Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Ю.Н. Рерих

ПО ТРОПАМ СРЕДИННОЙ АЗИИ

Гл. XII. Среди монголов Цайдама.
Гл. XIII. Через Цайдам.
***************************************************************

 
XII
СРЕДИ МОНГОЛОВ ЦАЙДАМА

С этого момента началась наша более или менее оседлая лагерная жизнь в высокогорных равнинах Ших-пао-чьенга и Шараголджи. Местный старшина не мог добыть верблюдов до августа, а те, которые продавались в его лагере, были плохи, так что мы решили провести июнь и июль в долине, а в Тибет отправиться в августе. Тем временем мы смогли изучить дальнейший путь и закончить приготовления к большому переходу по горному Тибету. Мы решили приобрести для себя верховых лошадей, но покупать их нужно было только в китайских деревнях, т.к. местные монгольские лошади непригодны для поездки по Тибету.

Тибетские торговцы лошадьми, ежегодно приезжающие в Синин и Кансу, покупают только китайских или сининских пони, которые, когда вырастают и становятся иноходцами, приносят им большой доход в Лхасе. Мы решили послать нашего проводника-тибетца купить лошадей, мулов и провизию в китайскую деревню Чьанг-ма.

Лагерь, разместившийся на плоскогорье, оказался непригодным по двум причинам: во-первых, во время дождей поверхность плоскогорья становится грязной, а во-вторых, во время сухого периода частые северо-западные ветры задувают целые тучи лесса, проникающего в палатки и образующего внутри слой пыли. Через несколько дней после нашего приезда местный старшина пригласил меня проехать верхом по оазису, чтобы найти подходящее место для лагеря, а также посетить его стоянку. Мы ехали по болотистой дороге, и лошади часто вязли в грязи.

Ших-пао-чьенг - большой оазис, простирающийся к северу от Цагана Чулута. Эта обширная низина на каменистой равнине, вытянувшейся вдоль бесплодных гор, которые окружают равнину с юга и севера и ущельем выходят к деревне Чьанг-ма, расположившейся на западе равнины. Оазис представлял собой полосу болот, идущих вдоль берега реки, которая питается множеством родников. Многочисленные монгольские поселения, или аилы, разместились на клочках твёрдой и сухой земли вдоль берега основного русла реки. Летом оазис покрывается прекрасной травой, растущей на солончаковых землях, пригодной для пастбищ.

Берега реки и многочисленные болота - настоящий рай для водоплавающих птиц. Морские чайки (Chroicocephalus ridibundus), серые гуси (Anser anser), турпаны (Casarca casarca), разные виды уток и гагар-чомги (Columbus cristatus) и меньшие разновидности их (Columbus minor), бекасы и серые цапли населяют берега реки.

Оазисы и горные пастбища принадлежат монголам-курлукам. Местные монголы и их вожди проводят зиму и раннюю весну в оазисе Ших-пао-чьенг. В июне они перемещаются в высокогорную долину Шараголджи к югу от Кхаш-карского ущелья. Старшина Мачен размещался в трёх грязных войлочных юртах у реки на сухом и твёрдом клочке земли. Его семья была такой же грязной, как и его юрты, и еще больше усиливала впечатление неопрятности. При нашем приезде несколько мальчиков выбежали из юрты и взяли лошадей. Мы вошли в большую юрту вместе с женой хозяина. Почти все домочадцы были одеты в тяжёлые шубы из овчины, закрывающие нижнюю часть тела и оставляющие открытой грудь и шею. Только на некоторых были зелёные или белые рубашки под шубой, у большинства же не было ничего. Глава семьи сел на груду овчин и пригласил меня сесть на низкий матрац. Остальные члены семьи расположились на полу. Рядом с небольшим деревянным алтарём с несколькими медными грубой работы фигурками Будды Сакьямуни, Тары и Цзонкапы, тибетского реформатора, сидел лама из Амдо в огромных китайских очках, которые закрывали почти весь лоб, и читал молитвы из книги, лежащей у него на коленях. На стол подали сыр и араки, напиток из молока.

После часового разговора мы решили вопрос с верблюдами для будущего каравана. Хозяин согласился сдать нам своих верблюдов до Нагчу - первого тибетского поселения на северном караванном пути. Он сказал мне, что получил беспокойные известия из Теиджинера в Южном Цайдаме, где вооружённые банды голоков или панагов напали на монгольские поселения в долине реки Нейджи и разграбили их. Он настаивал на том, чтобы при караване был большой вооружённый отряд. Он также сказал мне, что его князь в прошлом году получил приказ из Лхасы не разрешать европейцам проходить здесь. Этот приказ не распространялся на нас, т.к. у нас были тибетские паспорта и рекомендательные письма, кроме того нас сопровождал до Тибета чиновник, назначенный тибетским представителем в Урге.

Обсудив все вопросы, касающиеся нашего будущего путешествия в Нагчу, я поехал поискать подходящее место для лагеря. Самые лучшие места для стоянок уже были заняты монгольскими аилами. Мы нашли большую речную террасу с твёрдой сухой землей, на которой можно было бы разместить лагерь. На следующий день мы переезжали. Трудно было найти достаточное количество животных, чтобы перевести весь груз экспедиции. Небольшую повозку одолжили нам на день китайские крестьяне. Пришлось делать несколько рейсов, чтобы перевезти весь тяжёлый багаж. Мачен прислал нам десять верблюдов, остальные были далеко в горах. Оставшийся груз перевезли на лошадях. Устроившись на новом месте, мы послали переводчика с монголом в Чьанг-ма покупать лошадей и мулов.

Кроме исследования оазиса, у каждого из нас было много дел. Профессор Рерих продолжал свою живопись. Госпожа Рерих и её две помощницы занимались багажом экспедиции, составляя список вещей, необходимых для будущего перехода по Тибету. Доктор, кроме оказания медицинской помощи, исследовал оазис, его фауну и флору. Портнягин был всё время занят транспортными вопросами, сёдлами и другими вещами, которые отнимают так много времени в лагерной жизни. Я изучал местных монголов, их язык и обычаи, кроме того, интересовался будущей дорогой через топи и болота Цайдама, а также горными дорогами Тибета.

Оказалось, что монгольские племена Цайдама никогда раньше не исследовались. Скудную информацию об их диалекте можно было получить из отчётов прошлых путешественников и из работ по монгольской лингвистике доктора А.Д. Руднева и Г. Цыбикова.

Однажды вечером мы увидели нашего проводника, подъезжающего к лагерю на красивой чёрной лошади и ведущего за собой большой табун лошадей и мулов. Животные были хорошим подспорьем каравану.
Проводник-тибетец хорошо понял свою задачу и привёл целое стадо прекрасных животных, многие из которых дошли до Индии, до самого Дарджилинга, после долгой и трудной зимы в тибетском нагорье.

Портнягин вскоре отправился в Чьанг-ма и Сучоу в провинции Кансу. Ему было поручено закупить продовольствие и установить связь с Америкой.
Через две недели он вернулся с парой красавцев коней. Его отослали снова в Чьанг-ма купить вьючных мулов для экспедиции. Мы решили, что надо иметь несколько мулов в караване для перевозки имущества.

В Ших-пао-чьенге, несмотря на его высокогорное расположение, наступила неприятная жара, и мы стали расспрашивать местного старшину о том, не лучше ли условия в высокогорных долинах Шараголджи - летних пастбищах местных монголов. Он ответил, что там нет дождей и скудная трава. Он посоветовал подождать недели две. Вопрос о продовольствии всё ещё стоял перед нами и вызывал беспокойство. Многие провинции Кансу были охвачены голодом в результате недавнего перемещения войск. Власти Аньси запретили продажу муки и риса без специального разрешения. Стало невозможно пополнить запасы муки для экспедиции. Местные китайские торговцы взвинтили цены на муку, оставалось только послать одного из наших людей купить муку в Чьанг-ма. Мы снова послали проводника-тибетца, который хорошо знал китайский язык, купить всё в необходимом количестве, и он через неделю вернулся с ячменной мукой.

15 июня местный старшина приехал к нам и сообщил, что условия в долине Шараголджи улучшились и посоветовал нам переехать туда. Отъезд был намечен на 18 июня.

В этот день в лагере всё было готово к отъезду, но до трёх часов дня не было верблюдов. Мы попытались узнать у старшины оазиса причину задержки, но он уклончиво ответил, что не все прибыли. Было уже поздно, а верблюдов всё ещё недоставало, хотя тридцать животных находились уже в лагере. К пяти часам монголы предложили погрузить багаж на имеющихся тридцать верблюдов. У них, видимо, было намерение получить плату за наем сорока двух животных, как было обговорено, а поставить только тридцать.

В этот день мы не пошли далеко, а пройдя один час разместились в широкой лощине с ручьём. Высказав своё несогласие старшине, мы потребовали, чтобы нам поставили остальных двенадцать верблюдов. Он очень рассердился и попытался сбросить груз с навьюченных животных.
Тогда мы предупредили его, что если не согласится немедленно поставить остальных верблюдов, то сообщим о его действиях князю, в подчинении которого он находится. Это сразу возымело желаемый результат, и на следующий день у нас был полный караван в сорок два верблюда.

На следующий день был длинный переход по каменистой равнине, расположенной к северу от Кхашкар-йин-ула. Мы отправились во второй половине дня, когда стало немного прохладнее, и к 11 часам вечера достигли стоянки. На следующий день мы отправили караван вперёд, а сами остались с одной палаткой до полудня, чтобы отправиться в путь, когда станет прохладнее. Место носило название Кхашкар-йин-ама и было отмечено грубым каменным троном, возведённым в честь Далай-ламы во время его приезда в 1904 г. На стоянке не было воды, и нам пришлось брать её в Ших-пао-чьенге и держать в больших металлических ёмкостях. К четырём часам мы покинули лагерь и вошли в узкое ущелье, ведущее в горы. Небольшая речка, протекавшая по ущелью, была ещё замёрзшая, и во многих местах нам пришлось пересекать её по ледяному мосту. Через три мили тропа ушла от речки и повернула на юго-запад к Урту-Кхашкар-йин дабану. На ночь мы остановились у перевала, рядом с замёрзшим ручьем. Странно было видеть снег и лёд в середине июня.

На следующий день мы не смогли продолжить продвижение. Г-жа Рерих чувствовала себя плохо, и решено было остаться в лагере. Тяжёлый багаж отправили вперёд на верблюдах и он должен был ждать нас в южной части перевала. Только десять животных было оставлено для переноса лагерного оборудования. День был солнечный, но холодный, с ровным морозным северо-восточным ветром. Монголы и тибетцы утверждали, что Кхашкар-йин дабан плохо действует на людей и животных, которые часто погибают здесь от "яда земли", или са-ду (са-гдуг). По их утверждению, единственное, чем можно было спастись, - это жевать чеснок во время перехода по этой местности или постоянно курить сильный китайский табак. Ламы, которые никогда не курят в обычной жизни, вынуждены были курить во время подъёма, не считая это грехом. Один из наших монголов почувствовал головную боль. Я подумал, что это из-за ледяного ветра, проникающего в узкое ущелье с северо-востока, и усиливающего разрежённость атмосферы, но монголы утверждали, что это признак того, что на человека подействовал "яд земли".

В этот день я совершил небольшую экскурсию в горную долину в сторону перевала. Склоны горы были покрыты дёрном. В долине было много зайцев (Lepus tolai). Неподалёку от лагеря долина разветвлялась - одна дорога вела прямо к перевалу, другая к югу и прикрывалась высокими горами. В верхней части этой второй долины находился другой перевал с трудным подъёмом, и потому им редко пользовались.

22 июня г-жа Рерих выздоровела, и ясным, великолепным утром мы пошли через перевал. Подъём был очень крутой, но летом он не представляет опасности. В зимнее время, когда северный склон покрыт сплошным льдом, бывает много случаев, когда верблюды гибнут во время спуска. С вершины перевала, отмеченной обычным обо, или каменной пирамидой, мы любовались великолепной панорамой. К востоку поднималась величественная гора со снежной вершиной - Цаган Бургусун, на которой, по рассказам, водится много диких яков. Из-за поздней весны сейчас там жили только небольшие грызуны, которые, покинув свои норы, бегали по горе. Мы видели большое количество этих животных во время спуска на большую равнину, по которой протекала река Е-ма хо. Река текла по узкому каменистому руслу и была неполноводной. Мы разбили лагерь на берегу рядом с нашим караваном верблюдов. На другом берегу реки возвышалась гора с тремя вершинами, называемая Гурбун-дабан, или "Перевал трёх гор". К югу от реки поднимались в горы заснеженные долины Шараголджи. Это были горы Гумболдта и Пржевальского, называемые Дойугу. У хребта Гумболдта есть разные названия. Западная его часть была известна под полумонгольским-полукитайским названием - Дойугу, восточную часть гор именуют Нунг-хо Шань или Хунгу-ула. Это последнее название дано было массиву из-за многочисленных ущелий из красного песчаника. Нам пришлось оставаться в долине Е-ма хо весь следующий день, т.к. г-жа Рерих в последние дни чувствовала себя ещё плохо.

Ночь была очень холодной и вода в палатках замёрзла. Днём мы совершили прогулку в долину реки, которая поднимается в горы Гурбун-дабан и тянется к северо-востоку. В июне воды в реке недостаточно. Она становится полноводной в период дождей т.е. в июле и в августе. За день до нашего отъезда вода в реке внезапно стала грязной - верный признак того, что в горах прошёл снег или ливень. Мы наблюдали за дикими ослами, или куланами, и стаями птиц на берегу реки. Была организована охота и через два часа караванщики вернулись с двумя великолепными куланами. Мясо этих животных было очень вкусным и блюда из него часто появлялись на нашем столе.

Погонщики верблюдов представляли собой интересную пёстро одетую толпу. Все они были вооружены. У многих из них были винтовки Бердана 1887 г. или германские Маузеры 1891 г., один даже имел английскую винтовку Мартини, купленную в Тибете.

На следующий день мы снова были готовы двигаться к Шараголджи. Путь проходил по Е-ма хо, затем по обширному песчаному плато, которое постепенно поднималось к югу. Это плато со всех сторон окружали безжизненные горные хребты, и мы удивлялись, где местные монголы пасут свои табуны и рогатый скот. Пройдя 10 миль, мы достигли самой высокой точки плато, отмеченной пирамидой из камней. Отсюда шёл пологий спуск в долину Шара-гол. Сама долина была полностью укрыта огромным хребтом, известным под названием Икхе-ула, или "Большая гора". Мы пересекли этот хребет, пройдя через широкое ущелье, состоящее из осыпей и гальки.

К двум часам дня мы подошли к широкой долине Шара-гол, расположенной на высоте 9000 футов. Было почти невозможно найти твёрдый и сухой участок земли для лагеря, долина была покрыта болотами и сыпучими песками. Мы собирались перебраться через реку, но китайский торговец, который остановился в долине, предупредил о том, что на реке паводок и что он накануне не смог переправиться через реку. Мы вынуждены были разместить лагерь на небольшом клочке солончаковой почвы. Было очевидно, что оставаться здесь надолго невозможно из-за комаров и сырости.

На следующий день я поехал искать новое место для лагеря. Река начала разливаться и мы с трудом находили места для перехода. У подножья горы, к югу от реки, мы нашли покрытую гравием возвышенность и ручей с чистой водой, известный местным монголам под названием Дахин на монгольском и Та-чьинг, "Большой ручей", на китайском языках. Мы вернулись в лагерь после полудня, с трудом продвигаясь по долине и пересекая реку, по крайней мере, восемь раз. Мы уговорили погонщиков верблюдов перевезти багаж на новое место. При переправе через реку лошадь проводника-тибетца погрузилась глубоко в песок, и её пришлось с большим трудом вытаскивать.

В этом лагере мы провели шесть недель в ожидании начала сезона верблюжьих караванов. Портнягин, вернувшись из Чьанг-ма с двадцатью мулами, отправился в Махай, в Цайдаме, чтобы купить верблюдов для похода в Тибет. Я не буду описывать повседневную жизнь лагеря. Большую часть времени мы проводили в экскурсиях по соседним горам. Горы Хунгу были известны своими золотыми приисками, где работали китайские крестьяне, которые приезжали сюда каждое лето и проводили здесь два месяца, промывая золотоносный песок в горной реке. Здесь они жили в пещерах, вырытых в горных склонах, и всячески избегали контакта с местными монголами, которые с подозрением наблюдали за деятельностью золотоискателей.

Чтобы увековечить место лагеря, профессор Рерих решил соорудить ступу, и наши монголы сами занялись приготовлением камней и кирпичей, и вскоре величественное сооружение ступы возвышалось между палатками.

Портнягин привёл из Махайя стадо из сорока двух великолепных верблюдов, которых отослали пастись на целый месяц в горы Шараголджи. Отъезд в Тибет был назначен на 19 августа.

28 июля к нам неожиданно присоединился полковник Н.В. Кордашевский, путешествующий по Гоби из Пекина и задержавшийся из-за неспокойного положения в Китае. До нас дошло известие, что он едет к нам, но никто не знал о его местонахождении. Наконец он добрался до нас и рассказал о своём длинном и опасном путешествии по Гоби и Кансу.

Вечером того же дня почти весь лагерь был снесён потоком воды. Несколькими днями раньше мы слышали странный шум в горах, и местные монголы сказали, что там идут сильные ливни. Вечером 28-го шум усилился, и пока мы успели сообразить, в чём дело, ручей превратился в мощный поток и обрушился на лагерь, унося с собой палатки и лагерное оборудование. Мы сидели в палатке госпожи Рерих, разговаривая с полковником Кордашевским, когда услышали громкие крики доктора: "Вода, вода". Потом последовал треск, как будто гроза разбила лагерь. Мы все выбежали наружу и увидели, что палатки кухни и столовой и моя уносятся потоком воды, а на месте берега скоро образовалось глубокое и широкое русло. Мы все бросились спасать палатки и провели почти два часа по пояс в воде, борясь со страшным потоком. Благодаря невозмутимости и усердию наших помощников, большая часть багажа и все три палатки были спасены.
Много небольших вещей было унесено потоком, и они погрузились глубоко в песок.

Спустя три часа вода внезапно убыла, и ручей снова стал прежним, небольшим, но с грязной водой. Но ландшафт полностью изменился. Участки с зелёной травой перед лагерем, где недавно паслись наши лошади и мулы, были покрыты толстым слоем песка. Поток прорыл глубокий канал в песчаном склоне, и в долине образовалось несколько грязных озёр. Река Шара-гол затопила долину и снесла много монгольских поселений, скота и овец. Монголы говорили, что не помнят подобного по силе наводнения. Многие из них потеряли всё, что имели.

7 августа лагерь посетил главный цайдамский лама, или ширети. Он прибыл в сопровождении местной знати и одного чиновника от курлукского князя, который горел желанием познакомиться с нами. Он привёз письмо от своего князя, в котором местный старшина предлагал нам свою помощь и верблюдов для путешествия в Тибет. Мы поблагодарили князя за его любезность и сообщили ему, что верблюды уже куплены.

9 августа в лагерь неожиданно приехал чиновник из Синина и сообщил нам о прибытии в Шараголджи официальных властей из Синина с большим эскортом. На следующий день мы увидели группу всадников, приближающихся к лагерю. Местные монголы сказали нам, что чиновник из Синина, тьунг-ших, хочет получить от нас большую сумму денег, а если мы откажемся заплатить, он попытается остановить экспедицию силой. Это, по-видимому, было результатом неверной информации, данной чиновникам некоторыми из уволенных помощников. Весь лагерь перестроился на военный лад. Мы решили разрешить въехать в лагерь только официальному представителю, его же люди должны были оставаться и ждать за пределами лагеря. С несколькими вооружёнными людьми я занял позицию за пределами лагеря, чтобы остановить чиновника и его отряд. Флаг нашей экспедиции развевался над палаткой профессора Рериха, а Портнягин с винтовкой стоял на часах у флага. Профессор Рерих и остальные члены экспедиции собрались в палатке-столовой, где было намечено проводить переговоры. Остальной персонал каравана получил приказ постоянно перемещаться с винтовками по лагерю, создавая впечатление, что у нас большое количество вооружённых людей.

Прибывшему тьунг-шиху и его эскорту было вежливо, но твёрдо предложено сойти с лошадей. Солдаты должны были остаться за пределами лагеря, охраняемые несколькими нашими вооружёнными людьми. Чиновник и его люди были ошарашены нашим твёрдым поведением и безоговорочно подчинились. Солдаты остались за лагерем, а тьунг-ших, сопровождаемый мною, прошёл в лагерь, где был встречен профессором Рерихом и остальными членами экспедиции. Ему предложили сесть в палатке лицом к открытому входу, чтобы он мог видеть, что происходит снаружи. Всякий раз, когда он смотрел наружу, он видел группы наших людей, проходящих или едущих верхом на лошадях. Эти перемещения вооружённых людей длились в течение всего визита официального представителя. У него создалось впечатление, что у нас имеется не менее двухсот человек, и если он позовёт на помощь своих солдат, то мы тоже достаточно сильны. Он проверил наши паспорта и нашёл, что всё в порядке. Во время длительной беседы чиновник расспрашивал нас о дальнейшем пути и под конец выдал нам удостоверение, разрешающее провозить багаж по территории, принадлежащей правителю Синина.

Южная граница Синина, или район Чьинг-хай, проходила в Джекундо, в Тибете, и тьунг-ших сопроводил нас своей бумагой и заверил,что она будет помогать на всей территории Джекундо. Мы должны были заплатить небольшую сумму в качестве пошлины за верблюдов, и тьунг-ших покинул лагерь, заверив о своих лучших намерениях. Интересно отметить, как молва растёт в Центральной Азии. Этот эпизод с официальным представителем Синина превратился в легенду, в которой рассказывалось, что китайская армия пришла в Шараголджи, чтобы захватить лагерь и что иностранцы отразили все атаки китайцев, которые даже понесли большие потери. Китайский торговец слышал эту историю в Махаи, находящемся в пяти днях хода от Шараголджи.

За несколько дней до отправления произошло странное событие, взволновавшее всех наших монголов. Был прекрасный вечер в широкой долине Шара-гол при заходящем солнце расстилался фиолетовый туман. Остроконечные вершины гор сверкали за рекой и создавали контраст тёмным теням долины. Это была типичная картина заката солнца в высокогорной части Центральной Азии, которая никогда не перестанет поражать путешественника богатством красок. Песчаная равнина перед лагерем лежала в безмолвии, и только монгольские стада двигались к своим селениям. Вдруг вдалеке появился всадник. Он скакал быстро, и было видно, что его монгольская лошадь устала. Очевидно он ехал издалека. Он примчался в наш лагерь и попросил разрешения поговорить с руководителем экспедиции в палатке. На вопросы дежурного часового он отказался отвечать, не назвал ни своего имени, ни намерений. Этот таинственный странник был молод, одет в роскошный шёлковый халат, отороченный золотом и парчёй. Никогда мы не видели человека так великолепно одетого. Казалось, он сошёл со старинной тибетской картины, изображающей королевских жертвователей, приносящих дары Будде - льву среди людей.
Одна такая картина имеется во Внутренней Азии. Человек этот мог бы быть и главарём разбойничьей банды, который приехал разведать о силах экспедиции. Его провели в палатку.

Как только он вошёл, он начал быстро говорить. Казалось, он был очень подавлен. По его словам, наша дорога была полна опасностей: семьдесят хорошо вооружённых всадников стоят наготове, чтобы напасть на экспедицию в горах, к югу от Цайдамских болот. "Дальше в Элису-дабан дорога открыта для вас, - сказал этот человек, - но на перевале таится опасность", - и он беспокойно потряс головой. Он был уверен, что мы должны были устранить опасность. Затем он ушёл, а мы не успели и заметить этого. Внезапное появление странного незнакомца вызвало переполох у наших монголов, но никто не знал, кто он и откуда приехал. И всё-таки его предупреждение было серьёзным, и требовалось принять меры предосторожности.

Несколько последних дней перед отправлением мы были заняты делами, которые надо было закончить. Мы наняли новых рабочих и увеличили охрану в связи с тем, что стали поступать беспокойные известия с китайско-тибетской границы, где шла междуплеменная война. Лошади и верблюды были в превосходной форме после нескольких недель полного отдыха на хороших пастбищах.

18 августа руководитель экспедиции совершил окончательный осмотр багажа и животных. Отправление было назначено на завтра на 6 часов утра.

К северо-востоку от Тибета протянулись обширные пустынные пространства. В этом изолированном районе летом очень жарко, а зимой холодно. Это место носит название Ца-дам, что означает "Соляные болота", более известное в Монголии, как Цайдам. Эти страшные соляные топи тянутся более чем на двести миль с запада на восток и расположены на высоте около 8000 футов над уровнем моря - безжизненная земля непроходимых соляных озёр и бездонных соляных ям, опоясанных сыпучими песками и хребтами песчаных дюн. На западе она граничит с высоким пустынным плоскогорьем, называемым местными кочевниками Сертангом. На востоке она постепенно поднимается к плато Куку-нор. На севере и на юге её естественные границы образуют бесплодные и разрушенные ветром горные хребты. На севере - мощная горная гряда, относящаяся к Нань Шаньской системе, на юге - горная страна постепенно поднимается к высокогорью северного Тибета. Растительность в долинах рек скудная.
Остальной район - горные склоны, обширные лессы и щебнистые равнины с типичной пустынной флорой, свойственной Центральному Гоби. Эта непривлекательная страна со скудными пастбищами населена монгольскими племенами, хошутами, которые заселили этот район в начале XVII века, когда отважный Богдо Гуши-хан (монгольское обозначение китайского титула куо-шин) ввёл свои войска в Куку-нор и Лхасу и лишил трона последнего царя Цана, таким образом, установив священное владычество в Тибете.

Примерно в начале семнадцатого столетия большая конфедерация ойратских племён распалась на несколько частей и те покинули пастбища Джунгарии, севернее Тянь Шаньских гор. Часть из них под предводительством Кхо-орлока двинулись на запад. Другое племя ойратов, хошуты, во главе с Туру-байху, сыном Ноян-Конкхора, двинулось на юго-восток и в 1637 г. покорило район возле Куку-нора. Этот Туру-байху был знаменитым Гуши-ханом - приверженцем тибетской "жёлтой веры". С этого времени монгольские племена укрепились на вновь завоёванных землях.

Административно Цайдам составляет часть района Куку-нор, или Чьинг-хай, который, согласно китайским данным о монгольских племенах, состоит из двадцати одного хошутского знамени, причём, каждым управляет местный вождь. Сам Цайдам разделён на пять княжеств, или нутуков, в народе называемых Табун Цайдам, или "Пять Цайдамов": Кукет-бейсе, Курлук-бейсе, Барун-дзасак, Дзун-дзасак и Теиджинер. Каждый нутук управляется князем, или дзассаком, который избирается из самых заслуженных членов племени, и только княжество Теиджинер с 1725 г. управляется лицом, выбираемым советом из тридцати трёх самых выдающихся членов племени, или теиджи. Во время правления династии Манчу в Чьинг-хае правил специальный пограничный комиссар, у которого была официальная резиденция в Синине. Летом 1915 г. президент Юан-Ших кай передал управление Чьинг-хаем в Куку-норе мусульманскому генералу Синина, который распространил свою власть на весь этот большой район.

Власть Китая на таком большом отдалении - в Цайдаме и на прилегающих территориях - была в течение всего года чисто номинальной, и только летом в провинцию наведывался тьунг-ших из Синина и разрешал споры между племенами, а серьёзные дела, такие, как убийства, разбирались в Синине. На самом деле, даже это проявление власти было простой видимостью, остатками прошлой китайской имперской политики. Этот тьунг-ших из Синина, несмотря на вверенную ему официальную власть, чаще всего почти не имел никакого авторитета среди монгольских племён, которые являлись основным объектом налогообложения. Мусульманский генерал Синина обычно оставлял эту ситуацию, как она есть, т.к. у него не было достаточной власти, чтобы поддержать свой авторитет.

В 1926 г. в Шараголджи с тьунг-шихом из Синина, ежегодно приезжавшим к монголам курлукам в Шараголджи, обошлись очень грубо. Местный монгольский старшина, или дзангин, приказал ему покинуть этот район и отказался собирать подать. Переписка в резких словах, которая последовала за этим между властями Синина и князем Курлука, вылилась в то, что цайдамские племена стали фактически почти независимыми от Китая.

Живя рядом с тибетскими племенами, монголы переняли многие из их обычаев, одежду и даже язык. Настоящий монгольский тип - физически сильный - находим среди хошутских монголов Курлука, которые сохранили свой родной язык и обычаи. На юге Цайдамских соляных болот в районе Теиджинера проживают монголы более хрупкого типа с тонкими чертами лица. Они появились как результат смешения типов жителей Амдо, панагов и хошутов. В восточной части Цайдама вокруг Куку-нора монголы были постепенно покорены более сильными голоками и панагами, бесспорными хозяевами горнистой страны к югу от Куку-нора. Постоянное давление со стороны воинственных тибетских племён, их летние набеги, а также частые карательные экспедиции, предпринимаемые монголами в соседние горы, существенно повлияли на характер монголов и наложили отпечаток на духовную и повседневную жизнь кочевников. Одетые в свои полумонгольские-полутибетские одежды, отделанные мехом, остроконечные шапки панагов или тибетские тюрбаны, с тибетскими саблями и винтовками иностранных фирм цайдамские монголы охраняют свой скот даже от разбойничьих вторжений тибетских кочевников. Горные тропы к югу от Цайдама находятся под постоянным наблюдением дозорных, чтобы обеспечить безопасность на склонах и в горных ущельях.

Опасная зона простирается вдоль всей южной границы больших соляных болот, где идёт бесконечная война племён, где люди спят в постоянном ожидании пронзительных криков тибетцев и где каждый живёт в ощущении, близкой опасности. Всё указывает на постоянную готовность кочевников защищать свои владения спутанные лошади, вооружённые пастухи и дозоры на горных дорогах.

Хошуты Курлука - наиболее многочисленные и процветающие из всех пяти племён Цайдама. У них самые лучшие пастбища в высокогорных долинах Нань Шаня и прекрасные пастбища вокруг соляных озёр Икхе Цайдама, Бага Цайдама и Курлук-нора. К северо-западу курлукские монголы занимают обширные земли пустынной возвышенности Сертанг. Редких кочевников можно встретить в высокогорных речных долинах Шара-гола, Икхе Кхалтин-гола, Бага Кхалтина и Ичиги-йин-гола. На севере земли курлукских кочевников граничат с районами Шачоу, Аньси и Сучоу. В пограничной зоне между районом, находящимся под контролем Аньси, и землями монгольских племён, ведущей прямо к северу от оазиса Ших-пао-чьенг, находится место, где были обнаружены первые монголы-хошуты.

На востоке территория граничит с пастбищными землями кукет-хошутов. К югу от Курлука расположены соляные болота Цайдама, часто называемые местным населением "шала", что по-монгольски означает "ужасная пустыня", или "равнина, непригодная для скотоводства". К югу от болот лежат пастбищные земли монголов Теиджинера.

Управляет монголами Курлука наследный князь с китайским титулом бейсе (кит. Пей-цзу) четвёртой степени. Владения князя располагаются возле озера Курлук-нор. Вся территория, контролируемая им, разделена на несколько меньших территорий, каждой из которых управляет назначенный им старшина, или дзангин. По словам самих монголов, их насчитывается около тысячи семей, большая часть населения сконцентрирована вокруг озёр Цайдам, Бага Цайдам, Курлук-нор и в основном оазисе Махай (кит. Ма-хаи, "пеньковые сандалии").

Курлукские монголы обязаны платить ежегодно своему князю подать в десять мексиканских долларов с юрты и поставлять необходимое количество людей в армию. Кроме того, они обязаны поставлять вьючных животных и верховых лошадей как ему, так и государственным чиновникам, использующим животных на перевалочных станциях. Кочевникам трудно платить ежегодный налог, т.к. у них не хватает денег, и, чтобы рассчитаться с князем, они вынуждены продавать лошадей, верблюдов и овец по низким ценам. Китайские торговцы, которые обычно летом приезжают сюда, зная их нужду в деньгах, имеют большую выгоду, скупая скот и продукты у кочевников по смехотворным ценам. Монголы понимают своё безвыходное положение и потому ненавидят китайских правителей. Это было главной причиной монгольского восстания 1911 г., последовавшего вслед за провозглашением Китайской Республики.

Другая обязанность монголов перед князем - воинская служба для всех мужчин, способных носить оружие. Князь Курлука содержал конную милицию для защиты территории племени. Все мужчины, физически годные, с 16 лет и до 60, пастухи и ламы составляли резерв ополчения. Каждый год определённое количество мужчин призывалось на действительную службу.
Люди обязаны были приводить своих собственных лошадей, приносить оружие и амуницию. Вооружение милиционера состояло из винтовки, сабли тибетского образца и длинного копья. Перевороты в последние годы в Китае и китайской Центральной Азии выбросили на китайский рынок огромное количество огнестрельного оружия, и пограничные кочевники не замедлили этим воспользоваться, чтобы как следует вооружиться. Теперь редко встретишь у монголов Цайдама мушкет с фитильным замком, с дальностью боя в несколько сот метров. Большинство мужчин носят магазинные винтовки русского, немецкого или японского образца, русские одностволки и австрийские карабины Маннлихер. Улучшение вооружения привело к увеличению числа убитых в племенных схватках.

Горцы Северо-Восточного Тибета стали более враждебными, и для войска мусульманского генерала Синина настали трудные времена на границе; всё сложнее стало удерживать непокорные племена от набегов на плодородные возделанные земли на юге Синина. Современное вооружение ещё не часто встречается среди Цайдамских монголов, хорошая винтовка иностранного образца ценится высоко, за неё предлагаются крупные суммы. Качество большинства оружия китайского производства неудовлетворительно.

Князь считается командующим войсками племени и называется Цериг-ин Джан-джун. Вся милиция делится на эскадроны, или суммуны, руководимые местными старшинами - дзангинами. Для поддержания порядка каждый старшина имеет заместителя - начальника милиции. Военная подготовка не проводится. Каждый год в июле бывает смотр ополчения, на котором оценивается искусство верховой езды и умение метко стрелять. Каждый эскадрон имеет свой флаг и красный треугольник, закреплённый на длинном флагштоке.

10 июля 1927 г., во время стоянки экспедиции на Шараголджи, мы стали свидетелями ежегодного летнего смотра местного ополчения, насчитывающего около трёхсот всадников. Церемония началась с возведения огромной каменной пирамиды на вершине горы. После этого люди приступили к выполнению практических заданий в верховой езде и скачкам. Меткость стрельбы была очень высокой, т.к. многие были опытными охотниками. Качество верховой езды было гораздо хуже, т.к. большинство лошадей плохо тренированы и откормлены. День закончился праздником в палатке местного старшины и, как на всяких монгольских праздниках, здесь много пили.

Такая кавалеристская милиция не может иметь военного значения, пока её не станут обучать европейские инструкторы. Это основная территориальная сила, и весьма сомнительно, что мусульманский генерал в Синине включал в состав своих войск контингент монгольских кавалеристов. Общее число курлукских ополченцев при полной мобилизации может достичь пятисот, хотя такое количество вряд ли когда-либо выходило на поля сражений.

Монголы Курлука, как и все монголы Цайдама, в основном, занимаются скотоводством. Рогатый скот служит главной статьей экспорта; большое количество лошадей, верблюдов и овец ежегодно продаётся китайским торговцам. Цайдамская лошадь - обычно хорошо сложенное животное, ростом около метра двадцати сантиметров в холке; её серьёзный недостаток - слабые копыта. Выращенная на мягких соляных почвах Цайдама, она не приспособлена к длительным походам по твёрдым, каменистым тропам. Поэтому все путешественники по Тибету стараются приобрести тангутских лошадей или сининских пони, незаменимых на больших расстояниях. Лошади из Сертанга лучше приспособлены к каменистым дорогам. Верблюд из Цайдама, в сравнении с северомонгольским верблюдом, слабее, его грузоподъёмность гораздо ниже.
Но он имеет серьёзное преимущество, так как хорошо переносит разреженный горный воздух и незаменим при перевозке торговых грузов северными караванными путями. Особенно хороши верблюды из горных районов Чьинг-хая. Цайдамский верблюд прошёл с экспедицией Рериха весь Тибет и после десяти месяцев невероятных испытаний благополучно достиг Гантока в Сиккиме.

Овец в Монголии тоже много, но меньше, чем верблюдов. Овечья и верблюжья шерсть - наиболее важные статьи экспорта. Ежегодно европейскими фирмами в Тинцине, имеющими своих представителей в основных торговых центрах Кансу, закупается большое количество шерсти.
А в летние месяцы представители фирмы ездят даже по монгольским стойбищам Цайдама. Китайцы получают огромные прибыли от торговли шерстью, выступая посредниками между европейскими фирмами Тинциня и монгольскими кочевниками. За каждый фунт верблюжьей шерсти они дают монголам фунт плохо промолотой муки, а во Внешней Монголии тот же фунт шерсти стоит семьдесят центов.

На территории Курлука ведётся также незначительная торговля мехами и бурой. Главный рынок мехов Цайдама - Синин, но количество меховых шкур, ежегодно продаваемых на рынках Аньси и Сучоу, невелико. Лучшие меха поступают из горного района на юге Куку-нора. На рынках можно увидеть шкуры волков, медведей, лисиц, рысей и леопардов.

Основными торговыми центрами курлукских монголов являются Ань-си, Сучоу и Шачоу. Каждый год осенью около большого монастыря Кумбум открывается ярмарка, на которую стекаются сотни паломников и торговцев из Цайдама.

Монголы редко посещают Аньси и Сучоу. Торговлю ведут, в основном, китайцы, наезжающие летом на монгольскую территорию. Основные товары - мука, рис, китайские и европейские свечи, металлические изделия, дешёвые ткани и китайские шелка, которые редко бывают высокого качества. Ведётся также тайная торговля оружием и обмундированием. Китайские торговцы применяют в Цайдаме те же методы эксплуатации, что и большие китайские фирмы во Внешней Монголии, хотя здесь это проявляется в меньшей степени, поскольку нет больших фирм. Излюбленный метод китайцев - держать монгольское население постоянными должниками и получать ежегодный доход на торговле скота. Где бы ни предлагали их монгольским покупателям оплатить сделку, они старались всегда задержать уплату долга и продолжали интересоваться домашним скотом, чтобы продать его на больших базарах Кансу. Каждая торговая сделка заканчивается выпивкой.
Пьяный монгол валяется в юрте, а китаец подсчитывает прибыль от своей выгодной торговли. Бывало, не везло и китайцам, когда разъярённые монголы поджигают юрты с товарами, однако это случается очень редко, потому что китайские торговцы ведут свой бизнес очень тонко, заимствуя монгольскую одежду и привычки, делая подарки ламам и постоянно заговаривая им зубы. Они обычно платят небольшую сумму вождям племён и таким образом обеспечивают свою безопасность и защиту.

Земледелием здесь немного занимаются китайцы, которые арендуют землю у монголов, а иногда и сами монголы - возле озера Курлук-нор. Они арендуют землю у князя и должны за это платить ему каждый год определённую сумму, которую лично вручают ему во время ежегодного собрания, проводимого во владениях князя. В Теиджинере монголы занимаются земледелием гораздо больше, т.к. это место находится недалеко от большого земледельческого района Кансу. Основная культура в Цайдаме - ячмень.

Любимое занятие монголов Курлука - это охота, объектами которой являются куланы, пасущиеся на склонах гор, а также волки, медведи, лисицы и монгольские антилопы.

Некоторые из старшин, а также состоятельные монголы, имеющие огромные стада верблюдов, сдают внаем своих животных торговцам и паломникам, направляющимся в Лхасу или Кумбум. Монгольским паломникам, идущим из Аньси, приходится пересекать территорию Курлука и делать продолжительную остановку в ожидании больших монгольских караванов, обычно отправляющихся в Тибет в октябре. Караванный сезон открывается в сентябре, когда верблюды находятся в наилучшей форме. В последние годы число монгольских паломников значительно сократилось и дороги в Тибет почти пустынны.

Курлукские монголы живут в войлочных юртах, которые значительно меньше юрт монголов в Кхалка Монголии и покрыты войлоком худшего качества. Внутри таких юрт у стен свалены кучи тряпья, у стены напротив входа обычно стоит алтарь с чашей даров, перед статуэтками день и ночь горят светильники. Статуэтки накрыты хатыками, или священными шарфами. В юртах зажиточных монголов иногда можно обнаружить копии Канджура и Танджура, изданные в Дерге, которые лучше, чем тибетские, изготовленные в Нартанге. Статуэтки обычно привозят из Дерге или из Вутай Шаня в Шанси. Некоторые из них высокого качества.

Груды грязных овчин служат постелью всей семье. В богатых юртах пол устлан квадратными коврами из Тибета или Нинг-ся. У входа обычно можно найти кухонную утварь, сбивалки для приготовления чая с маслом и сёдла.

Однажды я случайно видел только что народившихся ягнят, которые находились здесь же в юрте с семьёй. Длинные шесты с молитвенными флагами, или лунг-та, воздвигаются около палаток, чтобы обеспечить благосостояние семье.

Монголы Курлука принадлежат к ламаистской секте жёлтошапочников (Гелуг-па) и каждую осень направляются в монастырь Кумбум, место рождения Цзонкапы, основателя секты жёлтошапочников в Тибете.
Монастырь привлекает и как религиозный центр, и как место ежегодной большой ярмарки. Среди курлукских монголов много лам. Их легко можно узнать по бритым головам. Миряне носят косичку. Вопреки уставу ламаистской церкви, ламы все женаты и живут в своих семьях. Многие ламы, соблюдающие воздержание, уходят в монастырь Кумбум или другие монастыри этого кочевого района. Здесь обычно не бывает постоянных храмов, и службы проходят в монгольских войлочных юртах. Совсем недавно монастырь, находящийся возле владений курлук-норского князя, начал строительство нового ду-кханга, или зала собраний, и для этого были собраны взносы со всех сумунов. Эти взносы собирал главный лама Курлука, являющийся духовным советником князя. Обычно его называют ширету, или шире-лама, то есть "аббат". Монголы обычно платят ему за скот, дарят лошадей, овец и верблюдов. По завершению турне аббат возвращается в свой монастырь, оставляя подданных собирать деньги и присматривать за скотом, подаренным монастырю.

Цайдамские монголы уже строят постоянные сооружения. В оазисе Махай, в Икхе Цайдаме, и во владениях князя около Курлук-нора можно встретить кирпичные сооружения в обычном китайском стиле, которые служат складами для всех жителей. Некоторые богатые монголы строят себе дома, или байшины, но не живут в них, а продолжают селиться в юртах, установленных во дворе за домом. Выглядят эти дома довольно жалкими; сразу видно, что их владельцы переняли китайский образ жизни.

Национальная одежда цайдамских монголов напоминает одежду других монгольских племён. Есть что-то величественно-средневековое в облике монгола, скачущего или идущего по степи. Костюм состоит из рубахи с воротником красного, голубого или жёлтого цвета, редко белой. Ворот и рукава отделаны мехом. Штаны широкие голубые или коричневые китайско-монгольского стиля. Большой, тяжёлый тёплый халат, отделанный мехом леопарда или рыси - основная одежда. Летом - лёгкий халат, называемый кеме-лик, зимой - отделанный мехом.

Голубой и красный цвета - наиболее любимые. Монгольские кожаные сапоги и несколько амулетниц га-у дополняют этот костюм. Излюбленный головной убор - белая фетровая шапка, край которой завёрнут вверх и отделан узкой полоской шёлковой парчи. Мужчины всегда носят длинные тибетские сабли и кинжалы из Дерге, богато украшенные кораллами и бирюзой. Цайдамский монгол обожает оружие. Когда приходишь в юрту к другу, полагается оставлять оружие при входе.

Среди них редко встречаются хорошие ремесленники. Все работы обычно выполняют ремесленники из Китая или Амдо, которые живут среди монголов. Женщины, которые делают почти всю домашнюю работу и помогают мужчинам пасти скот, носят большие длинные халаты, отороченные мехом и подпоясанные широким монгольским кушаком.
Любимый цвет у них - зелёный с кусочками красной материи, нашитыми на плечах. Курлукские женщины и дети носят остроконечные панагские шапки, отделанные мехом. Незамужние девушки заплетают свои волосы в несколько косичек, которые свисают у них со лба, а замужние женщины заплетают их в две длинные косы и покрываются чёрным шёлком. Эти чёрные покрывала украшены бирюзой и монетами или другими небольшими украшениями, привезёнными из Тибета. Обувь женщин такая же, как и у мужчин. Вокруг шеи они носят коралловые ожерелья с серебряными подвесками, купленные в Кумбуме. Большим спросом пользуются медные армейские пуговицы из Индии и военные британские шинели. Многие мужчины, которые отправляются в паломничество в Лхасу или Шигадзе, носят их.

Монголы очень редко поют, и песен у них немного, в основном, на свадьбах или празднествах по случаю Нового года. Темы песен очень бедные, и многие песни монголов - это импровизации по случаю. Это песни о лошади певца, о его семье и скоте. Много песен религиозного содержания, поучительного характера, в которых воспевается красота монастыря и мудрые слова бакши, или духовного учителя, также сетования монгола, едущего служить солдатом в отдалённые места.

Историческую балладу можно услышать очень редко. Мне посчастливилось записать фрагмент баллады о Богдо Гуши-хане, его юности и завоеваниях в Тибете. Баллада чисто описательна с недостатком действия.

Результаты наших лингвистических исследований курлук-монголов отражены в большом словаре дед-монгольской лексики и фразеологии, куда также включено несколько песен и баллад. Мы надеемся издать этот словарь в ближайшем будущем, сопроводив его руководством по фонетике дед-монгольского диалекта, куда включены некоторое количество дед-монгольских песен и баллад. Диалект монголов Курлука напоминает диалект хошутов, живущих на берегах озера Баграш, около Карашара в Китайском Туркестане, и сохранил многие формы монгольской письменности.

Таковы курлукские монголы, с которыми мы познакомились во время нашего пребывания в Цайдаме в 1927г. Поворотный момент в их истории приближается, монголы Цайдама больше не смотрят в сторону Лхасы, но на сосланного духовного правителя Цанга, который живёт в настоящее время среди их северных соотечественников.
_____________________________________


XIII
ЧЕРЕЗ ЦАЙДАМ

19 августа 1927. Этим утром я поднялся задолго до рассвета. Лагерь ещё спал и тишину нарушали только размеренные шаги часового и жевание верблюдов, привязанных верёвками к кольям. Из темноты появился большой силуэт одного из наших монголов, отвечающего за стадо лошадей и мулов. Он вёл наших животных, силуэты которых представляли чёрную массу за лагерем. Часовой начал разводить костёр, и на фоне колеблющегося пламени из палаток стали выползать плотные фигуры монголов. Лагерь быстро пробуждался к жизни, и повсюду замелькали люди, занятые складыванием палаток и груза. Рассвет осветил горизонт, и длинная вереница верблюдов начала движение к горам на юге долины. Передние верблюды несли свой обрядовый груз - шарфы и ящики с амулетами, которые должны были защищать их от бед на высоких перевалах Тибета.
Тропа поднималась всё выше и выше, и вскоре длинный песчаный уступ скрыл от нас долину. Мы вошли в песчаное ущелье, ведущее к перевалу Улан-дабан, и разбили лагерь на площадке, покрытой зелёной травой. К югу от лагеря поднимались фиолетовые скалистые вершины, которые дают название горному перевалу. Поздно вечером к нашему лагерю присоединилось несколько монголов-курлуков, державших путь в Махай.
Таков местный обычай - путешествовать всегда с кем-нибудь, и монголы, которые присоединились к нам вечером, ехали верхом небольшой группой из четырёх человек.

На следующий день наш лагерь снялся рано, и мы продолжали свой путь по горному ущелью. У подножия перевала виднелись развалины нескольких лачуг и остатки заброшенного золотого рудника. Высота перевала составляла 17000 футов, и подъём оказался нетрудным. Мы проделали его, не потеряв ни одного животного. С вершины нам открылась огромная панорама гор и скалистых утёсов, покрытых то здесь то там снегом. Спуск был пологим и привёл нас в широкую песчаную долину, покрытую скудной травой. После долгого перехода по равнине, показавшегося нам бесконечным, мы достигли берега реки Икхэ Кхалтин-гол и пересекли одно из её русел. Мы расположились лагерем на участке между двух русел реки, поверхность которого была покрыта камнями и гравием. Нам пришлось оставаться здесь весь день, потому что наши верблюды достигли лагеря только поздно вечером. Долина была окружена высокой стеной гор. К юго-востоку от неё находились обширные снежные области Чакелды. Южный край был сформирован невысокими хребтами, известными под названием Урге-дабан-ула, сливавшимися с горами Чакха-дабан-ула. На юго-западе поднимался горный массив, который местные жители называют Цаган Оботу. Все эти хребты, окружающие долину с юга, относились к системе хребта Куку-нор.

На следующее утро мы выступили в путь около шести часов и переправились через реку в темноте. При переправе вода доходила до стремян, а дно реки оказалось илистым и топким. Переправившись через реку, мы направились по узкой тропе к каменистому ущелью, а оттуда подошли к перевалу Чакха-дабан. Спуск преодолевали по высохшему дну реки, загромождённому огромными камнями и пластами гравия. После семичасового перехода мы достигли долины реки Бага Кхалтин-гол, протекающей по живописной долине, окружённой горными хребтами из базальта и песчаника. Далеко на юге возвышались снежные вершины хребта Риттера, а на западе простирались волнистые песчаные холмы Сертанга.

23 августа мы переправились через реку и прошли через ряд песчаных холмов, покрытых скудным кустарником. За этой цепью песчаных холмов раскинулась обширная песчаная равнина, открытая на запад, а на востоке замкнутая горной цепью. Мы последовали по высохшему дну реки, которое поднималось к перевалу, расположенному в горах к югу от нас. Лагерь поставили на речной террасе около небольшого ручья, который питал реку в периоды летних дождей. Этот год был исключительно сухим, воды в реке не было.

Ночью термометр показывал -2°С, и ручей покрылся тонкой коркой льда. За лагерем тропа вела по тому же ущелью, которое, сужаясь, приближалось к перевалу. Подъём через перевал был лёгким. На вершине была сооружена пирамида из камней, и пейзаж был наполнен специфической красотой.

Повсюду поднимались высокие, отвесные, зубчатые склоны. Внизу были голубые тени горной долины, ещё не освещённой солнцем, а выше - пурпурные и красные цвета гранитных и песчаниковых скал, которые защищали долину. На вершине перевала мы встретили монгола кхалка, который часто бывал у нас в лагере в Шараголджи. Он возвращался из поездки по Курлук-нору и захотел пожелать нам успеха в долгом путешествии по Тибету. Спуск был коротким и привёл нас в узкую горную долину, которая была усыпана валунами и гравием. По обеим сторонам долины возвышались разрушенные ветром скалы и так называемые "пористые камни". После двух часов езды долина расширилась, холмы отступили назад и наш путь пошёл по песчаному пространству, покрытому кустарником кхармика. Мы остановились в месте Аршан-булак, расположенном в песчаниковом ущелье. Ручей струился к середине широкой реки. На карте русского Генерального штаба это место обозначено как "Му-булак", или "Плохой источник", но с 1904 г., когда Далай-лама побывал у этого ручья во время своей поездки в Монголию, место стало известно под названием "Аршан-булак", или "Священный источник". Аршан-булак находился на высоте 12040 футов.

На следующий день мы отправились в путь рано, стремясь пораньше прибыть в Ичи, где была назначена встреча с тибетским правительственным торговым агентом, который задержался там из-за болезни и теперь решил присоединиться к нам.

Какое-то время тропа шла по ущелью, где протекал ручей, берущий начало в Аршан-булаке и впадающий в озеро Нор, расположенное примерно в шести милях к юго-западу от нашего маршрута. Путь дальше пошёл по обширной равнине, покрытой густыми зарослями можжевельника и тамариска. К юго-востоку мы смогли разглядеть голубую поверхность озера Нор. На северо-востоке долины поднималась бесплодная гора Бом-йин-ула. Долина выходит к реке Ичигин-гол. Приближаясь к реке, которая имеет несколько русел, мы прошли по участкам с солёной почвой, но с хорошей травой, где расположилось несколько монгольских стойбищ. Основное русло реки идёт к подножию горного хребта, называемого Ичигин-ула. Берега реки густо покрыты зарослями можжевельника. Как нам говорили, после дождей река несёт много воды. Во время нашего пребывания она была обмелевшей.
Нирва (торговый агент) не приехал, и мы решили остаться на пару дней на берегах этой реки и купить несколько верблюдов. Интересно отметить, что местные монголы хошуты, называющие себя дед-монголами, именуют район вокруг солёных озёр Икхе-Цайдам и Бага Цайдам, Цайдамом. Район вокруг Курлук-нор известен под общим названием Гоби, согласно её характеру соляной пустыни. Соляная пустыня Цайдам на наших картах отмечена под названием "Шала", или "Мёртвая пустыня". Район Теиджинера обычно называется "Теиджинер", а название "Цайдам" редко применяется к нему.

Тибетский нирва прибыл 29 августа. Он сопровождался махайским тейджи, местным почётным гражданином Махайя, который привёл с собой 5 прекрасных верблюдов и несколько лошадей для продажи. Мы были вынуждены купить пять верблюдов по высокой цене: по 80 мексиканских долларов за каждого (около 40 долларов США). Наш доктор осмотрел нирву и нашёл у него остатки плеврита. Он был очень слаб и едва передвигался, но настаивал, чтобы разрешили ему присоединиться к нашему каравану. Он был уверен, что горный климат Тибета его оздоровит, и потому он сможет дойти с нами, по крайней мере, до Нагчу. Он рассказал нам, что заболел на пути в Ших-пао-чьенг и был оставлен своим караваном. Кое-как он постарался восстановить силы и, услышав о том, что наш караван направляется в Тибет, попросил разрешения присоединиться к нему.
Вечером того же дня к нам приехал молодой узбек из Самарканда, скупающий шерсть для британской фирмы в Тяньцзине.

30 августа мы покинули Ичи. Переправившись через реку, мы пошли по обширной каменистой равнине, спускающейся к озеру Икхе-Цайдам, которое виднелось вдалеке. К югу от дороги возвышались горы Ичигин-йин-ула, незаметно переходящие в другую горную цепь, которую местные жители называют Джасотин-ула. К северу протянулся скалистый Цайдам-йин-ула, сложенный из базальта и гранита. После четырёхчасового перехода мы достигли северо-западной окраины большого озера Икхэ-Цайдам, окружённого широким поясом снежно-белых соляных отложений. Вокруг озера простирались обширные засоленные земли с прекрасной растительностью, на которых пасли стада лошадей. Место, как нам сказали, принадлежит князю Курлука, который один имел право пасти лошадей и рогатый скот на этих высокогорных пастбищах. Мы разбили лагерь рядом с источником пресной воды. На берегах озера имелось несколько таких источников. Высота северо-западной окрестности озера составляла 9500 футов, на несколько сот футов ниже Ичигин-гола.

Следующий переход был коротким. День обещал быть жарким, и мы рано сняли лагерь с тем, чтобы пройти путь в прохладные утренние часы. Наш путь проходил вдоль северной окраины озера. Почва была солончаковая и в некоторых местах болотистая. У источников с пресной водой располагались многочисленные монгольские стойбища. Пройдя примерно шесть миль, мы достигли нескольких грязных лачуг, названных "Цайдам-инбайшин", или "Торговый дом Цайдама". Это был административный центр озёрного района. Деревня состояла из одноэтажного ду-кханга, или зала, в котором собирались монахи во время праздников, из нескольких складов, принадлежавших местным монголам, и двух-трёх зданий, занимаемых китайскими торговцами из Синина. Здесь мы встретили своих старых знакомых: нирва (казначея) из Кумбумского монастыря, бывавшего однажды у нас на Шараголджи, и монгольского старшину из Икхэ-Цайдама, предложившего купить у него несколько верблюдов. Мы купили у него пару превосходных молодых верблюдов. Днём нас посетил монгольский гаше, или учёный-лама, возвращающийся из Лхасы в свой родной монастырь Дзайн Шаби в Кхалка Монголии. Он хвастался, что был близким другом Далай-ламы, и продал нам недорого лошадь - за 40 мексиканских долларов. Из-за сильного ветра, несшего тучи песчаной пыли, оставшуюся часть дня мы вынуждены были оставаться в палатках.

На следующий день мы опять вышли рано, огибая берег озера. Путь сначала шёл по широкой песчаной равнине, затем по песчаным дюнам, имеющим форму полумесяца, с обрывистыми западными склонами. Узкое горное ущелье привело нас к перевалу Бага-Цайдам-йин-кётёл высотой около 10000 футов. Перевал находится на горной гряде Бага-Цайдам-ин зумби-йин-ула, которая формирует водораздел бассейнов двух солёных озер. Спуск с перевала был пологим. На ночь мы расположились на берегу маленькой реки с топким дном, названной на русских картах Таталин-голом.
Недалеко от нашего лагеря находился каменный трон Далай-ламы, проходившего здесь в 1904 г. Трон был воздвигнут преданными последователями, которые собрались в этом месте, чтобы встретить долгожданного правителя Тибета во время его поездки в Монголию.

Ночью часть наших лошадей напугали куланы, или дикие ослы, и те умчались в сторону Ихэ-Цайдам-ин-нора. Поиски вокруг Бага-Цайдама ни к чему не привели, и двое наших торгутов поехали к Икхэ-Цайдаму. Караван выполнил только небольшой переход и снова остановился на юго-западном берегу озера. Рядом с лагерем мы обнаружили источник пресной воды.

Убежавших лошадей вернули в лагерь только после полудня и в таком истощённом виде, что мы решили остаться ещё на день около озера, послав караван верблюдов вперёд, чтобы вовремя пересечь соляную пустыню Центрального Цайдама. Из-за отсутствия пресной воды на пути лошади и мулы могли бы перекрыть расстояние только одним безостановочным переходом. Остановка на ночлег означала бы потерю большинства животных, сильно страдавших от соляной пыли. Верблюды выдерживают такие переходы лучше, так как могут обходиться без воды до трёх дней.

У Бага-Цайдама к нам присоединились двое корчинских лам, которые шли из Сертанга в Лхасу, чтобы принять участие в мон-лам-чен-по - собрании по поводу празднования Нового года. Они попросили разрешения присоединиться к нашему каравану, потому что боялись бандитов. Мы не возражали, но при условии, что они будут выполнять некоторую работу в лагере и помогать в погрузке верблюдов. У них было шесть хороших лошадей, четыре из которых они продали экспедиции.

4 сентября мы вошли в соляную пустыню Цайдам. Нас должны были сопровождать двое местных проводников до Теиджинера, расположенного на южной стороне этой очень опасной соляной пустыни. Эти люди хорошо знали дорогу и, особенно, опасные места у озера Дабасун-нор, которое лежало в центральной части пустыни.

Утро было прохладное, и мы насладились ездой по берегу озера Бага Цайдам и синей поверхностью вод, сверкающей в лучах утреннего солнца.
На берегах озера водилось множество водоплавающих птиц, и воздух наполнялся их пронзительными криками. Тропа привела нас к горам Карголжи-йин-ула - зубчатой стене скал. Пройдя через узкое ущелье, загромождённое огромными камнями и осыпями от соседних скал, мы вышли на обширную каменистую равнину. На юге в знойном мареве дремала соляная пустыня. К западу простирались низкие песчаные гребни. В течение трёх часов мы шли по раскалённой каменистой равнине. Свет был настолько интенсивным, что мы едва могли смотреть на сверкающую белую тропу.

Около полудня мы остановились около ручья пресной воды, текущего из ущелья гор Карголжи-йин-ула. Здесь мы пробыли до заката солнца с тем, чтобы начать движение через соляную пустыню прохладным вечером и продолжить его в течение ночи.

Наши верблюды ушли днём раньше, и мы теперь продвигались только лёгкой колонной из лошадей и мулов, несущих лагерное снаряжение и продовольствие. В наш временный лагерь пришли из пустыни два монгола из Теиджинера. Их костюмы с красными тюрбанами были такими же, что и у курлукских монголов, но черты лица обоих мужчин были совсем другими и напоминали кочевников Северо-Восточного Тибета. Они сообщили нам плохие новости: ручей с пресной водой в Олун-булаке на противоположной стороне пустыни пересох, и нам придётся идти до Коко-Арала, расположенного гораздо дальше, на территории теиджинерских монголов.
Они были очень встревожены недавними конфликтами на китайско-тибетской границе и рассказывали о подробностях стычки, которая произошла две недели тому назад.

В пять часов дня был дан сигнал отправления и все стали седлать своих лошадей. Пять часов мы шли по каменистой пустыне, спускающейся к югу.
На западе пылал тёмно-красный закат, а на востоке небо было погружено в холодную фиолетовую мглу. К одиннадцати часам мы добрались до цепи песчаных дюн. Лошади бесшумно ступали по мягкой почве пустыни. Ни звука!
Только луна светила над фантастическим ландшафтом пустыни с тёмными силуэтами всадников, вытянувшихся в одну длинную вереницу. К югу от нас соляная пустыня Цайдама сияла специфическим безжизненным светом. Невозможно описать словами этот заброшенный район Азии. Это был утомительный переход. Узкая тропа петляла по огромным скоплениям соляных отложений с бездонными колодцами между ними. Один неосторожный шаг лошади - и седок будет сброшен в одну из этих многочисленных ям вдоль тропы. К юго-западу находилось озеро Дабасун-нор - недоступное пространство солёной воды, окружённое солёными болотами. В четыре часа утра мы достигли южного края топей, и здесь почва стала твёрдой. И люди и животные были полностью истощены, и мы решили сделать короткий привал. Лошадям и мулам дали несколько глотков воды из фляг, чтобы им стало немного легче. В течение нескольких часов мы отдыхали у костра.

С восходом солнца мы снова были в пути. К югу возвышались горы Нейжи-Андак - северная опора нагорий Тибета. День обещал быть очень жарким, и наши измученные животные едва передвигали ноги. Но нам предстояло пройти значительное расстояние. Около полудня мы решили остановиться среди зарослей можжевельника. У госпожи Рерих снова был небольшой сердечный приступ, который всегда случается в жаркое время. Наш полковник продолжал путь, надеясь нагнать караван верблюдов, который, вероятно, был где-то к югу от нас. В 6 часов вечера мы возобновили движение. Пейзаж изменился, и мы ехали среди густых зарослей можжевельника. Прекрасные пастбища покрывали солончаки. Стемнело так внезапно, что мы едва не потеряли направление. Наше внимание привлекли три огня над землей, но мы не могли понять, чьи они. Возможно, это было монгольское стойбище? Внезапно мы увидели появившуюся из темноты высокую фигуру нашего полковника. Он развёл эти костры, чтобы вывести нас на лагерь, который расположился на берегу маленькой речушки Джал-цен-гол. Мы решили остаться в лагере на следующий день и дать нашим животным хороший отдых.

6 сентября мы были в оазисе Коко-арал. Мужчинам были розданы дополнительные патроны. Теперь мы должны были следить за грабителями, которыми кишит граница Цайдама и Тибетских высокогорий. Постоянная опасность, в которой жили пограничные племена, здесь была очевидной.
Монголы разъезжали группами по семь или десять хорошо вооружённых человек и внимательно следили за тропами со стороны гор. Лошади были стреножены и держались около лагеря. Мы организовали дозор для разведки местности и дороги на 2-3 мили впереди основной колонны каравана. Его задачей было занимать важные стратегические пункты и оттуда вести разведку. Также была обеспечена охрана тыла. Тибетские грабители имеют обыкновение одновременно нападать с головы и с тыла колонны.

7 сентября мы сняли лагерь и продолжали путь по покрытым травой солончакам. Переправились через Буре-йин-гол, приток Нейджи-гола, и пошли левым берегом реки. Террасы Буре-йин-гола поднимались на высоту 60 футов. Хорошие пастбища и густые заросли камыша и можжевельника покрывали берега реки. Река была мелкой и не более 5-6 метров шириной.
Очевидно, она обмелела из-за того, что берега были заняты под пастбища.

Монгольских стойбищ было много, но мы заметили, что некоторые семьи жили в обычных май-ханах, или палатках. Это были беженцы из долины Ней-жи, которые были вынуждены покинуть свои пастбища и убежать с парой лошадей. Мы слышали несколько версий о нападении голоков на теиджинерских монголов. По одной из них группа теиджинерских монголов в прошлом году отправилась паломниками в Кумбум и по пути украла несколько овец у голоков. Голоки выследили воров, и их банда напала на монгольские стойбища в долине Нейжи. Во время схватки было убито несколько монголов и голоков и угнано много голов рогатого скота. Это было началом новой племенной войны. Монголы вынуждены были уйти из долины Нейжи, но голоки напали на них даже в Теиджинере, расположенном у подножья гор Нейджи.

Всего за месяц до нашего появления, во время собрания монгольских племён, голоки совершили новое нападение в Нейджи и добрались даже до Буре-йин-гола. Монгольского правителя в Теиджинере патруль оповестил о голокских бандах в долине. Монгольской милиции было приказано бороться с захватчиками. Монголы превосходили в количестве, но голоки оказывали яростное сопротивление, и во время боя трое монголов потеряли жизнь.
Голоки потеряли шесть человек и несколько лошадей. Мёртвые тела всё ещё лежали около тропы, и местные монголы задержали карательную экспедицию голоков.

Голоки - источник постоянного беспокойства для Синина и цайдамских монголов. Название "Голок" имеет две интерпретации: одно "мГо-лог" в буквальном переводе означает "повёрнутые головы", второе "нГо-лог" означает "мятежники". Голоки представляют собой неоднородную этническую группу. По их собственному признанию, они состоят из панагов, ньяронгов, кхампов, беженцев из Амдо, тибетцев и даже монголов. Все недовольные и преступники, которые находили трудной жизнь на территории Китая или Тибета, бежали в горный район вокруг заснеженного Амнемачина и в верховье Хуанхэ. Здесь они растворились в местных горных племенах, и сформировался страшный союз племён голоков. Голоки не признавали ни сининского амбаня, ни правительства Лхасы. Позднее тибетское правительство вынуждено было принять строгие меры, чтобы умерить племена голоков, и так называемые сТод-кьи мГо-лог признали власть тибетского правительства, но "нижние голоки" или сМад-кьи мГо-лог остались независимыми и продолжают оказывать яростное сопротивление мусульманской кавалерии генерала Ма. Мусульманский генерал Синина был вынужден послать несколько карательных экспедиций и расставить усиленные войска на границе с голоками. "Нижние голоки", неспособные продолжать свои нападения на границе с Синином, повернули на запад, и их вооружённые банды появились между горами Дунгбудра и долиной Нейжи.

Мы расположились лагерем на берегу Буре-йин-гола. Нас навестили монголы, возвращающиеся из Лхасы, и сообщили, что тибетские заставы находятся к югу от гор Дунгбудра. Я отправился на разведку и обнаружил, что местность покрыта густыми зарослями можжевельника и все подступы к лагерю были закрыты ими.

На следующий день мы совершили короткий переход в семь миль вдоль Бурейин-гола. Тропа шла вдоль берега реки и иногда поднималась на речные террасы. Мы миновали несколько ячменных полей, возделываемых теиджинерскими монголами. Там встретили несколько монгольских женщин и мужчин с лопатами верхом на лошадях. Мы разбили лагерь на берегу той же реки, которая вдруг стала широкой, а ее русло проходило по каньону, похожему на долину.

9 сентября мы снялись часам к 6 вечера, чтобы пройти надоевшую пустыню, протянувшуюся между оазисом Буре-йин-гола и горами Нейджи-Андак. Путь проходил по дну пересохшей реки, а затем по невысокой речной террасе, и вскоре мы вышли на песчаную равнину, называемую местными монголами "Глен-шала". Мы пересекли равнину в юго-юго-западном направлении и после двухчасовой езды подошли к реке Нейджи, текущей среди террас, которые возвышались до семидесяти футов. Наш караван верблюдов, выступивший двумя часами раньше, возможно, следовал по другому пути, находящемуся на западе от нас. Внезапно вдалеке в темноте мы заметили несколько костров. Это не мог быть наш караван, который шёл впереди нас и приближался к ущелью Нейджи. Портнягин и я поехали на разведку к кострам и, к нашему удивлению, обнаружили, что, действительно, это был наш караван верблюдов, который расположился на ночь, опасаясь бандитов. Монгол проводник отказался идти дальше. Мы распорядились людям навьючить верблюдов и немедленно продолжать путь. Проводник очень отказывался и заявил, что он поведёт караван только при одном условии, что кто-то ещё и я будем ехать впереди каравана и предупреждать об опасности. Полковник и я поехали впереди каравана, внимательно осматривая ближайшие холмы. Мы проехали мимо трёх тел монголов и двух коней. У одного из них была большая сабельная рана на голове, а двое других умерли от пуль. У одной лошади был разрублен бок, другая была застрелена в голову. С людей была сорвана одежда, и грабители выкололи им глаза.

Зрелище было ужасное, и наши монголы были удручены, за исключением торгутов, которые хладнокровно рассматривали тела и заметили, что каждый нашёл свою смерть. Нам сообщили, что впереди лежат тела шести голоков, и я особенно хотел их посмотреть, чтобы установить, к какому племени они принадлежат. Но наш поиск не дал результата. Было темно и, возможно, голоки забрали мертвых, согласно традиции. Песчаная поверхность равнины всё ещё носила следы жестокого боя, на земле было много следов от копыт скачущих лошадей. Осмотрев эти следы, каждый мог легко описать этот бой. Голоки спрятались за небольшими холмами и оттуда напали на приблизившуюся монгольскую милицию. Последовала атака, и трое монголов, тела которых мы видели, были убиты. Затем милиция атаковала голоков на вершине холма, где произошла короткая кавалерийская схватка, после которой голоки ускакали в горы, а монгольская милиция преследовала их.

После пересечения песчаной равнины мы вошли в ущелье Нейджи. Река Нейджи текла в глубоком каньоне с высокими террасами. Мы остановились в час дня в узкой долине, называемой Цайган-удзур. Транспортные мулы нагнали нас, но было слишком поздно ставить палатки. Мы провели ночь под открытым небом. Ночь была отвратительной, а к утру заморосил дождь. В полумиле от лагеря отдыхал наш караван верблюдов. Тибетский нирва внезапно почувствовал себя хуже, и ответственный за караван подумал, что лучше на ночь остановиться и сообщить об этом нам. На следующее утро мы снова отправились в путь, утомленные почти бессонной ночью. Мы шли путем, по которому прошел Н.М.Пржевальский во время своей третьей центральноазиатской экспедиции, В.В. Рокхилл в 1891-1892 гг. и Г.Ц. Цыбиков в 1899 г. Спустившись с перевала Кано (12900 футов), мы преодолели ряд песчаных гребней, спускавшихся к реке. Местность была абсолютно лишена растительности.

После трёх миль пути мы достигли реки Нейджи, протекающей между высоких, почти вертикальных берегов. Окружающие горы были покрыты пеленой тумана после снежного шторма, который бушевал накануне. Путь снова уходил от Нейджи-гола и шёл через высокое песчаное плато. Около одиннадцати часов дня мы достигли места, названного Шугу-ерге, расположенного на Шуге-йин-голе. Отсюда тропа вела некоторое время вдоль Шуге-йин-гола и здесь, на берегу реки, мы сделали небольшой привал.

Во время нашего перехода Шуге-йин-гол была полноводной. Она стекала с гор Шуге-йин-ула, возвышающихся к юго-востоку от долин Нейджи. По течению реки проходит и дорога на Синин, которой часто пользуются банды панагов и голоков. От Шуге-йин-гола мы прошли вниз по песчаному отрогу с огромным количеством камней, которые завалили реку, и потом снова спустились в долину реки Нейджи. Мы встали лагерем на травянистой площадке с несколькими ивами, названной Сайн-тохой или Ногон-тохой (Цаган-тохой у Пржевальского и Рокхилла). Это место оказалось излюбленной стоянкой для караванов, о чем свидетельствовало множество кострищ и кучи верблюжьего и ячьего навоза.

Монгол-проводник предупредил нас о необходимости усиленного ночного дежурства, и я провёл всю ночь на речной террасе, не спуская глаз с тропы, идущей от долины Шуга. Также была поставлена усиленная охрана около лошадей и мулов. Верблюдов обычно привязывали к кольям. Голоки почти никогда не крадут верблюдов, потому что с ними трудно уйти, и обычно угоняют лошадей и мулов. Хорошая защита от воров - отрезанные хвосты у лошадей. У кочевников Центральной Азии считается позором ездить на лошади с коротким хвостом. Я знаю случай в Монголии, когда банда конокрадов напала на табун, принадлежащий русскому купцу. Самые лучшие лошади были с обрезанными хвостами, потому конокрады их не тронули, зато угнали всех лошадей с длинными хвостами и гривами.

11 сентября мы выступили рано, перейдя вброд реку. На противоположном берегу тропа поднялась на крутые утесы и вышла на широкое песчаное плато, в котором река прорезала глубокий и узкий каньон. Низкий каменистый отрог, подступающий к реке, известен под названием Коко-тоно (11910 футов) и был описан Цыбиковым и Рокхиллом как очень трудная часть дороги. Несколько лет назад к прибытию высокого ламы, проезжавшего в Цайдам, этот путь был значительно улучшен. Местные монголы пытались перекинуть через реку мост, чтобы сократить путь, но из этого ничего не вышло: работа вскоре была заброшена из-за того, что не хватило строительных материалов. Мы видели сваленные деревья, разбросанные по берегу.

Пройдя утёсы отрога Коко-тоно, мы преодолели ряд низких песчаных гребней и спустились к реке Нейджи, которая теперь протекала по широкой однообразной низменной долине. После перехода в пятнадцать миль мы остановились для отдыха в месте, названном Буду-тохой - широком участке земли, покрытом травой и густыми ивовыми зарослями.

Приближаясь к этому месту, г-жа Рерих неожиданно заметила в зарослях несколько верблюдов и людей. Полковник и я отправились сразу же на разведку окрестности. Мы ожидали встретить паломников или пастухов. К нашему удивлению, в ивняке никого не было, но нам удалось обнаружить затоптанные костры, оставленные несколько часов назад. Кто были эти люди? Путешественники или пастухи, или может быть разбойники, выслеживающие нас? Мы прочесали берег реки и ивовые заросли, но всё безрезультатно. У берега реки мы обнаружили свежие следы лошадиных копыт. Лошади не были подкованы; и всадники, по-видимому, переходили реку вброд. Мы решили удвоить на ночь караульных и составили план обороны нашего лагеря на случай ночного нападения. К вечеру другая группа наших людей обследовала ближайшие окрестности, но вернулась ни с чем.

Наш следующий переход был в Нейджи-Андак. Путь проходил вдоль берега реки на протяжении нескольких миль, затем вышли на открытое обширное каменистое пространство. Рядом с долиной мы неожиданно увидели пару диких яков. Казалось, прекрасная возможность попытать счастье, и мы решили воспользоваться случаем. Все были верхом на лошадях, а несколько наших монголов были опытными охотниками. Животные спокойно паслись и не замечали наших всадников, которые стали окружать их широким кругом.
Когда круг замкнулся, двое лучших наших стрелков подъехали к якам, прицелились и одновременно выстрелили. Один из яков был ранен и упал на колени, но тут же вскочил и пригнул свои страшные рога. Мгновение замешательства - и оба животных кинулись на охотников. Всадники быстро уклонились от них. Яки бежали на меня. Расстояние было около сотни ярдов, и я выстрелил. Одно из животных упало, а другое понеслось в сторону гор. Я подумал, что животное мертво, и медленно подъехал к нему. К моему большому удивлению, раненный як вскочил и стал быстро удаляться. С необъяснимым проворством дважды раненный як стал взбираться на горы и вскоре исчез из виду. За яком тянулся кровавый след, кровь была и на скале. Охотники нередко преследуют раненых животных сутками, прежде чем удастся добить их или найти их мёртвыми.

Около нашей стоянки мы опять обнаружили следы от костров, оставленные несколько часов назад. Очевидно, кто-то двигался впереди нас. Навоза вблизи не оказалось, следовательно, это был не караван.
Возможно, это была небольшая группа из двух или трёх человек, следивших за нашим передвижением. Мы снова усилили охрану и приняли все меры предосторожности на случай внезапного ночного нападения.

13 сентября произошло ожидаемое столкновение. День был пасмурный, над горами нависли тяжёлые серые тучи. Караванная тропа шла по правому берегу реки Нейджи. Среди громоздящихся облаков и тумана нам открывался вид на снежные вершины и ледники горной цепи Марко Поло, белевшие вдали. В этот день экспедиция двигалась в обычном режиме. Впереди колонны ехал небольшой авангард с европейским командованием, затем - руководитель экспедиции с остальными членами, европейцами, и несколько монголов конвоя, затем - мулы с лёгкой поклажей и ящиками военного снаряжения, а на некотором расстоянии от мулов - караван верблюдов с тяжёлым грузом. Колонну верблюдов охраняли несколько вооружённых всадников во главе с одним из европейцев. Но как только мы достигли северного склона перевала Элису-дабан, места, о котором нам говорил таинственный лама в Шараголджи, мы внезапно заметили отряд всадников, скачущих наперерез нам через плато слева от нашего пути. Кто они?
Пытаются ли они обойти нас? Много вопросов пронеслось в голове, но раздумывать было некогда. Всадники мчались в нашем направлении на большой скорости, и сухая земля плоскогорья гудела под копытами лошадей.
Все они были вооружены винтовками и саблями, а у некоторых были пики.
Наш монгольский проводник, бледный, широко размахивая руками, бросился к реке. Его последние слова были: "Аранган, аранган!" - "Грабители!" Он был единственным, кто струсил и покинул свой пост; остальные мужчины проявили необычайную выдержку. Схватка казалась неизбежной.

Руководитель экспедиции приказал нам занять огневую позицию на гребне холма. Авангард, который прикрыл маневром остальную колонну, был отозван к основной силе. Каждый занял свою позицию. Слышалось щёлкание затворов винтовок. На нашем левом фланге наши конные торгуты подготавливали обход врага с фланга. Громкие команды раздались в воздухе. Наступил момент, когда все внутренние силы человека напряглись до предела. "Стрелять с трёхсот ярдов!" - кричал наш полковник, командуя вооружённым отрядом экспедиции, и каждый был готов нажать курок по сигналу. Но вражеские всадники заметили это и дрогнули. Несколько мгновений, и они остановились и сгрудились. Мы видели сабли, вдетые в ножны. Несколько из них спешились и стали совещаться. Наши решительные действия показали разбойникам, что они имеют дело с хорошо вооружённым караваном, и атака кавалерии на открытой местности приведёт к значительным потерям с их стороны. Они остановились и послали людей на переговоры. Мы продвинулись вперед, и в качестве предупредительной меры наши всадники окружили отряд бандитов. Никогда прежде мы не видели такие жестокие и зверские лица. Большинство бандитов были молодыми людьми, вооружёнными саблями и современными винтовками.
Старый человек с седой бородой был главарём банды. Они признали свои намерения. Превосходство нашего огнестрельного оружия заставило их изменить своё решение.

После коротких переговоров мы продолжили путь. Один из наших людей узнал из разговора с бандитом, что у них на следующий день ожидается большое подкрепление. Это требовало дальнейших предосторожностей с нашей стороны. Лагерь на ночь был укреплён траншеями, и часовые, вооружённые винтовками с примкнутыми штыками охраняли животных каравана и лагерь. Но панаги не вернулись, и ночь прошла спокойно.

Недавние политические перевороты в Китае и Центральной Азии выбросили огромное количество разного рода огнестрельного оружия на китайский рынок, и племена на китайско-тибетской границе не замедлили воспользоваться этой возможностью, чтобы вооружиться. Путешественник или исследователь в Центральной Азии встречается лицом к лицу с хорошо вооружёнными бандитами, готовыми дать бой. Мы часто задавали себе вопрос: кто был тот таинственный незнакомец, предупредивший нас о будущей опасности? Благодаря ему мы были способны принять необходимые предосторожности и пересечь опасную территорию без кровопролития.

На следующий день мы поднялись рано, но неожиданно задержались из-за пропажи ночью двух самых лучших верблюдов. Наши монголы были уверены, что животных украли бандиты, и мы должны были провести разведку по их следам, которые вели в горы. Трое отправились на поиски, а остальные ждали в лагере. Через полчаса после их отъезда мы услышали два выстрела, один за другим. Что это было? Мы уже были готовы послать отряд, чтобы узнать причину случившегося, когда заметили одного из наших монголов, показавшегося из-за холмов и гнавшего двух отбившихся верблюдов. За ним следовали двое других. Они имели дело с несколькими грабителями среди холмов и стреляли, чтобы напугать их.

Мы приняли все необходимые меры предосторожности в этом переходе к перевалу Нейджи. Наши разведчики заняли самые важные пункты вдоль дороги, и отряд прикрывал караван с флангов. Подъём был особенно труден для верблюдов: очень крутой и во многих местах покрытый тонкой коркой льда и скользким снегом. Животные скользили и падали снова и снова, и мы их перезагружали. Подъём занял целых четыре часа и полностью истощил всех.

Около вершины одна из наших разведывательных групп наткнулась на небольшой отряд вчерашних разбойников, которые снова шпионили за нами и находились на южной стороне перевала. Они без труда были рассеяны, и караван продолжил свой путь.

Во время спуска с перевала буран закрыл местность плотным слоем снега, и мы с трудом могли видеть перед собой. Потому вынуждены были остановиться на ночь на берегу крошечного источника. Лагерь этот был унылым. У животных не было пищи, и они стояли понурив головы. Люди ссорились между собой, и многие были угнетены. К югу от нас возвышался величественный хребет Марко Поло (Ангар Дакчин) - масса глетчеров и снежных пиков, возвышающихся на большой высоте на унылом фоне бурного неба. Ветер ревел в тёмной долине, в которой паслись дикие яки. Охота на этих пасущихся животных очень опасна. По сигналу вожака эта масса чёрных мохнатых животных бросается на охотников. Тибетцы редко охотятся на пасущихся яков. Поэтому они либо преследуют отбившихся животных, либо стреляют, когда стадо находится в движении. Их жертвой становятся последние животные, в которых они осторожно стреляют, когда стадо идёт вперёд. Раненый як не знает преград. Он будет преследовать охотника, вслед за ним подниматься по крутым скалам или гоняться по равнине, часто настигая лошадь. Скорость, которую дикий як развивает, замечательна, и опытные охотники говорят, что трудно уйти от него на открытой местности. Нашим торгутам удалось подстрелить огромного быка, пополнив таким образом запасы мяса экспедиции.

Охрана принесла новость, что обнаружен отряд верховых панагов в окрестностях лагеря. Им показалось, что грабители готовились к ночному нападению. Была моя очередь охранять лагерь ночью и подавать сигнал тревоги в случае опасности. В десятом часу вечера один из хоршинских лам пригласил меня в свою палатку посмотреть на его товарища, который как-то странно спал, согнувшись и не отвечал на оклики. Я тут же пошёл туда и сразу понял, что он мёртв. Врач, которого мы позвали, констатировал смерть. Лама умер от сердечной недостаточности. Ночь прошла тихо, тишину нарушали только монахи, которые читали молитвы над покойником.

Чтобы согреться, я пытался ходить вокруг лагеря. Мокрый снег хлестал по лицу и забивал глаза. Вдруг ко мне подбежал один из часовых и сообщил, что к нам ползёт группа людей. Мы поспешили к речушке и увидели на другом берегу тёмные пятна, медленно продвигающиеся к нам. Они были точно похожими на людей, ползущих по снегу. Монгольские часовые были уже готовы стрелять, и было трудно остановить их. Чтобы выяснить, кто это был, я решил выпустить двух собак. Собаки были вскоре приведены и посланы к перемещающимся чёрным пятнам. Громко лая, они помчались через поток, а чёрные пятна вдруг пустились бежать. Ими оказались медведи, шедшие к реке напиться. Утром мы задержались из-за похорон ламы. Его тело было положено на лошадь и отвезено на вершину холма и там завёрнуто в войлок, который был постелью покойного. Монголы, очень подавленные смертью ламы, втайне решили сбежать. Их заговор был раскрыт, и мы долго их убеждали, указав на то, что рассматриваем это как недружественное действие с их стороны, и что мы обязаны принять строгие меры, чтобы защитить свои интересы. К полудню ситуация изменилась к лучшему и монголы начали навьючивать верблюдов.

Примерно в два часа мы покинули печальный лагерь и пошли по широкой каменистой равнине, отделяющей нас от хребта Ангар Дакчин. Горный перевал Ангар Дакчин (15300 футов) преодолели без затруднений. Снега здесь не было, а спуск был пологим. К югу лежали бесконечные гряды песчаных холмов - типичный пейзаж тибетского высокогорья. Мы стали лагерем на ночь у подножия невысокого хребта. Место это было известно под названием Мугчи. Это была первая ночь на тибетском плоскогорье, и напряжённая тишина окружающих гор, казалось, усиливала величественность этой самой высокой пустыни на нашей планете.
____________________________________________________________

(Продолжение следует)