ожидавших их впереди, пели у костров, и вечерние псалмы буддистов переплетались с протяжными, меланхоличными туркестанскими напевами.

Нам хотелось побыстрее прибыть в Панамик - последнее поселение на Каракорумском пути, поэтому утром 22 сентября мы поднялись задолго до восхода солнца над горами, окутанными ночной пеленой.

Вскоре после Тирита дорога свернула в долину Нубры и повела нас мимо многочисленных ферм, деревушек и монастырей. Дорогу оживляли позвякивания караванных колокольчиков, вереницы лошадей и ослов, устало бредущих в направлении Ладака. Караваны шли в сопровождении пропылённых погонщиков с почерневшими от высокогорных ветров лицами. Позади остались трудности тяжёлых переходов, и они спешили в Лех, чтобы насладиться долгожданным отдыхом.

По пути мы посетили интересный монастырь Сандолинг, единственный редко упоминающийся в книгах о Ладаке. Дорога вела через русло высохшего ручья, усыпанное галькой, когда-то принесённой с гор. В монастырском зале собраний хранились большая статуя Майтрейи и большие раскрашенные религиозные знамёна, посвящённые тому же Бодхисаттве. Монастырь имеет замечательную коллекцию религиозных знамён, подобных тем, что мы видели в Ладаке. Главный лама-настоятель монастыря был в отъезде, и молодые послушники исполняли свои обязанности медленно и лениво.

В Панамик мы пришли вечером и разбили лагерь в роще у небольшого ручья, в котором неожиданно поднялась вода и затопила берега, угрожая лагерю.

В Панамике мы узнали о приезде двух сахибов, которые вскоре пришли повидать нас. Это были сотрудники шведской миссии в Кашгаре. Один из них, господин Германсон, поведал о трудностях пути. Положение в Кашгаре было не совсем спокойным, в городе всё ещё продолжались волнения после переворота, совершенного генералом Ма, и убийства могущественного таоиня Кашгара, ужасного Ма Фу-сина.

В окрестностях Панамика находятся несколько часовен и небольшой монастырь Красной секты. Нам сообщили, что в верховье долины есть наскальные изображения, но, к сожалению, побывать там не хватило времени.

Следующий этап пути, 23 сентября, привёл нас к подножию невысокого перевала Караул-даван, с каменистых склонов которого обрушиваются лавины. В течение дня мы брели по левому берегу реки Нубры и видели удалённые деревушки, разбросанные на правом берегу потока. Интересный уголок Ладака эта долина Нубры.

Мы разбили лагерь на краю плато, усеянного валунами и осколками выветренных горных пород. Рядом с нами расположился следовавший из Ладака в Кокьяр и Яркенд караван из яков. Это самые подходящие животные для путешествия по горным тропам Каракорума, и их единственный недостаток - короткие дневные переходы.

Задолго до рассвета мы услышали в лагере ладакцев громкие возгласы: "Дальше, дальше, дальше! Подъём, подъём, подъём!" И вскоре в темноте вспыхнули костры, высветив лохматые фигуры людей, пивших утренний чай с поджаренной ячменной мукой (цампа). В предрассветных сумерках тёмная масса каравана яков покинула стоянку и направилась в сторону перевала. Мы ехали следом за ним на лошадях. Подъём к перевалу оказался нетрудным, но обрывистые склоны и множество скелетов людей, сорвавшихся вниз на острые скалы, красноречиво предупреждали об опасности пути. Нашему каравану тоже пришлось заплатить "пошлину": великолепный бадахшанский жеребец, принадлежавший Омар-хану, испугавшись чего-то, вдруг подпрыгнул и тут же полетел вниз по каменистому склону. Он упал на скалы и был ещё жив. Выстрел из винтовки положил конец его мучениям. Спуск с перевала был недолгим и пологим, но продвижение по долине, где протекала небольшая речушка, затруднялось из-за невероятных скоплений валунов. Просто уму непостижимо, как караванам удаётся преодолевать этот участок пути. Валуны, острые камни и предательские ямы, в которых не на что опереться ногой, таков путь после Караул-давана. В течение трёх часов мы пробивались сквозь каменные завалы, спешившись, чтобы помочь лошадям преодолевать опасные места. Несколько раз вброд переходили быструю холодную речушку, с трудом загоняя караванных животных в ледяную воду. Одну из овец, шедших вместе с караваном, унесло течением, и её не удалось спасти. Совершенно вымотанные, мы поставили палатки на ровном клочке земли. Нам хотелось добраться до подножия перевала Сассер в тот же день, но Омар-хан сообщил, что его вьючные лошади выбились из сил и едва ли смогли бы идти дальше.

В нашем лагере было очень неуютно: к ветру добавился мокрый снег; тёмные силуэты гор по краям долины производили гнетущее впечатление. Китаец-переводчик, покуривая свою трубку, грустно повторял: "Ай-я, ай-я, ну и дорога, ну и дорога! Нигде в Тибете не видел я таких дорог". Вечером две наши вьючные лошади отравились травой и ночью сдохли. Поклажу пришлось распределить между остальными животными. Мы предупредили караванщиков быть более внимательными и привязывать животных, особенно в местах, где была опасность произрастания ядовитой травы.

25 сентября 1925. Мы совершили короткий переход вверх по долине, к подножию перевала Сассер (17500 футов), снега которого белели на северо-западе. Вскоре после нашего прибытия пошёл снег, высоко в горах завыл резкий, пронзительный ветер и с огромной скоростью стал приближаться к узкой долине. Через несколько секунд всё вокруг погрузилось в снежную круговерть, и мы сидели спиной к усиливающемуся ветру заваленные снегом. Пришлось срочно откапываться и ставить палатки, что оказалось делом нелёгким на высоте 15400 футов.

Ветер прекратился только к ночи, и стало необычайно тихо. Наши лошади бродили по лагерю в поисках уцелевшей травы, кое-где выглядывающей из-под снега. Утром мы обнаружили себя и палатки глубоко погребёнными под снегом, который шёл всю ночь, закрывая густой пеленой гребень перевала.
Омар-хан, опечаленный потерей своих трёх лучших лошадей, смотрел на это с большим опасением. Напротив, его друг Назар-бай не унывал и лишь сожалел, что нам не удалось совершить переход днём раньше, до начала снегопада. На самом деле это предложение принадлежало г-же Рерих, которая за сутки настаивала на скорейшем прибытии экспедиции к подножию перевала Сассер. Лошади у Назар-бая были крепкие и хорошо откормленные, поэтому он мог рискнуть пробиться через снежные заносы. Положение Омар-хана было совершенно иным. Его лошади были сравнительно слабы, а погонщики выказывали непокорность. В караване многое зависит от тех, кто присматривает за животными, распределяет груз и следует за ними в пути. Плохой и беспечный караванщик зачастую может погубить вверенных ему животных и не позаботиться о них на трудных участках пути. Мы убедили Омар-хана тщательно приглядывать за животными и не позволять пастись на ядовитой траве, в изобилии растущей в горах.

Ко всему прочему случилось так, что железные колышки наших палаток вмерзли в землю, и невозможно было их освободить. Но ладакские погонщики спокойно отнеслись к этой проблеме и после двухчасового упорного труда все же вытащили их. Теперь я понимаю разницу между караванщиками на трассе Каракорума и Тибета. Карванщики Каракорума стремятся как можно быстрее преодолеть лишённые растительности нагорья. Их не остановят ни буря, ни снег, они будут бороться с природой, вдохновляемые огромным желанием достичь цели. Природа караванщиков Тибета намного ленивее. В их обычае идти медленно. Бури и снегопады служат предлогом для дневного отдыха. У них нет впереди никакой цели, они так же меланхоличны, как равнины и холмы их высокогорий.

Около десяти утра наш караван начал подъём на перевал. В течение часа солнце освещало снежные пики, и широкие снежные просторы горных склонов представляли собой массу сияющих многоцветных огней. Снег блестел так ярко, что мы с трудом могли смотреть перед собой, и потому всем пришлось надеть солнцезащитные очки. Внезапный порыв холодного ветра резко изменил погоду. Над вершиной перевала появилось маленькое облако. Оно приближалось и росло, и через несколько мгновений наша колонна была охвачена метелью. Но, несмотря на снежное неистовство, мы спешно продолжили путь.

Тропу, идущую по самому краю перевала, преграждал труп недавно павшей лошади, и нам пришлось убрать его, чтобы двигаться дальше. Тушу уже расклёвывали огромные чёрные вороны, обитающие вдоль торговых путей. Когда караван оставляет умирающее животное, эти ужасные хищные птицы начинают кружиться над ним, выклёвывают ему глаза и пожирают внутренности.

Вершина перевала Сассер была покрыта огромными ледниками, и, что-бы его преодолеть, потребовалось более двух часов верховой езды по скользкой поверхности. К нашему счастью лед оказался покрыт глубоким снегом, но даже при этом моя лошадь то и дело соскальзывала, норовя свалить меня в расселину.

В арктическом уединении перевала мы прошли мимо тюков с товарами, сваленных в кучу и опечатанных владельцем. Здесь проходил караван, но, потеряв большинство животных, был вынужден оставить часть груза. Такие склады довольно часто встречаются в горах, их никто не трогает, и на обратном пути владелец забирает оставленную ношу.

Всё чаще и чаще нам стали попадаться трупы животных. Очевидно, что некоторые из них умерли в страшной агонии. Сухой горный воздух мумифицировал их в странных галопирующих позах, с запрокинутыми назад головами. Возможно, что сами караванщики придавали трупам стоячее положение. Было что-то жутко сверхъестественное в этих застывших на бегу лошадях.

При подходе к гребню перевала у одного из наших людей началась горная болезнь, и он упал с лошади. У него открылось сильное кровотечение, и нам пришлось оказывать помощь. Внезапно солнечный луч пронзил густые облака, окутывающие горные вершины, и покрытые снегом склоны засверкали ослепительным блеском. Люди шли с закрытыми лицами, а у животных слезились глаза от ужасного сияния.

Наконец мы достигли северной оконечности ледника - и начался долгожданный спуск. К северу простиралась страна голых чёрных скал. Постепенный спуск привёл нас к Сассер-сараю, жалкому блочному домику, обнесённому несколькими каменными оградами. Неожиданно мы увидели крупных бактрийских верблюдов, обгрызающих скудный кустарник, растущий почти на голых склонах. Эти трудолюбивые животные принадлежали нашему караван-баши Омар-хану и находились здесь на выпасе до подхода каравана лошадей с грузом, предназначенным для Туркестана. Обычно верблюды идут нагруженными через Каракорум до караван-сарая в Сассере. Здесь их оставляют, т.к. скользкая ледниковая шапка, покрывающая перевал, для них непроходима. Некоторые наши ладакцы никогда прежде не видели верблюдов и потому без конца восклицали: "А - тси тиндре!", - "Вот так животные!" - Обычное тибетское восклицание от удивления. Многие наши верховые лошади, особенно те, что из Зангскара и Ладака, зафыркали и повернули назад.

Мы продолжали спускаться, пока снова не оказались в долине реки Шайок, текущей по покрытой гравием равнине. Внезапно прояснилось, и песчаниковые скалы запылали в лучах заходящего солнца. После арктической суровости заснеженного перевала это было воистину великолепное зрелище!

Мимо нашего лагеря прошла небольшая группа паломников, побывавших в Мекке и возвращающихся в Туркестан. У них было только несколько вьючных лошадей, все мужчины ехали верхом. Позади каравана ехали две женщины с лицами, закрытыми черными покрывалами. Переправившись через реку, они исчезли среди песчаных холмов на противоположном берегу. Спустя несколько дней мы увидели двух мёртвых лошадей - результат поспешной езды каравана.

27 сентября 1925 г. Ночь выдалась холодной, и река покрылась тонкой коркой льда. Обследовав участок реки вдоль берега, мы выбрали место для брода и с громкими криками загнали лошадей в воду. Тонкий лёд резал им ноги, и они с огромной неохотой заходили в студёную воду. Она доходила до стремян. Погонщики, шедшие всегда пешком, переправлялись верхом, сидя позади всадников.

Перейдя речку, мы стали подгонять лошадей, чтобы они согрелись после ледяного купания. За каменным дном речной долины лежали скалистые холмы. Тропа повела нас через узкий каньон, скалы которого были сложены из кристаллических пород. На дне его протекал крошечный ручей, терявшийся в россыпях камней, не достигая реки. Узкую тропу, идущую вдоль берега, то там, то здесь преграждали трупы павших лошадей, но хуже всего было то, что туши огромных верблюдов с разбухшими животами полностью загораживали путь. Обычно туркестанские погонщики большими ножами перерезают горло умирающим животным, избавляя их от мучений. Наши караванные лошади фыркали, и нам пришлось освобождать дорогу от замёрзших останков.

Выйдя из каньона, мы оказались среди чёрных волнообразных холмов и болотистых почв. В неглубоких впадинах между холмами стояла вода. Местность постепенно поднималась вверх, и мы вскоре оказались на широкой высокогорной равнине. С противоположной стороны от неё высились покрытые снегом горы. Мы разбили лагерь около небольшого ручья со свежей водой. Подмораживало, вода в лужах и небольших впадинах покрылась тонкой корочкой льда.

28 сентября. Ночь выдалась необычайно холодной, мы замерзали даже в спальных мешках. Раннее утро было неописуемо прекрасным в своей торжественной красоте: на фоне предрассветного неба цвета опала сияли чётко очерченные горные вершины. Наш караван, разбитый на несколько колонн, шёл по высокогорной равнине. Впереди, как всегда, ехал Назар-бай со своими людьми, а позади медленно двигался Омар-хан. Вскоре широкая равнина осталась позади. Дорога привела нас к ущелью со скалами из красного песчаника, дно которого было усыпано плоской галькой. Когда-то здесь мчался стремительный поток, но потом иссяк, оставив на склонах гор многочисленные следы. В этом ущелье мы впервые увидели легконогих животных - тибетских газелей. Они то выскакивали на дорогу, то исчезали вдали.

Большую часть дня мы ехали по дну каменистой равнины. Со всех сторон поднимались кристаллические скалы. Переход был достаточно длительным - около 10 часов, но по довольно ровной местности. После захода солнца мы разбили лагерь на берегу крошечного ручья, несущего свои серебристые воды в каменную долину. К северу высился перевал Дапсанг, а за ним раскинулась широкая высокогорная равнина. Совершенно обессилев от долгого пути, мы наслаждались отдыхом в палатках. Я уже приготовился забраться в спальный мешок, как вдруг почувствовал запах гниющей плоти. Откуда он мог взяться? Оказалось, что пока я занимался нашими ездовыми лошадьми, раздавая им ночной корм, дежурные по лагерю поставили мою палатку на землю, пропитанную кровью, где находились останки лошадиной туши, растерзанной волками. Пришлось переставлять палатку на другое место. Подобное на Каракорумском маршруте происходило довольно часто, так как караваны всегда останавливаются на одних и тех же местах, отмеченных многочисленными трупами животных.

ПЕРЕВАЛ ДАПСАНГ
Рано утром двинулись в путь, торопясь преодолеть перевал Дапсанг и большую часть Дапсангской равнины, лежащей за перевалом. Неподалеку от лагеря мы были неприятно поражены, обнаружив труп большого верблюда прямо посреди чистого горного источника, из которого вечером брали воду.

Равнина Дапсанг расположена на большой высоте и представляет собой широкое холмистое нагорье. На юго-западе и юго-востоке от неё высятся могучие снежные гиганты, среди которых пик Дапсанг достигает высоты 22000 футов. К западу внушительная снежная масса нескольких исполинских вершин приближается к высотам Машербрума и других пиков этой группы. Впереди, за главной цепью Каракорумских гор, скрываются тёмные скалы. По дороге мы наткнулись на камень с латинской надписью, установленный итальянской экспедицией под руководством доктора де Филипи в 1914-1915 гг. Рассказывают, что итальянские исследователи зарыли здесь сотни ларцов с сокровищами.

Наш караван-баши Назар-бай надеялся достичь перевала Каракорум в тот же день и поэтому поторапливал караван. Но Омар-хан горько сетовал; и, учитывая бедственное положение его лошадей, нам пришлось провести ночь в двух милях от перевала, лежащего за горным отрогом.

Мы предполагали идти до Яркенда, а затем и до Хотана по кокьярской трассе. Но Назар-бай настаивал на альтернативном маршруте через перевал Санджу и склонил нас на свою сторону. Путь через Санджу был короче дней на шесть и пролегал через меньшее количество ручьёв.

30 сентября. С раннего утра бушевала метель, скрывая горные вершины густой белой мглою. Подъём на знаменитый перевал Каракорум (18694 фута) осуществлялся постепенно. Сам перевал на фоне окружающего высокогорья больше походил на невысокий гребень горы.

Было так холодно, что нам пришлось закрыть лица, чтобы защитить их от резкого ветра и ледяной крупы, носящейся в воздухе и обжигающей кожу.
Г-жа Рерих всегда находила особое очарование в дикой красоте горного пейзажа. Она прекрасно переносила все трудности путешествия, и наш переводчик-китаец каждый раз удивлялся ее мужеству и терпению.

У самой вершины неожиданно пала одна из наших лошадей. Хорошо накормленные животные часто гибнут на горных тропах, поэтому рекомендуется кормить их за день до подъёма на высокий перевал. Этот обычай повсеместно распространён в высокогорной Азии и распространяется также на людей. Уменьшение количества пищи и жидкости облегчает восхождение, делая его менее опасным.

С перевала мы спустились в широкую долину, орошаемую крошечным ручьём. Здесь нам повстречался небольшой караван верблюдов, идущий в сторону перевала. Это были паломники, следующие в далёкую Мекку.
Впереди скакал всадник в тяжёлом овчинном тулупе. Приветствуя нас, он низко склонился в седле. На одном из верблюдов ехал седобородый старик, на других караванных животных сидели несколько женщин, с любопытством поглядывая на нас из-под тяжёлых покрывал.

Мы доехали до местечка Балти-брангса, где обычно останавливаются караваны. Потому здесь много трупов и костей животных. Привал был коротким, и вскоре мы снова выступили в путь, чтобы достичь Баксум-булака. Бал-ти-брангса находилась у подножия невысокого горного гребня, к югу от глубокой впадины в центре возвышенности. На дне впадины было небольшое озеро.

Сильный северо-западный ветер нагонял тучи, а земля была покрыта снегом глубиной в несколько дюймов, выпавшим прошлой ночью. К вечеру мы прибыли в Баксум-булак и разбили лагерь на каменистой равнине. Окружающие горы были покрыты снегом, а непроницаемый туман мешал определить характер окрестности. Вечером к нам присоединился торговый караван, державший путь в Кокьяр и Каргалык. Он состоял из прекрасных вьючных животных, и поэтому продвигался очень быстро. Погонщики замечательно и с большой ответственностью выполняли свои каждодневные обязанности.

Далее маршрут пролегал через ряд возвышенностей, местами покрытых снегом. На одной из них в морозном воздухе мы неожиданно почувствовали тонкий аромат индийских специй и шафрана. Проехав немного вперёд, мы повстречали небольшой караван навьюченных ослов. Они везли индийские пряности, от которых и распространялся сильный аромат. Через восемь часов пути мы достигли места пересечения путей на Кокьяр и Санджу на широкой каменистой равнине, окаймлённой с севера могучей горной грядой со снежными вершинами. За ней находились летние пастбища горной Киргизии. Торговый караван, стоявший рядом с нами в Баксум-булаке, направился на северо-запад и вскоре растворился в дрожащем воздухе азиатского высокогорья. Сильный северо-западный ветер мешал ставить палатки, и пришлось дожидаться захода солнца, чтобы он немного поутих.

2 октября. Назар-баю очень хотелось в тот же день одолеть перевал Сугет (17 000 футов) и как можно скорее дойти до китайских пограничных постов Сугет Караула. В шесть часов утра мы быстро свернули лагерь и направились к горам через равнину. Несколько часов шли вдоль небольшого ручья, текущего с перевала и исчезающего на каменистой равнине, к юго-западу от горного массива. Подъём к перевалу осуществлялся постепенно.
На южном склоне снега не было. Ландшафт состоял из горных хребтов, вдоль которых вилась тропа. Широкая и плоская вершина перевала была покрыта бесчисленными валунами. К востоку и западу поднимались огромные снежные вершины высотой около 20 тысяч футов. Почти у самой вершины перевал приветствовал нас снежным бураном с сильным ветром.
Окрестные горы исчезли за толстой белесой пеленой, и с трудом можно было разглядеть людей, идущих впереди. Дойдя до северного склона, мы увидели, что он завален снегом глубиной в несколько футов. Торговый караван, состоящий из мулов, остановился у самого края; погонщики в нерешительности размышляли, что можно предпринять. О возвращении к южному склону не могло быть и речи, нужно было пробиваться через снег.
Коротко посовещавшись, мы решили разгрузить мулов и отправить их вниз, чтобы они протоптали тропу для каравана. Отважные животные прекрасно справились с возложенной на них задачей: погрузившись по брюхо в снег, они спустились с крутого склона до узкого ущелья у подножия перевала. За ними следовали мы и наш нагруженный караван. Повсюду слышались крики: "Хош! Хош! Кабхардах! Кабхардах!" Лошади спотыкались, люди ползли по снегу, держась за их хвосты. Иногда из-за движущейся колонны большие комья снега скатывались вниз. Когда мы спустились к подножию перевала и посмотрели вверх, то увидели на склоне горы тёмную вереницу ползущих людей и вьючных животных. К счастью, никто из нашего каравана не пострадал во время этого опасного спуска. Занятые преодолением трудностей пути, мы не имели достаточно времени, чтобы насладиться суровой панорамой гор, представшей перед нами. Тёмные, почти что чёрные зубчатые вершины, окаймлённые сверкающим снегом, резко выделялись на фоне мрачного серого неба. В ущелье у подножия перевала бушевал ветер, перемещая снег на горных склонах с места на место и создавая из него фантастические узоры. "Божья милость помогла нашему спуску!" - восклицали погонщики-мусульмане, когда мы достигли каменистого дна ущелья.

Вскоре ущелье из выветренных скал окутала полная темнота. Назар-бай выехал вперёд на поиски подходящей площадки для ночлега, и его широкоплечая фигура, как будто сросшаяся с вороным конём, растворилась во мраке. Мы ехали до позднего вечера. Утомлённые тяжёлым переходом, мужчины недовольно бормотали, а животные совершенно обессилели. Мои часы показывали девять, потом десять часов вечера, а Назар-бай всё не возвращался. Недовольство среди погонщиков нарастало. Может быть, старый Назар-бай был не в своём уме, заставив людей и животных идти более двенадцати часов? Темнота делала дальнейшее путешествие невозможным. Пришлось мне с одним из караванщиков отправиться на поиски пути. Мы шли пешком, ведя за собой лошадей, и вдруг почувствовали, что находимся в воде. Оказывается, мы двигались вдоль берега крошечной горной речушки, которая внезапно превратилась в стремительный поток и преградила дорогу. Ничего не оставалось делать, как сесть на лошадей и переправиться на противоположный берег. Впереди из темноты раздался крик Назар-бая, нашедшего подходящее место для лагеря. Усталый караван направился к стоянке. Измученные люди спорили между собой, причём ладакцы обвиняли тюрков в тёмных намерениях. В этот день мы пробыли в седле четырнадцать часов.

3 октября. Вышли в путь немного позднее обычного: нужно было собрать лошадей, которые разбрелись в поисках корма.

Из ущелья дорога привела караван к широкой равнине, на севере которой возвышалась горная гряда, покрытая снегом, - западная ветвь Куньлуня. На северо-западе зияло широкое ущелье, ведущее в горы к перевалу Санджу.

После долгого перерыва приятно было видеть зеленеющий по берегам реки кустарник, а множество уток и бекасов, гнездящихся неподалёку, напоминали о животном мире, позабытом за 16 дней странствий по пустынной местности. Немногочисленное население этого района составляют киргизы-скотоводы, практикующие земледелие только у подножия снежного отрога, к северу от долины. Единственно возделываемой культурой является ячмень, вызревающий крайне редко и потому идущий на корм скоту. После двухчасовой езды мы оказались у китайского форта - квадратного двора, окружённого несколькими кирпичными домиками. В воротах появилась какая-то фигура и тут же исчезла. Очевидно, мы были замечены, и наш переводчик-китаец поспешил вперед, чтобы возвестить о прибытии каравана.

Офицер, командующий фортом, устроил нам сердечный приём. В его подчинении были переводчик и двадцать солдат из местных киргизов. В момент нашего прибытия гарнизон находился в горах, и в крепости мы встретили лишь тюрка-переводчика, его жену и китайского офицера-пограничника. Кроме экспедиции во дворе форта расположился еще один яркендский караван. Когда со всеми формальностями и проверкой паспортов было покончено, офицер отправил гонца в Санджу и далее в Гуму с сообщением о нашем прибытии и с распоряжением к местному населению по всему пути следования оказывать нам всяческое содействие. Мы решили пробыть в форте день, а назавтра продолжить путешествие. Поздно вечером большие лагерные костры осветили стены крепости и дородные фигуры людей, сидящих на корточках вокруг огня и рассказывающих друг другу последние новости из Яркенда, Леха и Кашмира. Здесь была самая настоящая караванная Азия, где даже прозаические вести превращаются в героические легенды и разносятся караванщиками вдоль великих торговых путей.

4 октября. Всегда трудно прерывать отдых людей. Вышли мы только в полдень, поскольку переход до форта Шахидулла довольно короткий. Караван сопровождали двое конных солдат-киргизов, имевших приказ следить за нашим благоустройством во время путешествия. Оба скакали на лошадях без сёдел и предавались всевозможным ездовым трюкам.

Миновав широкую равнину, по дороге, ведущей к ущелью, мы подошли к Каракашдарье, "Чёрной нефритовой реке", одной из трёх рек, питающих богатые хотанские оазисы. После двухчасового перехода караванщики разбили лагерь. Здесь были великолепные пастбища, и наши лошади получили долгожданный и заслуженный отдых.

Позади лагеря мы обнаружили развалины китайского пограничного поста, а на крутой скале - могилу (мазар) мусульманского святого. Множество таких мазаров сооружено в местах, официально занимаемых в прошлом буддийскими ступами.

5 октября. Мы продолжили спуск по каракашской долине. Дорога была трудной, каменистой и местами очень узкой с нависшими над ней песчаниковыми утёсами. Кое-где тропа была размыта вешними водами и четырнадцать раз пересекала речку за время нашего дневного путешествия.
Мы прошли мимо первого постоялого двора - грязной хижины со стожками сена на крыше, принадлежавшего киргизской семье. У обочины дороги стояли женщины в высоких белых головных уборах и длинных чапанах (халатах). Неподалёку от этого места вьючные пони Назар-бая вдруг чего-то испугались и бросились бежать, сбрасывая груз. Двое из них споткнулись о камни и сломали передние ноги. Это происшествие надолго задержало нас, и лишь только к вечеру мы прибыли на следующий постоялый двор и разбили лагерь у его стен. Очень грустно было смотреть на двух лошадок, хромавших позади каравана. Мы уговорили Назар-бая оставить их у местных киргизов, слывущих искусными лекарями переломов у лошадей.

Местность становилась всё более и более обжитой. Кроме паломников мусульман, спешивших попасть на юг до начала снежных заносов на перевалах, тут и там виднелись небольшие группы киргизских мужчин и женщин. Ячменные поля располагались террасами по обоим берегам реки, и наши голодные животные получили свою дневную порцию корма. К вечеру из-за горного хребта в направлении севера выползли тяжёлые пыльные тучи и обрушились на равнину. Мы приближались к огромной пустыне Центральной Азии, и каждый порыв ветра приносил пыль с её песчаных просторов.

6 октября. Продолжали идти по долине реки Каракаш. Местность вновь становилась всё более пустынной; по обеим сторонам речного ущелья теснились суровые песчаниковые скалы. Мы миновали большое киргизское кладбище, состоящее из величественных мазаров, архитектура которых отвечала подлинному иранскому стилю, и из обычных каменных гробниц с высокими шестами, увенчанными чёрными лошадиными и ячьими хвостами, непременным атрибутом мусульманских захоронений в Китайском Туркестане.

Проехав семь миль, мы увидели на горном склоне множество выдолбленных пещер. Говорят, что местные киргизы используют их зимой в качестве жилищ и кладовых. Эти сооружения поразительно напоминают буддийские пещерные монастыри Китайского Туркестана.

Трудная каменистая дорога привела нас к перевалу Санджу. Речное ущелье значительно сузилось; некоторое время тропа бежала вдоль реки, а затем свернула в сторону, где находилась долина, покрытая гигантскими валунами и обломками горных пород. Это и было подножие перевала Санджу. Здесь мы поставили палатки для ночлега, но из-за неровностей почвы спали плохо. Ко всему прочему вечером пошёл густой мокрый снег, а яки пришли только ночью и в непроглядной тьме едва не разнесли наш лагерь. Киргизы-погонщики не знали точно месторасположения стоянки и гнали животных прямо на палатки. Нам пришлось защищать свои жилища, а перепуганные яки, пронесясь через лагерь, умчались в горы, откуда их потом с трудом удалось вернуть.

7 октября. Развьюченных лошадей угнали ещё до рассвета для того, что-бы они прошли перевал раньше яков. За ними последовали и мы верхом на мохнатых рогачах. Подъём оказался очень крутым, а в некоторых местах тропа была покрыта тонкой коркой льда и петляла из стороны в сторону. Зимой, должно быть, переход через перевал очень опасен из-за снежных лавин и камнепадов. Восхождение заняло около трёх часов. Тропа шла среди острых скалистых уступов, а на самой вершине зияла широкая и глубокая расщелина, через которую животным пришлось прыгать. Здесь один из наших спутников свалился с яка и повредил ногу.

Пологий спуск с перевала привёл караван в широкую долину, окружённую травянистыми холмами. Это было типичное высокогорное пастбище кочевников; повсюду виднелись киргизские кишлаки. Теперь мы ехали в сопровождении местного киргизского старейшины - бравого сорокалетнего мужчины в большой меховой шапке и с мушкетом. Продолжив путешествие вдоль берега горной речушки, мы вскоре въехали в киргизский стан. Юрты кочевников, сделанные из белого и светло-серого войлока, выглядели очень приветливо; большая толпа людей встречала нас. Мы разбили лагерь невдалеке от аила и обошли юрты кочевников. Хозяева были необычайно гостеприимны и угощали нас сочными дынями, вкус которых мы позабыли за время нашего путешествия. Женщины и дети были опрятно одеты; ковры и вышивка искусно украшали интерьеры войлочных юрт. В некоторых из них стояли огромные, богато украшенные сундуки из Андижана. Нас поразила зажиточность здешних кочевников, которой они превосходили своих собратьев с монгольского Алтая и горной Джунгарии.

Долина казалась живой из-за пасущегося скота и скачущих всадников, возвещающих о приезде чужаков. Киргизские женщины окружили госпожу Рерих, дивясь её костюму. Это была дружелюбная толпа, в которой высокие белые головные уборы то и дело вздрагивали от изумления нашим походным снаряжением. Местные киргизы разводят главным образом яков и овец. Лошадей здесь сравнительно мало, а верблюды встречаются ещё реже. Те же, что паслись на горных склонах, принадлежали богатым яркендским и хотанским торговцам.

8 октября. Дорога вела вниз по течению горной речки Санджу-су и пересекала её несколько раз. Пройти по тропе можно только зимой или поздней осенью. Летом же, когда река переполняется водой, караванщики пользуются другим маршрутом, проходящим через гребень горной гряды к западу от речной долины и невысокий перевал. Идти долиной было намного легче, и после пологого спуска дорога привела нас в оазис Санджу.

Нам повстречались несколько верблюжьих караванов, медленно преодолевающих подъём, - один из этапов на их долгом и трудном пути к центру горной страны. После шестичасового перехода мы разбили лагерь недалеко от одинокой киргизской юрты. Хозяин принёс молоко и изюм и старался оказать нам посильную помощь. Поблизости зеленели заросли ивы; у подножия холмов пасся большой табун лошадей. На севере пыльный туман скрывал равнины Туркестана - "страну шести городов", или Алтин-шар.

Местные киргизы подчинялись начальнику Гумского округа, а в Санджу-базаре, самом населённом пункте оазиса Санджу, находился таможенный чиновник, следивший за торговыми караванами на санджуском пути. Они были единственными китайскими чиновниками в данном округе, и все важные дела обычно отсылались к начальнику Гумы, подчиняющемуся губернатору (таои-ню) Хотана, должность которого была введена совсем недавно.

Два сопровождавших нас киргиза оказались людьми весьма порядочными и постарались обеспечить нас топливом, а караван кормом. Мы интересовались у местных жителей, есть ли в окрестностях гор какие-либо разрушенные памятники старины (конешахры): пещеры или древние захоронения - мазары. Все мы слышали о разрушенных городах пустыни Такла-Макан и о богатых находках сэра Аурела Стейна поблизости от Хотана и на востоке оазиса. Однако ничего не было известно о находках в горах севернее перевала Санджу. Единственной старинной находкой были китайские медные монеты, ввозимые из центральной части страны.

9 октября экспедиция подошла к первой деревушке оазиса Санджу, за которым лежали пустыни Туркестана. Ущелье, по которому текла река, расширилось; высокие скалистые горы перешли в низкие волнообразные холмы, уходившие далеко на север, где над горизонтом никогда не рассеивается пыльная мгла. Мы смотрели на юг, в сторону зубчатых вершин, и прощались с царством гор. Они вздымались, сверкая снегами, а тёмные скалы были окутаны всё той же пыльной пеленой.

С приближением к оазису становилось всё жарче и жарче, и наши крепкие ладакцы спустили до пояса свои тяжёлые овчинные тулупы. Словно почувствовав впереди себя оазис, люди и животные ускорили шаг, двигаясь по покрытой лессом дороге. Неожиданно вдали показались непонятные тёмные пятна, мерцавшие в зыбком воздухе пустыни. Были ли это деревья или кусты? Ладакцы, шедшие впереди, закричали: "Джа-па, джа-па! - Тополя, тополя!" Это были действительно тополя, целая роща у обочины дороги.

НАСКАЛЬНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ
Перед рощей мы увидели огромный валун с любопытными рисунками, привлекшими наше внимание. На камне были высечены изображения козлов, лучников и хороводов танцующих людей. Подобные наскальные рисунки встречаются в Кхалаце и в других местах Западного Тибета. Доктор Франке отмечал их ритуальное значение в древнем тибетском обычае поклонения силам природы. Трудно точно датировать эти рисунки, потому что их высекают на камнях и по сей день. Вероятно, они довольно широко распространены по всему Западному Тибету и прилегающим к нему районам и сделаны либо в древности, либо сравнительно недавно. Поверхность валуна была выветренной, и казалось, что изображения очень старые. Наши ладакцы ничего не знали об этом камне, хотя многие из них бывали здесь и раньше. По-видимому, они просто его не замечали. Они говорили нам, что подобные камни с изображениями встречаются в Тибете повсеместно. Интересно отметить, что горные козлы почитались древними монголами и играли важную роль в культе огня. Такие камни, разбросанные по всей Центральной Азии, скорее всего являются памятниками старины и связаны с древними формами шаманизма, повсеместно распространённого в высокогорных районах Азии.

Мы уже готовились к привалу, как вдруг увидели нескольких всадников, скачущих в нашем направлении. Это были санджуские аксакалы с даргой (или йя-йех) Гумского магистрата. Они спешились и, тряхнув бородами по туркестанскому обычаю, поздравили нас с благополучным прибытием, а затем предложили проехать в рощу, где уже было приготовлено угощение - дастар-хан. На красивом цветном войлоке - нимдахе было выставлено всё, чем богат край. Издалека дастархан напоминал натюрморт, написанный французским импрессионистом. Здесь покоились горы дынь и абрикосов, сочные груши соседствовали с красными и голубыми яйцами, жареными цыплятами и бараниной. Были также предложены туркестанские хлеб и чай.
Нам предстояло отведать всего этого, и степенные хозяева в тёмно-синих и зелёных чапанах выстроились перед нами в почётный полукруг. Дарга вручил нам большую красную визитную карточку гумского амбаня.
Начальник приказал ему сопровождать экспедицию до Хотана и следить за тем, чтобы на южном караванном пути местные власти встречали нас подобающе. Этот дарга - тюрк, служил в местном гарнизоне и носил старомодную форму китайских императорских войск - широкую чёрную блузу с огромными красными иероглифами: на груди - "Синьцзян сен", или "Новое владение", а на спине - "Гума".

После часовой остановки мы продолжили путь по пологому склону долины. Повсюду виднелись тополиные рощи и абрикосовые сады; на возделанных полях зеленели пшеница и ячмень; земля орошалась многочисленными каналами; местность напоминала цветущий сельскохозяйственный оазис. В густой роще, где рядом с тополями и ивами росли фруктовые деревья, показалась уютная деревушка. Здесь нас ожидала толпа мужчин и женщин в ярких одеждах. Для экспедиции был отведён большой тенистый сад (баг). Мы поставили под деревьями палатки и впервые за многие недели с удовольствием прошлись по мягкой траве. В саду собрались любопытствующие деревенские жители, но вели они себя сдержанно, никто не осмеливался заглянуть внутрь палаток. Мы подарили старейшине часы, и старик, просияв от радости, тут же отблагодарил нас сочными дынями, персиками и грушами.

10 октября. На следующее утро караван двигался по густо населённой местности. Река, прорезав несколько широких и глубоких русел в мягком лёссе, разветвлялась. Повсюду зеленели ухоженные поля и сады. Низкие холмистые отроги, возвышающиеся над рекой, тянулись до огромной пустыни, к северу от оазиса.

Проезжая через тенистые деревушки, мы обратили внимание на относительную зажиточность местного населения. Тут не было ни китайских чиновников, ни китайских торговцев. В одном из таких гостеприимных селений нас снова ожидал дастархан, устроенный бывшим андижанским аксакалом, потерявшим свой пост в связи с политическими событиями на родине. Отдыхая в прохладе его сада, мы наслаждались превосходными персиками. Хозяин, высокий, опрятный, со спокойными приятными манерами, рассказывал нам об экспедиции Рузвельта, проследовавшей этой же дорогой в Яркенд и Кашгар. Проведя не без удовольствия несколько часов в деревне, мы двинулись дальше. Кавалькада беков и аксакалов довольно долго сопровождала нас. У наших лошадей, вкусивших вчера свежей люцерны и зерна, поднялось настроение, и они бодро вздымали клубы пыли, в которой можно было задохнуться. Через несколько часов мы въехали на большой базар деревушки Санджу, с несколькими китайскими лавками, в которых томились бледные сыновья великой дальневосточной страны. Стояла ужасная жара. Базарная площадь была завешана циновками, которые препятствовали проникновению солнечных лучей и затеняли улицы.

В самом центре селения, на квадратной площадке, нас снова ждало угощение. Мы предпочли бы сад на окраине деревни, но не смогли отказаться. Громкое позвякивание колокольчика возвестило о прибытии китайского таможенного чиновника - бледнолицего молодого человека в голубом шёлковом халате и чёрной тюбетейке. Он спрыгнул с гарцующего коня цвета стали, уселся перед нашими палатками и что-то долго говорил, покуривая сигарету. Наш китайский переводчик, верный древним обычаям Китая, решил, что он плохо воспитан, и шепнул мне: "Обратите внимание на его манеры". Китаец расспрашивал нас о путешествии и советовал идти сначала в Кашгар. По его словам, таотай имел большой опыт общения с европейцами, а Хотан - замечательное место, но новый правитель Ма -тяжёлый человек, и его лучше избегать.

Мы оценили совет этого дружелюбного молодого человека только после конфликта с жестоким губернатором Хотана Ма Шао-ву. Китайский чиновник пригласил нас отобедать в его ямене и уехал. Профессор Рерих и г-жа Рерих предпочли остаться в лагере, поэтому на званый обед пришлось отправиться мне вместе с переводчиком г-ном Цаем. Хотя до яменя было каких-нибудь пятьсот ярдов, тем не менее Цай настоял, чтобы мы ехали верхом. Что поделаешь, таков этикет! Во время обеда я расспрашивал чиновника, есть ли в окрестностях Санджу развалины города. Он сказал, что все древности вывезены европейскими исследователями, и на рынке уже много лет ничего не появлялось. Глиняные изображения можно найти лишь в Зангуйе, но ничего по-настоящему интересного нет. Профессия такламанчи, или людей, занимающихся поисками сокровищ в песках пустыни Такла-Макан, очень редкая - мало кто отваживается вести раскопки в песчаных дюнах. Китаец рассказал нам об исследованиях в Кашгаре доктора Ле Кока, о том, как его помощник спустился на канате в пещерный храм Учмургана.
Рассказы о европейцах-исследователях - обычная тема разговора за обедом. Однако было уже поздно, и, поблагодарив чиновника за гостеприимство, мы поспешили в лагерь, чтобы успеть приготовиться к завтрашнему отъезду.

11 октября. Оставив позади Санджу-базар, мы вышли на обширное плато, и перед нами открылись просторы южной границы Такла-Макана - безбрежной и выжженной солнцем пустыни. На северо-восток вела хорошо протоптанная караванами тропа. Равнина казалась совершенно безжизненной, как вдруг вдали появился одинокий всадник. Он спешился, стреножил лошадь и положил на раскалённый песок белый войлок, а сверху - несколько дынь. Всадник оказался бедным путешественником, который счёл своим долгом поприветствовать гостей из других стран. Мы слезли с лошадей и с удовольствием отведали его дынь, приятно освежавших в палящий полдень. В свою очередь мы преподнесли ему охотничий нож.

Весь день мы шли по песчаной и каменистой равнине. Лёгкие туманные силуэты гор на юге возвещали о великой горной стране Куньлуня. На закате подошли к пыльной и грязной деревушке Зангуйе и сразу заметили разницу между жизнью в оазисе и пустыне. Позади остались опрятные деревушки верхнего Санджу с их нарядными и зажиточными селянами. Здесь же, в Зангуйе, всё было пропитано пылью, а жители напоминали нищих. Нам предложили дастархан, и мы поставили палатки в пыльном фруктовом саду.
Лошади Омар-хана находились в таком плохом состоянии, что для доставки грузов в Хотан надо было нанимать верблюдов.

12 октября. Утро выдалось очень жарким, а впереди - долгий и утомительный переход в Пиалму. Наши предшественники немало писали о трудностях путешествия в древнее царство нефрита. К экспедиции присоединился китайский капитан, ехавший в отпуск в далекий Ланьчжоу в Кансу. Его сопровождал денщик, присматривавший за огромными седельными вьюками - настоящим бедствием караванов, так как они причиняют увечья лошадям и якам. Капитан рассказывал нам о библиотеке Дунь-Хуана, о сказочных дворцах около Аксу, о генерале Аненкове и его казаках и о тибетских племенах возле Синин-фу. Устав от разговора, мы замолкли, а наш неутомимый попутчик начал петь китайские баллады, но как?! Резкие странные звуки, дикие восклицания заставили зафыркать даже лошадей, а моя серая настойчиво пыталась отойти от завывающего всадника. Ранее мне приходилось слышать китайские песни, и я даже научился оценивать некоторые древние религиозные напевы, но завывания капитана были какой-то безжалостной пародией на них. Даже Цай качал головой и выглядел подавленным. Позднее он признался, что поющий капитан вызывал у него отвращение.

Мы ехали на протяжении десяти часов, солнце буквально испепелило пустынную дорогу. Поздно вечером караван достиг деревни Пиалма, где и расположился в отведённом для него саду.

Ранним утром 13 октября мы отправились из Пиалмы в Зава Курган. Дорога была очень тяжёлая и проходила через пояса песчаных дюн. Первые два часа мы шли по широкой каменистой равнине; в чистом предрассветном воздухе ясно просматривались снежные вершины Куньлуня. Вскоре и на другой стороне дороги появились дюны и осложнили путь людям и животным.

Нам повстречалось несколько семей китайских солдат, направлявшихся в Яркенд. Мужчины шли пешком с огромными тюками за спиной, женщины и дети ехали на маленьких осликах.

Перед Зава Курганом мы увидели зелёные островки пастбищ и участков возделанной земли. А среди барханов над нами неожиданно появилась стая голубей, летящих на восток. Двухмильный переход привёл нас к мазару, к месту поклонения на хотанской дороге, известному как Каптар-мазар, или "Голубиный храм". В деревянных домиках во дворе гнездятся тысячи голубей. По преданию, все они произошли от пары птиц, чудесным образом появившихся из сердца имама Шахид Падшаха, погибшего здесь во время битвы. Говорят, что эти голуби сопровождают заблудившихся в пустыне путешественников. За голубями присматривал старик, у которого мы купили несколько фунтов зерна для птиц. Этот благочестивый акт совершается всеми путниками на хотанском пути.

Зава Курган - самое западное поселение в хотанском оазисе. Мы расположились в небольшом саду около постоялого двора, и здесь у нас случилось несчастье - мы потеряли преданного пса Амдонга. Пёс не вынес жары пустыни, один из ладакцев принёс его в лагерь бездыханным.

14 октября. Дорога из Завы в Хотан проходит по возделанной земле. Повсюду - деревни, фермы и мазары. Мы миновали несколько базаров с китайскими воротами, на которых красовались надписи, восхваляющие деятельность прежних властей Хотана. К городу вела тополиная аллея. При въезде в ворота китайского города, или Хань-чена, нас окружила крикливая толпа китайских солдат и торговцев, бегущих за нашими лошадьми. Повсюду можно было видеть солдат с красными и жёлтыми погонами, особенно много околачивалось их на базарах. Говорили, что Ма таджэнь - большой поклонник военного искусства.

Нас встретил мелкий чиновник из губернаторского яменя и провёл экспедицию в сад с китайскими павильонами, когда-то принадлежавший разбогатевшему за счёт "трудов праведных" члену городского магистрата.
Сад был маленький и пыльный, к тому же находился в самом центре скверно пахнущего китайского города. Мы выразили желание расположиться где-нибудь в другом месте, и нас тут же перевели в ухоженный сад Бадруддин-хана - афганского аксакала индийских торговцев и старого друга и помощника сэра Аурела Стейна. Пожилой аксакал предложил нам чай, и мы приятно провели время в кругу его многочисленного семейства, слушая рассказы о древностях Хотана и о новых раскопках в его окрестностях. В доме Бадруддин-хана имелась небольшая коллекция антиквариата, и он пообещал нам при случае показать её.

Экспедиция расположилась в саду, но плотная толпа, состоящая из трёхсот китайцев и тюрков, мешала ставить палатки. Всем хотелось посмотреть на нашего огромного пса Тумбала. Чтобы пёс остался живым во время перехода по знойной пустыне, мы посадили его в повозку и привязали на цепь. Четверо ладакцев доставили Тумбала в город. Появление чёрного пса привело хотанский базар в смятение: женщины начали кричать, магазины позакрывались, все были уверены, что иностранцы привезли с собой большого чёрного медведя. Губернатор Хотана даже прислал к нам своего личного секретаря с визитной карточкой, чтобы навести справки. Огромная толпа наседала на нас со всех сторон, поэтому наши вьючные лошади и погонщики никак не могли пробиться за ограждение. Успокоив секретаря, я отправил гонца к коменданту хотанского гарнизона с просьбой прислать двух или трёх солдат, чтобы освободить сад от толпы. Вскоре появились солдаты, вооружённые винтовками системы Маузера старого образца, но все их старания оказались тщетными. Толпа увеличилась вдвое; потребовалось подкрепление, которое с трудом проникло в сад через узкие ворота. Нашему молодому ладакскому караван-баши вдруг пришла в голову великолепная мысль, и он громко крикнул: "Собака сорвалась с цепи!" Эти слова произвели магическое действие. Люди в панике бросились врассыпную, и через несколько мгновений исчезли все, даже личный секретарь хотанского губернатора, хотя нам хотелось, чтобы он остался. Мы пытались удержать солдат, но и они улетучились вместе с толпой, бросив винтовки у ворот сада.

Чтобы предотвратить повторное вторжение, пришлось поставить у ворот двух ладакцев. Наша первая ночь в Хотане была не из приятных. Липкий воздух и запахи, наполнявшие город, доставляли много неудобств.
*****************************

III.
ХОТАН

Трудно было поверить, что мы находимся в Хотане - древнем царстве нефрита и одном из самых цветущих оазисов китайской провинции Синьцзян. Современный город с крытыми базарами и пыльными улочками скрывал облик древнего Хотана, бывшего когда-то очагом буддийского учения и крупнейшим средоточием торговли Центральной Азии.

В древних китайских анналах город известен под именем Юйтьена; местное название его Кустана, или в китайской транскрипции - Чьиу-са-тан-на (а в другой транскрипции - Чьиу-тан).

Аурел Стейн во время своих археологических экспедиций в Хотан и его окрестности обнаружил массу табличек с надписями на кхарошти - индийской письменности, распространённой в Северо-Западной Индии в начале нашей эры. Эти документы помогают лучше понять прошлое великого торгового центра на южном караванном пути, связывающие Хотан с далёким Дунь-Хуаном и Внутренним Китаем.

В домусульманский период истории Центральной Азии Хотан был населён иранцами, говорившими на диалекте, условно названном восточно-иранским.

В древнем Хотане и других оазисах на торговом пути находились большие колонии индийских купцов, ведших значительную торговлю с Северо-Западной Индией. Возможно, именно эти колонии и ввели алфавит кхарошти.
В то время население Хотана исповедовало махаянистскую форму буддизма. Китайские паломники, пренебрегавшие опасностями скитаний по центральноазиатским пустыням ради приобщения к индийской мудрости, оставили потомкам подробные сведения о процветании буддизма в Хотанском царстве и о поразительном религиозном рвении его монархов.

Мусульманские источники мало сообщают о средневековом Хотане. По-видимому, Хотан оставался буддийским даже после мусульманского завоевания около 1000 года. Мусульманский автор Гардизи сообщает, что население Хотана исповедовало буддизм, но он упоминает также о кладбище мусульман на севере Хотана и о двух христианских церквах в самом городе (однако до сих пор в Хотане не найдено ни манихейских, ни христианских реликвий).

Ибн ал-Атхир говорит о Кадыр-хане Юсуфе, умершем в 1032 году как о мусульманском завоевателе Хотана.

В период с Х по XII столетие в Хотане властвовали Илек-ханы и Кара-китаи. В XIII веке древнее царство присягнуло на верность Китаю и продолжало полусамостоятельное существование под властью Китая до XVIII столетия, когда оно стало частью государства ходжей (святых). После ходжей пришли джунгарские монголы, удерживавшие Хотан до 1758 года, когда ойротская держава распалась под решительными ударами войск китайского императора. С этого времени Хотан находился под китайским контролем, за исключением короткого периода, начавшегося с 1863-1864 гг., когда оазис был завоеван Якуб-беком. После его насильственной смерти в 1877 году Хотан снова оказался во власти Китая и находится под его владычеством по настоящее время. Таковы важнейшие исторические вехи в жизни знаменитого оазиса.

На расстоянии пяти милей к западу от современного города лежат развалины домусульманского города. Сэр Аурел Стейн собрал там интересную коллекцию древних вещиц и монет. Непреодолимое препятствие для систематических археологических раскопок в том, что древний город частично покрыт современными постройками и мусульманскими кладбищами, тревожить которые нельзя.

Случающиеся временами оползни открывают взору терракотовые фигурки и массу древних монет, обычно попадающих в руки местных искателей сокровищ. За последние годы археологические находки были весьма незначительны. Местные жители легко научились подделывать терракотовые изображения ступ и даже животных, и на хотанском рынке можно увидеть немало таких подделок. Сейчас профессия искателя сокровищ почти исчезла, и только отдельные лица отваживаются посещать пустынные районы. Некоторые местные знаменитости, знающие толк в подлинных антикварных вещах, собирают обширные коллекции с одной целью - продать их богатым иностранцам. Говорят, одну из таких коллекций приобрело Индийское археологическое общество. В таких случаях цена обычно очень высока и считается, что коллекция гарантирована Индийским Археологическим Департаментом. Во время нашего пребывания в Хотане ветеран индийских аксакалов, Бадруддин-хан, бывший помощник сэра Аурела Стейна, показал нам большую коллекцию древностей, собранную им и его помощниками в Йоткане, Раваке, Ние, мазаре имама Джафара Садыка и далеком Миране. Все эти места были исследованы сэром Аурелом Стейном.
Коллекция Бадруддин-хана состояла из хорошо сохранившихся гипсовых головок Будды, кувшинов с ручками, украшенных головами людей и животных, фрагментов фресок, предметов из глины, таких, как молитвенные ступы, жертвенные светильники, фигурки животных и т.п. Здесь же было несколько деревянных табличек с надписями на кхарошти, порванные фрагменты текста на восточно-иранском языке, обрывки текста с тибетскими письменами, найденные в Миране, в основном содержащие приказы об отпусках солдат тибетского гарнизона. (Любопытная деталь - многократно употребляется слово "дпа-о", означающее "солдат"; в современном языке его значение сузилось до значения "герой").

У Бадруддин-хана была также солидная рукопись в переплёте, испещрённая центральноазиатскими наклонными письменами, которую привезли из местности, расположенной между Аксу и Куча.

Всё это представляло, конечно, большой научный интерес, но цена, запрошенная за собрание древностей, оказалась чрезмерной и уговоры снизить её ни к чему не привели. Стеснённость в серебряных и бумажных деньгах, затруднения в получении переводов и периодически возникавшие трения с местными властями заставили нас отказаться от приобретения этого материала. Впоследствии я узнал, что коллекцию купили какие-то путешественники, побывавшие в Хотане уже после нашего отъезда.

В современном оазисе Хотан живёт около 150000 человек, в том числе и большая колония китайских чиновников с семьями, торговцы и солдаты.
Город состоит из двух частей: Конешара, или Древнего города, где живут мусульмане, и Янгишара, или Нового города, называемого также Ханьчьен.
Последний является китайским городом и обнесён стеной, возведённой в 1883 году. На протяжении всей своей истории Хотан был важным торговым центром на древнем шелковом пути, а искусство хотанских ремесленников славится и поныне. Хотанские шелка, ковры, войлок, шерсть, меха и нефрит пользуются огромным спросом и высоко котируются в Центральной Азии, Индии и далёком Китае. До революции 1917 года значительная торговля этими товарами велась также и с Россией через пограничный пост Иркештам.

Производство хотанского шёлка определяет состояние экономики страны; хотанские шёлковые изделия продаются на всех рынках Китайского Туркестана. Несколько лет назад они в значительных количествах поставлялись в Русский Туркестан. Помимо шёлковых изделий Хотан производит также хлопчатобумажные ткани, экспортируемые в больших количествах. На хотанских шёлковых и хлопчатобумажных фабриках заняты в основном женщины и дети. Мы слышали о нескольких крупных купцах, на фабриках которых работали около двухсот девочек. Умеренная форма рабства до сих пор остаётся отличительной чертой местной жизни.
Родителям ничего не остаётся делать, как продавать своих дочерей и сыновей в зажиточные семьи, где о них позаботятся. Многие становятся рабами из-за долгов. Обычно за четырнадцатилетнюю девочку дают от пятнадцати до тридцати мексиканских долларов. А четырёхлетнего ребенка часто продают за два доллара. Мусульманские купцы регулярно приезжают в провинцию Кансу, где покупают пятилетних детей и вывозят их в Туркестан для продажи в семьи. Пересекая провинцию Кансу, мы встретили группу мальчиков и девочек младше пяти лет, которых продали богатому мусульманскому купцу.

Кроме шёлка и хлопчатобумажных тканей Хотан производит много ковров. Однако древнее искусство ткачества ковров давно забыто, и современные фабрики специализируются на имитациях под китайские и древне-персидские ковры. Хотанские ковры встречаются в Центральной Азии повсюду.
Киргизские и торгутские племена из Джунгарии и Карашара наносят ежегодные визиты в Хотан и увозят значительную часть производимых там ковров, которые используются для убранства юрт и монастырей.

В последние годы пользуются спросом хотанский войлок, который выделывается на протяжении всего южного торгового пути между Яркендом и Хотаном. Однако несомненно то, что центром их изготовления является Хотан. Эти войлоки очень пёстро раскрашены и имеют броский рисунок.
Основная торговля ими ведётся с Индией, где спрос на них непрерывно растёт как для индийской торговли, так и для иностранной. В Китайском Туркестане также ценятся хотанские овчины, из которых обычно шьют тулупы и зимние шапки. Шкуры эти прекрасно выдублены и не уступают меховой продукции Кашгара, Аксу и Куча.

Нынешнее производство нефрита весьма незначительно. Торговля была подорвана во времена правления Ма Фу-сина, титая Кашгара, который приказал вывезти опытных мастеров-резчиков по нефриту из Хотана в Кашгар.

Важную роль в Хотанском оазисе играет сельское хозяйство. Поля хорошо орошаются, а лёссовые наносы оказывают большую поддержку земледелию.
Здесь широко возделываются такие сельскохозяйственные культуры, как пшеница, кукуруза, ячмень и рис. Кроме того, оазис славится плодовыми садами, где в изобилии вызревают яблоки, груши, абрикосы, персики, виноград.

Для путника, привыкшего к богатству красок горных ландшафтов, современный Хотан кажется непривлекательным. Часами вы едете по пыльным улицам, обрамленным тополями. С обеих сторон тянутся полуразвалившиеся глиняные строения - усадьбы типа ферм, мазары или захоронения, придорожные мечети, нескончаемые кирпичные стены, огораживающие участки невозделанной земли. Крытые городские базары распространяют дурной запах, и только исключительно сухой климат предотвращает возникновение эпиде-мий. Базарные ряды узки и всегда запружены лотками с фруктами. Тут же, в толпе, бродят разносчики.
Большинство лавок открыты, и товары выложены на прилавках.
Многочисленными лавками управляют женщины, торгуя от имени своих мужей.

В часы базарного столпотворения почти невозможно пробраться по улицам, запруженным людьми. Караваны лошадей, мулов, ослов и верблюдов могут подолгу загораживать дорогу, а когда два каравана столкнутся в каком-нибудь узком месте, то поднимается невообразимый гвалт. Местная манера проходить через толпу - пробивать себе дорогу, и этот метод широко используется китайскими солдатами. Временами слышишь крики и видишь людей, разбегающихся в разные стороны и переворачивающих прилавки. А ещё через мгновение в толпу врезается повозка, путь для которой прокладывают несколько конных солдат длинными кнутами. Удивительно, что никто не возражает против подобного обращения, принимая его как одну из прерогатив власти.

Вечером базары красочно освещаются масляными светильниками и бумажными китайскими фонарями, создавая очень живописную картину.

Что касается общественной жизни Хотана, то достаточно сказать, что со времён Марко Поло она почти не претерпела изменений. Сведения, оставленные великим венецианцем, и по сей день верно отражают образ жизни и обычаи хотанцев.

Наше пребывание в Хотане началось по-деловому: надо было нанести визит губернатору (таотаю), сходить в амбань, или магистрат, и сходить к тунг-лингу - офицеру, командовавшему хотанским гарнизоном. Мы начали визиты рано утром первого дня пребывания в Хотане. Сначала отправились в ямень таотая. Профессор Рерих и я ехали верхом в сопровождении нашего китайского переводчика, а несколько беков, или старшин, с китайскими солдатами прокладывали впереди путь по узким улицам мусульманской части города. При нашем появлении сразу же образовалась толпа, которая следовала за нами до ворот резиденции губернатора. По обеим сторонам массивных входных ворот выстроился отряд пехотинцев. Солдаты в тёмно-серых мундирах с красными погонами отдали честь. Затем они, опережая нас, бросились к следующим воротам и снова отдали честь. Эта церемония была проделана около каждых из трёх ворот яменя. Таотай приветствовал нас во дворе своей резиденции.

Ма Шао-ву, завоеватель Кашгара и убийца титая, был невысокого роста, с орлиными чертами лица и вежливыми, спокойными манерами. После обычных церемониальных вопросов о здоровье и дороге он предложил нам пройти в просторную комнату для приёма. Мы сели вокруг столика, на котором был сервирован чай, тогда как подчинённые оставались стоять всё время.

Комната была обставлена странным и нелепым образом в полукитайском, полуевропейском стиле. В углу стояла обычная китайская кровать. В комнате было много оружия, присутствие которого свидетельствовало о воинственных наклонностях губернатора. На стенах висели немецкие маузеры в деревянных кобурах и казацкие сабли. В одном из углов комнаты было выставлено множество наручных часов. Это была уникальная коллекция, собранная губернатором у русских беженцев в то время, когда он командовал гарнизоном в Учтурфане, городе на русско-туркестанской границе.

За спиной каждого из нас стоял телохранитель губернатора, вооружённый саблей, двумя маузерами и опоясанный тяжёлым патронташем. В дверях теснилась любопытная толпа тюркских аксакалов и помощников таотая.
Губернатор произнёс краткое приветствие. Он сказал, что рад оказать честь таким видным иностранцам, как мы. Он выразил надежду, что наше пребывание в Хотане будет длительным, где мы отдохнём после всех трудностей тяжёлого пути через Каракорум. Он обещал всемерно содействовать экспедиции, и, по его словам, сам проявлял большой интерес к прошлому Хотана. Он слышал о замечательной работе, проделанной в этом районе Аурелом Стейном, отсюда его желание - всячески помогать иностранным учёным в их исследованиях. Во время этого краткого обращения, пересыпанного изысканными выражениями, я имел возможность рассмотреть губернатора и припомнить недавние события в его беспокойной жизни.

Ма Шао-ву принадлежал к известной семье китайских мусульман. Его отец когда-то был заместителем правителя провинции Юньнань и погиб во время восстания против китайского владычества. Настоящий губернатор Хотана провёл молодость в далёкой Юньнани, потом был изгнан в знойные пустыни Западного Кансу и Синьцзяна. Из этой семьи вышли несколько выдающихся личностей, занимавших высокие должности в провинциальной администрации.

Одним из них был Ма Фу-син - покойный кашгарский титай, а "сильный человек" Синина - генерал Ма, принадлежал к этому же роду. На протяжении многих лет нынешний губернатор Хотана командовал гарнизоном в Учтурфане. Во время этого периода глубоко укоренившаяся вражда вспыхнула между ним и его старшим родственником - титаем Кашгара.
Ма титай являлся характерной фигурой китайской администрации нового доминиона. Это был деспот, не знавший пощады ни к китайцам, ни к местным тюркам. Он выстроил себе огромный дворец в китайском городе, или кашгарском Ханьчьене, и владел несколькими летними резиденциями в окрестностях Кашгара. Он построил мосты и дороги и посадил вдоль них деревья. Местному жителю, который осмеливался задеть дерево своей повозкой, отрубали на обеих руках пальцы. Титай имел собственные предприятия вблизи Хотана, интересовался перегонкой нефти и держал большую фабрику по обработке нефрита, где работали лучшие хотанские мастера. Он безжалостным способом избавлялся от своих соперников в коммерческих делах. Несчастных вызывали во дворец губернатора и там их казнили или увечили, отрубая руки. Сейчас многие из этих жертв умерли, но некоторые всё ещё просят милостыню на кашгарских базарах, являясь свидетелями грубого деспотизма.

Титай славился своим гаремом, в котором было пятьдесят жён. Любая хорошенькая крестьянская девушка жила под постоянной угрозой быть вырванной из своей семьи и попасть во дворец губернатора. Когда титай уставал от своих жён, он обычно дарил их друзьям и офицерам, отличавшимся у него на службе. Он был известен своими необузданными развлечениями и особенно пристрастием к крепкой китайской водке, которую всегда пил за обедом.

В течение нескольких лет, предшествовавших его падению в 1924 году, он лелеял надежду стать независимым правителем Кашгара, и его отношения с Янь Цен-синем, генерал-губернатором провинции Синьцзян, были очень напряжёнными.

В 1924 году нависла, опасность войны. Прошли слухи, что титай замышляет восстание против генерал-губернатора, и провинциальное правительство решило положить конец его опасной деятельности. В Урумчи была собрана большая сила - около 18000 всадников и пехотинцев, а командование возложили на Эрх таоиня из Аксу, одного из самых способных областных начальников Синьцзяна. Войско двинулось на Кашгар в феврале 1924 года, однако не следует думать, что в сражении принимали участие все 18000 человек. Такое большое число отрядов несомненно числилось только на бумаге, и войско, прибывшее в Кашгар, состояло только из 500 человек. У властей Синьцзяна есть любопытный способ подсчитывать свои военные силы. Количество солдат определяют не по числу сабель или штыков, а по количеству фуражек. Многие из командиров полков имеют в подчинении солдат только на бумаге. У них нет солдат, но есть для них фуражки. И эти фуражки подсчитываются и фигурируют в официальных отчётах.

Ма Шао-ву, командовавший гарнизоном в Учтурфане, решил обратиться к генерал-губернатору за разрешением принять участие в военной экспедиции.
С этой целью он покрыл расстояние от Учтурфана до Урумчи, столицы провинции, в поразительно короткий срок - за семь дней. Просьба его была удовлетворена, и он поспешил назад, чтобы возглавить авангард экспедиционных войск. Окольными путями, через горы, шёл отряд Ма Шао-ву и 1 июня 1924 года занял Кашгар. Солдаты титая не были готовы к отражению нападения и оказали незначительное сопротивление. Ханьчьенг был быстро занят, и солдаты Ма Шао-ву обрушились на дворец титая. Сын титая, занимавший пост хсиех-тая, сражался храбро и пал во дворе своей цитадели. Говорят, что пожилой диктатор упорно сопротивлялся, но в конце концов был обезоружен и арестован в одной из комнат. Во время боя он был ранен штыком в правую руку. Пленника вывели через главные ворота крепости и там распяли на деревянном кресте. Ма Шао-ву лично командовал карательным отрядом.

По словам очевидцев, торжествующий Ма Шао-ву приблизился к распятому титаю и закричал: "Ты узнаёшь меня, Ма Фу-син?" - "Ма Шао-ву", - простонал раненый титай. После этого весьма краткого диалога Ма Шао-ву выстрелил в титая из револьвера. Хлынувшая из раны кровь забрызгала одежду победителя, что у китайцев считается плохим предзнаменованием. Возбуждённые солдаты стали стрелять в титая без приказа своего командира, стоявшего между ними и раненым, и чуть было не убили его самого.

В течение нескольких дней труп наместника был выставлен для глумления. Тысячи людей стекались сюда, чтобы отомстить за себя. Они плевали в лицо мертвеца, рвали его бороду и швыряли в него мусор и камни. После этого тело исчезло, и дальнейшая судьба его неизвестна.

Ма Шао-ву стал хозяином города, и иностранцы говорят, что он с помощью ряда суровых мер восстановил порядок и покончил с разбоем. Очевидно, самым заветным желанием Ма Шао-ву было править в Кашгаре титаем, но генерал-губернатор провинции сознавал опасность возвышения этого офицера и решил сослать его в более отдалённый район. В результате в Хотане создали местное самоуправление, а Ма Шао-ву назначили таоинем района, простирающегося от Каргалыка до далёкого Дунь-Хуана на границе Кансу.

Эрх таоинь со своим 18000 войском никогда не доходил до Кашгара, и говорят, что между ним и Ма Шао-ву была вражда. Во время нашего пребывания в Хотане мы слышали о том, что Ма Шао-ву получил приказ отвести свои войска обратно в Урумчи, но отказался подчиниться и оставил их в Хотане, чем и объяснялось присутствие здесь множества солдат.
Такова история подвига Ма Шао-ву, благодаря которому он приобрёл известность во всей обширной провинции. Это была семейная вражда, длившаяся много лет, и последний акт драмы, видимо, ещё не сыгран. В течение всего нашего пребывания в Хотане таотай опасался выступления генерала Ма из Синина, жаждавшего отомстить за смерть своего двоюродного брата. Говорили, что в Дунь-Хуане накапливаются войска, а генерал Ма ведёт переговоры с провинциальным правительством Ланчоу о совместном наступлении на Синьцзян.

Вот всё, что мы знали о Ма Шао-ву, когда впервые встретили его в Хотане. Человек незаурядных способностей и личной отваги, но мстительный и интриган, он был изгнан в далёкий оазис, отделённый от других населённых пунктов Синьцзяна обширными пространствами пустыни.

Наша первая встреча с ним была вполне дружественной, и у нас были все основания успешного пребывания в Хотане. Мы откланялись губернатору и посетили городской магистрат, где беседовали с типичным китайским чиновником внутреннего Китая, чутко уловившим настроение губернатора и вызвавшимся всемерно содействовать экспедиции. После этого навестили тунг-линга, или коменданта гарнизона в Хотане. Это был молодой человек с приятными манерами, который во время наших последующих затруднений занимал нейтральную позицию. Повсюду нас встречали с церемониями и почётным караулом.

Проведя утро в деловых визитах, мы вернулись в лагерь. Днём к нам приехал Ма таотай в сопровождении чих-шиха, или члена городского магистрата и тунг-линга. Губернатор прибыл в закрытом экипаже зелёного цвета, отделанном изнутри фиолетовым бархатом, и запряжённом тройкой лошадей. Экипаж сопровождали на вороных конях сорок кавалеристов из личной охраны губернатора. Говорят, что таотай содержит её на собственные средства. Все кавалеристы были прекрасно вооружены и являлись верховными командующими китайской армии. Губернатор ещё раз заверил нас, что в Хотане мы можем чувствовать себя как дома.

Оставаться в саду Бадруддин-хана с большим караваном было невозможно, и мы решили подыскать для нашей штаб-квартиры более подходящее место.
Вскоре начались затруднения, вызванные, вне всяких сомнений, происками властей. Нам посчастливилось найти просторный и красивый летний дом, принадлежавший покойному афганскому аксакалу в Хотане, расположенный в трёх милях от города. Мы сразу же решили здесь обосноваться. Здание было построено в персидском стиле и пустовало после смерти владельца, так как вдова жила в городе. Мы сообщили о нашем решении местному переводчику Керим-беку, прикреплённому к экспедиции хотанскими властями. Однако он не одобрил наш выбор и намекнул, что губернатор желает, чтобы мы расположились поближе к его резиденции. Всё это было странно, и мы послали нашего китайского секретаря Цая в губернаторский ямень для выяснения вопроса. Он вскоре возвратился, сообщив, что губернатор не имеет ничего против того, что мы остановимся в летнем доме бывшего афганского аксакала и что бек неверно истолковал его распоряжение. Мы пригласили Керим-бека, чтобы обсудить детали предстоящей аренды, но он отказался от посредничества, сославшись на то, что с семьёй аксакала очень трудно иметь дело.

После этого разговора прошло несколько дней, заполненных безуспешными попытками найти какое-либо приемлемое решение. Именно в эти дни мы познакомились с местным торговцем Худай Берды-баем, ставшим нашим заботливым другом на всё время, пока у нас возникали трудности с местными властями. Дело с арендой дома принимало, по-видимому, безнадёжный оборот, и мы решили вести переговоры сами с членами семьи афганского аксакала. К великому удивлению, мы обнаружили, что им очень хотелось бы сдать дом в аренду, но кто-то просто пытался отговорить нас обосноваться там. Однако мы так и не смогли установить, кто же был этой тенью, постоянно омрачавшей дни пребывания экспедиции в Хотане. В конце концов мы подписали соглашение, внесли плату за месяц вперед и, к ужасу Керим-бека, обрели пристанище.

Обосновавшись на новом месте, мы стали обдумывать планы научных и художественных работ как в самом Хотане, так и в его окрестностях. Следовало изучить древний район Хотана - Йоткан, где время от времени оползни вскрывали разные предметы и остатки древних строений. Мы также планировали короткую экспедицию в мазар имама Джафара Садыка и в район местонахождения ступы Равак, где перемещающиеся пески открывали интересные предметы.

Нашим ладакцам, этим замечательным горцам, трудно было привыкнуть к новым условиям в Хотане, и мы решили отпустить их домой, предварительно хорошо вознаградив за усердие. Позднее мы узнали, что все они благополучно достигли Леха, но на перевале Санджу их застиг сильный снежный буран.

Кроме занятий археологией профессор Рерих намеревался продолжить работу над своими картинами у подножия гор Карангу Таг и в окрестностях Хотана. Думали мы также и о дальнейшем путешествии в Центральный Китай, и уже сейчас следовало приступить к формированию нового каравана. В разгар организации работы над экспедицией собрались грозовые тучи. Наши многочисленные друзья среди китайцев и местных жителей предупредили нас, что на таотая оказывают давление некоторые его советники, которые, по-видимому, "плетут нити заговора против экспедиции". Повсюду ходили странные слухи, но никто не знал, откуда они распространяются.

Некоторое время всё было спокойно. Таотай дал обед, состоявший из 50 блюд, в честь профессора Н.К.Рериха, на котором присутствовали все местные чиновники, а также господин К. Молдавак, армянин, проживавший уже много лет в Хотане, один из самых близких друзей губернатора. Г-жа Рерих не смогла присутствовать на приеме, и весь обед из пятидесяти блюд был отправлен к ней адъютантом губернатора. Визит продолжался с трёх часов дня до позднего вечера. Китайцы занимались своими настольными играми, причём каждый проигравший обязан был выпить стакан крепкой китайской водки. Таотай развлекал гостей рассказами о своих подвигах и показывал фотографии прирученных леопардов, которыми очень гордился.

После обеда некоторые из присутствующих начали петь китайские баллады. К сожалению, певцы были не очень искусны и мы не смогли по-настоящему оценить их пение. Обед закончился поздно вечером. Нас проводили во двор, причём сам губернатор возглавлял процессию, впереди которой шли солдаты с китайскими бумажными фонарями в руках. У внутренних ворот яменя стояли оседланные лошади. Сопровождаемые двадцатью кавалеристами из личной охраны губернатора, каждый из которых держал фонарь, мы быстро ехали по улицам Хотана, заполненным толпами несмотря на поздний час. В какой-то момент вороные кони эскорта испуганно шарахнулись в сторону и перевернули несколько фруктовых стоек. Стоял чудесный прохладный вечер, воздух пустыни, обычно мутный, прояснился, стал прозрачным, и на его фоне к югу от Хотана можно было видеть отчетливые контуры гор Карангу Таг, покрытых снегом.

В последующие дни наши отношения с властями внешне оставались дружественными, несмотря на растущие признаки напряжения в окружении губернатора.

Спустя несколько дней после приёма заболел младший сын губернатора, и г-же Рерих пришлось оказать ему помощь. Мальчик вскоре поправился.
Спустя некоторое время губернатор намекнул, что доброта её спасла нас от многих неприятностей в Хотане и на маршруте.

В Хотане с населением в несколько тысяч человек не было ни одного врача. Ближайший европейский доктор жил в Яркенде. Обычно посылали срочное послание, приглашающее доктора Нистрема из шведской миссии в Яркенде. Путь до Хотана у доктора занимал обычно около пяти суток езды в китайской повозке.

Мы обратились в магистрат города за разрешением на зарисовки и фотографирование самого города и его окрестностей. В разрешении было отказано. Нам сказали, что они обратились за инструкциями к генерал-губернатору провинции. Мы решили заявить протест таотаю и напомнить об его обещании содействовать работе экспедиции.

Тем временем из Урумчи и Кашгара прибыл новый судья, и повсюду поползли тревожные слухи. Новый судья очень враждебно относился к иностранцам, хотя и кичился своими современными взглядами.

Спустя несколько дней после его прибытия к нам приехал губернатор со всей своей свитой, чтобы поблагодарить г-жу Рерих за помощь во время болезни сына. Они приехали в сопровождении вооружённой охраны. С самого начала разговора мы почувствовали, что у таотая и нового судьи что-то на уме. Мы пригласили их на чай в мою комнату и закрыли дверь, чтобы никто не мешал.

Ма таотай и судья казались смущёнными и неприветливыми. Они очень внимательно осмотрели комнату и обменялись краткими репликами насчёт ящиков, сложенных вдоль стены. Внезапно таотай кашлянул три раза, дверь распахнулась, и комнату заполнили солдаты, которые выстроились вдоль стен. Комната приняла вид суда. Мы очень удивились и выразили недоумение по поводу поведения губернатора. Таотай улыбнулся и предложил не обращать на солдат никакого внимания. Я понял, что Ма Шао-ву боялся оставаться с нами один.

Разговор продолжался на общие темы, когда новый судья вдруг заинтересовался нашими паспортами. Мы ещё раз предъявили свои пекинские паспорта, пересланные нам в Индию китайцем Вай-Чао-пу через г-на Чэнг Ло, китайского посла в Пекине. Позиция китайцев была необъяснима.
Они насмешливо заметили, что наши паспорта недействительны в этой провинции и что пекинское правительство ничего не сообщало о нас в Синьцзян и что г-н Чэнг Ло не имел права давать нам разрешение на въезд.
Китайцы приняли угрожающий вид, стали жестикулировать, плевать на пол и ухмыляться. Это была очень неожиданная перемена, но мы решили не уступать и сказали им, что они не имеют права угрожать экспедиции и неуважительно относиться к паспортам. Мы предупредили, что безотлагательно свяжемся с британским кон-сулом в Кашгаре и потребуем у генерал-губернатора Синьцзяна разрешения продолжить свою работу. После бурной дискуссии таотай со своей свитой отправился в Хотан.

Г-н Чанг, новый судья, приехал к нам на следующий день и сообщил, что от генерал-губернатора получена телеграмма, приказывающая нашей экспедиции вернуться в Индию через перевал Санджу. Однако это было невозможно, так как перевал уже давно завалило снегом. Мы сразу поняли, что телеграмма была подделана в ямене губернатора. Во время визита судьи произошёл эпизод, развеселивший наших людей. Судья торжественно прибыл в сопровождении большого эскорта охранников, поджидавшего его около дома. Чтобы не пугать китайцев, своего тибетского мастифа Тумбала мы отвели в сад и привязали его там к дереву. Вдруг тишину взорвал отчаянный вопль, за которым последовало стремительное топанье.

Оказывается, разорвав цепь, пёс медленно направился ко входу в дом.
Полицейские, испугавшись его вида, убежали, а некоторые даже забаррикадировались в ванной. Дверь в нашу комнату была открыта, и мы увидели, как пёс поднимается по ступенькам террасы. Судья, потеряв самообладание, вскочил на стул, на котором сидел, и уже приготовился прыгнуть на стол, где был приготовлен чай. Не сразу мы смогли убедить испуганного человека, что в нашем присутствии собака не опасна.

После визита судьи мы отправили письмо майору Гиллану - британскому консулу в Кашгаре - с просьбой о содействии экспедиции. Письмо было послано через хотанское почтовое отделение, но пришло обратно с припиской, где было сказано, что таотай отдал распоряжение перехватывать всю нашу корреспонденцию в Британское консульство в Кашгаре. Наши письма и телеграммы в Нью-Йорк, Париж и Пекин тоже возвращались обратно. Положение становилось серьёзным. Мы полностью отдавали себе отчёт в том, что это только начало длительной кампании преследований, бесконечных переговоров и оскорблений. Экспедиция оказалась совершенно отрезанной от внешнего мира и должна была искать хоть какой-нибудь способ дать о себе знать.

Несколько торговцев вызвались отвезти наши письма в консульство в Кашгар. Кроме того, нам предложили свои услуги двое доброжелательных калмыков, которые придумали бесхитростный план, основанный на знании ими беспечности местных чиновников. План состоял в том, что один из калмыков стоит с письмом в руках около почты. В последний момент, когда почтальон уже седлает лошадь, калмык подходит к нему и вручает ему письмо в Британское консульство с адресом, написанным по-тюркски и по-китайски. Китайский почтальон сердито восклицает: "Почему вы всегда опаздываете?" - и, не глядя на адрес, бросает письмо в одну из сумок. Такой способ отправки писем себя оправдал, и они доходили до Кашгара очень быстро. Ответ приходил через шестнадцать дней обычно по частному каналу.

29 декабря 1925 года к нам нагрянули с обыском новый судья и несколько младших офицеров, представителей таотая не было. Нам было сказано, что в экспедиции имеется огромное количество боеприпасов и что-то вроде "стреляющего колеса", с помощью которого можно уничтожить весь хотанский гарнизон и всё население Хотана менее чем за десять минут.
Квадратные ящики с консервами от агентства Кокбурн в Кашмире вызвали подозрение в том, что мы везём огромное количество боеприпасов. В итоге всё наше вооружение, состоявшее из двух винтовок, одного двуствольного ружья, трёх револьверов и одного ящика боеприпасов, было опечатано и увезено. Профессор Рерих в своей книге "Алтай - Гималаи" подробно описал этот нелепый бесплодный обыск.

Мы решили сразу же покинуть Хотан, чтобы отправиться в Кашгар и послать оттуда телеграмму генерал-губернатору. Мы также намеревались вернуть оружие, без которого нечего было и пытаться пройти через районы Центрального Китая, кишащие грабителями. Власти дали своё молчаливое согласие, и мы наняли караван верблюдов, чтобы отвезти багаж в Кашгар.
Снова двор нашего дома заполнился людьми и стоящими на коленях верблюдами. Картина предстоящего отъезда радовала сердца путешественников.

1 января всё было готово к отправлению, как вдруг явился представитель таотая и холодно сообщил: "Таотай приказывает вам ехать в Дунь-Хуан в Кансу, а не в Кашгар". Мы пытались возражать, сказав, что у нас отобрали оружие, что в кашгарском почтовом отделении нас ждут денежные переводы и мы ждём ответа на посланные телеграммы. Однако все наши доводы были оставлены без малейшего внимания, и чиновник тупо повторял одно и то же: "Ма таджень передумал и приказывает вашей экспедиции идти через пустыню к Дунь-Хуану". Потом он всё-таки сказал, что нам следует поехать к таотаю и переговорить с ним лично. Так мы и сделали. Состоялся долгий и скучный разговор, во время которого мы настоятельно пытались получить письменное объяснение действий таотая. Мы сидели перед таотаем за маленьким столиком и видели солдат, стоявших позади него. Они строили гримасы и указывали пальцами на голову своего повелителя.

Таотай оставался непреклонным в своём решении задержать нас в Хотане. Трудно сказать, что заставило его изменить своё отношение к нам. Одни говорили, что им овладевал дух убитого кашгарского титая и тогда он терял контроль над собой, другие повторяли рассказ о том, как кто-то однажды усомнился в умственных способностях таотая. Так или иначе, но было ясно, что положение наше очень серьёзное и надо найти какое-то решение.

Вернувшись домой, мы отправили письмо консулу в Кашгар, в котором информировали о создавшемся положении и просили его связаться с генерал-губернатором Урумчи. Теперь нас часто посещал г-н Чанг из магистрата Хотана. Каждый день он доставлял какую-нибудь поразительную телеграмму с приказом о нашем немедленном аресте и высылке. Так случалось, что каждый раз, когда он приезжал, мы предъявляли ему то письмо от майора Гиллана, то телеграмму из Америки. Друзья делали всё возможное, чтобы помочь нам выехать из Хотана.

Днём мы либо работали в нашей штаб-квартире, либо вели переговоры с местными властями. Переговоры отнимали большую часть времени, т.к. каждый визит к губернатору или в магистрат длился от пяти до шести часов.

20 января мы получили дружеское письмо от майора Гиллана, в котором он сообщал, что генерал-губернатор распорядился немедленно выпустить нас из Хотана. Это были приятные новости, и все члены экспедиции радовались предстоящему переходу в Кашгар.

Вечером того же дня приехал наш друг Худай Берды-бай, который принёс новость, что из Урумчи пришло письмо с разрешением идти в Кашгар. Это был беспрецедентный случай, когда приказ генерал-губернатора оглашало частное лицо. Губернатор дискредитировал себя и не мог передать приказ лично или через судью. Власти продолжали хранить молчание, и только начальник гарнизона и старый амбань прислали свои визитные карточки с добрыми пожеланиями счастливого путешествия в Кашгар. К нам приехал офицер в чине шаовэя, или лейтенанта, чтобы справиться о дне нашего отправления. Ему было приказано предоставить конвой солдат сопровождать нас в Яркенд. Казалось, что китайцы смущены и как-то осознали своё неправильное поведение по отношению к экспедиции.
Действия местных хотанских властей едва не помешали осуществлению наших планов.

Мы спешили с приготовлениями. Большая часть багажа была уже давно упакована. Теперь мы нуждались только в надёжном караван-баши. Худай Берды-бай рекомендовал нанять Темур-бая - караванщика, разбогатевшего на перевозках товаров из Хотана в Лех. Темур-бай обещал поставить экспедиции семьдесят четыре вьючные лошади по шесть китайских долларов за каждую, учитывая, что мы придём в Кашгар на четырнадцатый день пути. Помимо вьючных лошадей нам пришлось нанять два китайских экипажа, или ма-фа, за двадцать пять долларов. Один из них предназначался для нашего китайского переводчика Цая и ящика оружия, возвращённого нам накануне отъезда. Несчастный Цай пристрастился к курению опиума, страдая от оскорбительного отношения местных чиновников. Благородный старик с горечью говорил о возмутительных действиях хотанских чиновников. В результате курения он настолько ослаб, что не мог держаться в седле и был вынужден ехать в экипаже. Цай тщательно скрывал свою пагубную привычку и старался курить только ночью.

Во втором экипаже в сопровождении слуги томился тибетский мастиф Тумбал.

Три месяца задержки подошли к концу, и мы думали о новых краях, ждавших нас впереди. Во дворе дома собрались приветливые жители, пришедшие проститься с нами. Несмотря на трёхмесячную задержку, мы приобрели здесь немало верных друзей, и приятно было выразить нашу благодарность всем, кто содействовал экспедиции во время трудной зимы в Хотане.

(Продолжение следует)