Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ДНЕВНИКИ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

Декроа Н.
ТИБЕТСКИЕ СТРАНСТВИЯ ПОЛКОВНИКА
КОРДАШЕВСКОГО
(С ЭКСПЕДИЦИЕЙ Н.К. РЕРИХА ПО ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ)

С.-Петербург
1999
 
Содержание

С ЭКСПЕДИЦИЕЙ Н.К. РЕРИХА ПО ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ.
Предисловие.
I. По южным морям.
II. Взбудораженный Китай.
III. Монголия спящая.
IV. Тибет, Тибет...уже секира при корнях твоих.
V. Центральный Тибет.
VI. Сага-Дзонг.
VII. Долина Брахмапутры.
****************************************************************

 
  
 

Кордашевский Николай Викторович

С ЭКСПЕДИЦИЕЙ Н.К. РЕРИХА ПО ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
Тибет, Тибет...
уже секира при корнях твоих


ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящая рукопись заключает в себе как бы две параллельные части, переплетённые между собой, но нарочно мало связанные, чтобы отграничить их друг от друга.

Одна - это фильм путешествия. Картины ли взбудораженного Китая, спящей ли своими тысячелетними снами Монголии или события, развернувшиеся перед нашими глазами в суровом и диком Тибете. События исторической ценности, долженствующие изменить лицо всего буддийского мира. В первый раз, на основании личного опыта и совершенно сознательно, в этом дневнике будет высказано суждение о Тибете, как о стране, дошедшей до крайнего предела упадка и невежества, совершенно противоречащего учению Будды.

Кроме описанных в дневнике переживаний, путешествие изобиловало ещё и фактами того высокого порядка, которые не подлежат изложению в обыденных записях и своевременно появятся в печати.

Другая часть - это воплощённая на фоне фильма путешествия фигура Н.К.Рериха, одного из самых выдающихся людей нашего времени. Великий художник, глубокий мыслитель и общественный деятель - таким знает его образованный мир. Как государственного человека, вождя людей и мудрого Учителя хочу я обрисовать Н.К.Р. на страницах своей книги. В жизни трудного путешествия, изо дня в день, в словах, мыслях и действиях, которые я тщательно собирал и записывал.

Если бы я не справился со своей задачей и не сумел бы создать то, что хочу, - всё же мой труд будет немалым вкладом в будущую биографию человека, которого в скором времени человечество назовёт одним из своих величайших героев.

Автор
_____________________________

ПО ЮЖНЫМ МОРЯМ

В декабре 1926 года получил я из Нью-Йорка известие, что в принципе решено Посольство Западных буддистов, которое пройдёт через Тибет, причём Николай Константинович Рерих, продолжая свою уже трёхлетнюю большую экспедицию по Центральной Азии, станет во главе этой миссии, и что, лично зная меня, Н.К.Р. предлагает мне должность начальника конвоя этого Посольства. Почти одновременно с письмом пришла и телеграмма с тем же, но уже официальным предложением от поверенного в делах Н.К.Р. В случае согласия, мне предлагалось около 1-го апреля выехать через Суэц и Индию в Пекин и из наиболее удобного пункта в северном Китае, организовав свой караван, идти на Сучжоу в провинции Ганьсу на соединение с ядром экспедиции. По прибытии в Сучжоу я должен был получить через почтовую контору этого города дальнейшие директивы.

Предложение такого человека, как Н.К.Р., которого я уже давно научился ценить как творца мировых образов, мыслителя и создателя многих удивительных учреждений, было мне особенно лестно. Участвовать же в Посольстве, шедшем не более и не менее как в Тибет, страну, полную каких-то сказочных тайн, и притом под руководством Н.К.Р., глубокого знатока буддизма, имело большую притягательную силу. И особенно для каждого, интересующегося эзотерикой и мистикой. Особенно же притягательно было то, что всякая деятельность Н.К.Р., в какой бы области она ни проявлялась, всегда необычна и совершенно своеобразна. Немедленно ответил я согласием, и моя жизнь наполнилась мечтами о предстоящем путешествии.

Я уехал из города в маленькое имение, куда в скором времени начали, по распоряжению из Нью-Йорка, приходить книги о Тибете. Новые и старые, ставшие библиографическими редкостями. От труда Патера Гука, посетившего Лхасу в XVI столетии, до последней книги Свена Гедина - всё появилось у меня под рукой. Мой кабинет стал комнатой путешественника, готовящегося в далёкий путь. Я усердно работал, пополняя свои знания, а когда уставали глаза, садился перед камином и, смотря на игру огня, уносился мыслью в заманчивое будущее. Чудился сомкнутый круг мёртвых, необозримых пустынь; вставали в воображении величественные горы Центральной Азии с уходящими в небо снеговыми вершинами. Перевалы - холодные могилы караванов и тропы-карнизы над бездонными пропастями. Вырисовывались из туманов великие озёра Тибета, одни - спокойно-зеркальные, другие - в вечном шуме и плеске волнующихся вод. Немного смущало происходящее в Китае, но я знал эту страну по прежним путешествиям, и мне было ясно, что развивающиеся там события более страшны на страницах европейских газет, нежели в действительности.

Радостна была и мысль о близкой встрече с Н.К.Р. Есть люди обыденные и необыкновенные. К этим последним принадлежит Н.К.Р. В толпе они сразу становятся заметными, и даже мимолётные встречи с ними врезаются в память. Говоря о внешнем облике Н.К.Р., следует отметить соединение в чертах его лица азиатского и европейского типа, с резким преобладанием первого. Эта подробность особенно подчёркнута на его портрете 'с опущенными глазами' - кисти Святослава Рериха.

Н.К.Р. небольшого роста, худощавый, хорошо сложенный, с маленькими породистыми руками и ногами. Несмотря на уже пожилые годы, он сохраняет всю подвижность и энергию молодости. Лицо с немного выдающимися скулами и узкими глазами обрамлено слегка раздваивающейся бородой, серебрящейся сильной проседью. Глаза серые, очень проницательные и смотрящие с глубоким спокойствием. Одно из главных свойств Н.К.Р. - удивительные ровность, спокойствие и выдержка. Всегда приветливый, одинаковый со всеми, он никогда не возвысит голоса, не скажет резкого слова. Он всегда бодр, жизнерадостен, но ни разу не пришлось мне видеть Н.К.Р. смеющимся и редко удавалось уловить улыбку на его подвижном лице.
Надо быть большим психологом, чтобы суметь обрисовать разносторонний, необычно богатый внутренний облик Н.К.Р. В нём каждый день что-то новое, и при этом ни в мыслях, ни в словах не бывает повторения. Не берясь за эту трудную задачу, я всё же в течение своих записок постараюсь очертить его личность, одну из самых выдающихся в нашем XX столетии.

День за днём, в увлекательной работе проходит моя жизнь в занесённом снегом деревенском доме. Наконец, наступает час отъезда. Три телеграммы, одна за другой, приблизили срок.

17.II.1927.
Выехал я из дома. Морозная, ясная ночь, накатанная санная дорога. Дружно бегут сытые доморощенные лошадки. Спускаемся в долину скованной льдом реки, поднимаемся в гору и подъезжаем к маленькой станции. Через четверть часа из ночной мглы выплывает трёхглазый паровоз, и поезд уносит меня в далёкое, полное приключений путешествие в Тибет.

27.II.
Рига. Тяжело дышит мощный паровоз скорого заграничного поезда. Последние фразы, последние рукопожатия. Часовая стрелка медленно доползает минуты. Резкая трель свистка и первый, незаметный поворот колёс. Столб дебаркадера, точно сдвинувшись, проплывает мимо открытой двери вагона; платформа и с ней фигуры провожающих уходят назад, и я стараюсь до конца не потерять из виду бледное дорогое лицо, уходящее вместе со всем другим в прошлое. Поезд идёт над просыпающимся городом, гремит через железный мост. Пригороды, фабрики, такое знакомое и обычное; а дальше белая равнина полей, над которой поднимается холодное зимнее солнце...

Залитая горячим солнцем юга Генуя. Перед гостиницей большая куртина с многообхватными пальмами, недвижными в безветренном утре.
Пароход 'Аливия' уже в гавани; док Дориа, по имени знаменитого адмирала.
Лёгкая, почти не сидящая в зелёной воде лодка подвозит меня к трапу. В четверть часа все формальности закончены, и 'гофмейстер', так называется на голландских пароходах старший стюард, водворяет меня в чистую полированную каюту с белоснежно застланной койкой.

Команда 'Аливии' - голландцы, прислуга - малайцы.
Устроившись, опять съезжаю на берег. В городе со стен домов смотрит грозное лицо 'блан е нуар'. В магазинах, везде, портрет диктатора Италии с необычным жутким взглядом. Город очень красив. А кроме того, весна и всюду цветы.

Величайшая мудрость в умении пройти через жизнь поверху и величайшее знание в понимании того, что лучший путь через неё на крыльях духа.
Никогда не низом, по болоту обыденности. 'Мощный подъём в мир идей, а не ползание в грязи пошлости, - так говорит часто Н.К.Р. - Лишь ежедневное сознание подвига - прилично величию высшей жизни'.

4.III.
Рассвет. Гремят якорные цепи. Потом густой рёв сирены. Осторожно, мимо сотен судов всех наций, выходит 'Аливия' на рейд, подковоокружённый молами. На стенке одного громадными чёрными буквами надпись: 'Муссолини спас отечество'. Сзади улыбается в лучах солнца белая Генуя, а впереди серое неспокойное море. Чуть покачиваясь, пенит 'Аливия' набегающие волны.

Путешествие! Какой поток новых мыслей, знаний и переживаний. Старая мусульманская поговорка гласит: 'Если Аллах захочет сделать человека мудрее, Он посылает его путешествовать'. И наоборот, если спросить тупого, ограниченного человека, много ли он путешествовал, - то окажется, что его путешествия - не длиннее воробьиного полета.

Дождливая, скверная погода. Волны тяжело перекатываются через нижние палубы нашего парохода.

В 1924 году, в Берлине, Н.К.Р. сказал: 'Фабричная труба и самомнение заменили в Европе душевную мудрость и закрыли пути к строению истинной жизни'.

9.III.
В виду Египта. Жёлтая полоска земли на горизонте. Уже виден Порт-Саид и растёт мол, в конце которого статуя Лессепса в чугунном, развевающемся сегодня против ветра плаще. Гавань пуста, набережные безлюдны. Идущий на восток пароход 'Р.&О. Line' совсем пустой. Это отражение событий в Китае. Неужели там так серьёзно?

Центральная Азия, Тибет - как это далеко от недавнего прошлого. Точно прекрасная сказка входит в обычную этих последних пяти лет жизнь. И опять это разнообразие даже в судьбе людей. Во всём кажущаяся неожиданность как главный фактор событий.

Лёгкий бриз. Африканский берег низкий, песчаный. Кое-где пальмовые рощи по аккуратно содержимому каналу. Аравия поднимается резкими очертаниями, и по её берегу изумрудная полоска зелени. Не хочется уходить с палубы. Такая красота тонов воды и неба. Над куполообразными постройками берега, точно в раздумье, склонились финиковые пальмы.
Вдали лилово-синие гряды гор. Голубые тени, и всё тонет в горячей дымке утра.

'Часто, - говорил Н.К.Р., - не столько дела, сколько помышления куют цепь последствий. Самая могучая сила - есть сила мысли. Но так как она проявляется вне зрения физических глаз, - люди не хотят поверить в эту мощь'.

Высоко в небе плывёт в пурпурно-парусной ладье соколиноголовый бог Ра - сверкающее, нестерпимо жгучее солнце. И точно причудливо свиваясь и развиваясь, несутся за ним в горячих туманах прекрасные призраки древнего Египта. Сколько великого прошло через его историю.

Озеро в середине Суэцкого канала. Воздух пустынь, такой чистый и прозрачный. Всё залито солнцем. Снизу крылья чаек бирюзовые от отсвета воды. Медленно, мерно движется по берегу верблюжий караван. К воде из голубизны неба спускается розовая цапля. А издали, точно город-мираж из арабских сказок, - надвигается Суэц со своими стройными минаретами.

Аравия и Египет. Здесь, в этих местах, связались четыре великих Учения и сочетались в одно мощное знание Духа. Религии Египта, Греции, Халдеи и Персии. Египет - получивший свою мудрость от жрецов погибшей в пучинах океана Атлантиды; Греция, принесшая тайны мистерий в подземелья пирамид. Моисей, сочетавший эти знания с магией халдейских иерофантов, и принявший от него мудрость знаний Христос, учение которого овеяно отзвуком духовного ведения далёкой Индии. Заповедь божественной любви, сочетавшаяся с ведением Риг-вед. Если бы люди захотели понять, что всё едино и все Учения Света дополняют друг друга, сливаясь в Одной нераздельной Истине. Если бы!

'Всё, что стремит к соединению, хорошо, - говорит Н.К.Р. - Всё, что разъединяет - плохо, ибо идёт против закона эволюции'.

Суэц. Впереди простор Красного моря. На берегу, на набережной, затенённой аллеей, мраморный обелиск с охраняющей его фигурой оскаленного тигра. Памятник индусам, павшим во время великой войны на французском фронте. 4 тысячи офицеров и 30 тысяч солдат.

Вот ищущий, вот обыватель. Жизнь и прозябание. Один - прекрасный, вечно деятельный дух, стремящийся, достигающий, познающий. Крылья мысли несут его вверх и поднимают из бездны... Другой - маленький, серенький. Он слезливо моргает подслеповатыми глазами и, шепча робкую формулу 'ведь надо жить', угодливо лебезит перед туго набитым кошельком. Говорит о 'Мадонне' Рафаэля, а сам похохатывает в душе над всем великим и прекрасным. Разлагающийся мертвец в живой оболочке.

В высях и безднах одинаково лежит разгадка бытия, великое знание вещей; осознание идей, действием которых были вызваны к жизни миры; знание, в чём была необходимость и чем была продиктована жертва, создавшая проявленный Космос.

Вспоминаются картины Н.К.Р. Искатель перед таинственной, освещённой изнутри пещерой; и покоритель священного змея мудрости, созерцающий его страшное явление. Тот и другой, искатель и покоритель, оба так спокойны в сознании громадности своих подвигов и мощи устремления.

Знать - какое страшное слово... Были раввины, три раввина, решившие сорвать покровы со знания, сочетающего проявленное и непроявленное. Страшные вещи узнали они. Один умер, не выдержав напряжения работы, другой сошёл с ума. Мозг его не осилил открывшегося перед ним страшного... И только третий... узнал...

Стук в дверь. Что тебе, малайский Вагнер? А, целый ящик громадных яффских апельсинов. В иллюминатор веет ветерок. Красное море. Тёмно-синие волны с белыми гребнями пены. Закипают, быстро катятся в просторе и, расплывшись, дают место другим. Расходятся в стороны берега двух материков. Знойный туман на пустынном горизонте и голубое небо. Вокруг парохода играют дельфины. Вечером солнце садится в испарениях, без лучей. Точно медно-палевый диск.

Большой соблазн - капитан 'Аливии' предлагает купить у него прекрасный винчестер с 60 патронами.

Часто говорит Н.К.Р. о единстве мировой жизни. 'Жизнь на земле надо любить, но быть готовым в каждый момент покинуть её. Дальше опять новые и новые жизни, смерти нет. Бесконечная жизнь - одно неразрывное целое'. Если бы люди могли увидеть скрытое от них до времени духовной слепотой - их мозг не выдержал бы ужаса космических тайн. А пока... им всё кажется удивительно просто, а главное - 'необыкновенно' обыкновенно.

Тёмными вечерами смотрю на созвездие Ориона, и мысль стремится на дальние светила. Там, по эзотерической традиции, совершенная, сравнительно с нашей, жизнь, и оттуда пришли Учителя человечества, чтобы помочь ему на путях эволюции. Как мало поняты и осознаны слова Христа: 'В доме Отца Моего обителей много'.

Феерия моря. Луна, освещение кают, фонари на мачтах - совершенно декорация из старой оперы 'Гибель фрегата Медузы'. А море бархатно-чёрное, и только в лунном свете сверкает белизной шумящая под килем пена.

Вспоминается ужин в Берлине. Обеденная зала в гостинице 'Адлон'. Элегантная публика, смокинги; в зале, конечно, больше всего 'нуворишей'.
Это 1923 год. И контраст - фигура Н.К.Р. в простом синем пиджаке. Но поклоны ему гораздо глубже, чем дельцам, лениво цедящим сквозь зубы шампанское, вкус которого они ещё так недавно узнали. В Н.К.Р. чувствуется что-то властное, высшее. За нашим столом, где сидим с Н.К.Р. мы, съехавшиеся из четырёх разных стран, - только минеральные воды. Меню выбираем мы - Н.К.Р. этим не интересуется.

'Аливия' скользит по спокойным водам Индийского океана. Со всех сторон ныряют дельфины. На миг из воды показывается треугольный плавник акулы. Из-под парохода выпархивают разноцветные летучие рыбы и шлепаются в воду. Много морских звёзд. Матросы красят пароход. В голландских моряках чувствуется остаток прошлого. Головы повязаны платками, как это делали матросы XVII столетия, а башмаки боцмана - как их носили при адмирале Рейтерне. Стада летучих рыб. Около нас кружит буревестник. На горизонте дымит большой пароход.

Уже несколько дней работаю над составлением маршрута. Предполагаю идти над Алашанем, севернее Пржевальского. Через Малую Гоби, прямо на запад, к реке Ельсин-Мурен, и дальше на юг, на Сучжоу. Вся задача - расчёт переходов по колодцам. Караван думаю формировать где-нибудь в окрестностях Калгана.

Над нами сверкает чаша Ориона. Чаша - символ подвига. Такой подвиг ожидается Азией от нового Будды, Господа Майтрейи. Вместо ухода в блаженные дальние миры, принесёт Он себя в жертву и останется на нашей планете для помощи мятущемуся человечеству. Чаша подвига! Будду изображают с этой чашей в руках, а наивные последователи принимают её за чашу для подаяний, которую слишком часто протягивают буддийские монахи. Благословенный заповедал не попрошайничество, а труд. Редко правильное изображение чаши, с исходящим из неё языком огня. Когда Св. Сергий совершал литургию, над освящаемой им чашей час-то видели огонь.
 
  
 

У меня в каюте на столе репродукция картины Н.К.Р. - 'Матерь мира'. Это моя любимая картина. Скорее, образ. Прекрасная женская фигура, с полузакрытым ликом, сидящая на престоле. Рука поднята в благословляющем жесте. И в этом прекрасном облике столько тайны, столько мистической красоты. Фон картины - звёздная ночь с созвездием Ориона посередине. Может быть, это ночь творения, творения миров, вызванных к бытию мыслью, создавшейся в вихрях космической жизни.
Какие образы возникали в воображении художника, когда он писал эту картину? Какие мысли рождались в его душе, когда в ней выявлялся образ 'Матери мира'? Подумаешь, и трепетно становится заглянуть в глубины, над которыми носилась творческая воля художника.

Подходим к Цейлону. Радио 'Аливии' принимает из Коломбо пошлый мотив 'Нет, у нас нет больше бананов' и 'Мельницу в лесу'. Что особенно хорошо умеют делать люди - это всё опошлять. Почему было не передать прекрасную музыку. Возвышенную ли симфонию Скрябина или грозные аккорды вдохновенного Вагнера, подслушанные им в иных сферах. 'Нет, у нас нет больше бананов'... 'Как ужасна пошлость, маленькая, почти незаметная и всюду внедряющаяся', - так говорил как-то Н.К.Р. 'Нет, у нас нет больше бананов', - довольно подпевают помощник капитана и главный инженер.

И другое радио: кантонцы обложили Шанхай. Идут бои.
Антиквар-француз, идущий на 'Аливии', решает из Гонконга ехать обратно в Европу. Он везёт с собой старинную китайскую акварель прекрасной работы, разворачивающуюся на несколько метров. Но это, конечно, не отдача Европой награбленных у Китая ценностей. В Шанхае китайские curio продаются лучше, нежели в Европе, и антиквары, скупая старинные и художественные китайские вещи, везут их обратно в Китай, наживая бешеные деньги. Это маленький, мало известный широкой публике трюк.
Ясно, почему обложение Шанхая меняет планы антиквара и он возвращается в Европу.

Скоро кончится моё спокойное путешествие, под охраной 30 винтовок со штыками, стоящих в каморке под капитанским мостиком. Теперь все пароходы, идущие на восток, вооружены. Одному придётся пройти Китай, что в настоящее время далеко не приятно.

Мы в виду Цейлона. Цейлон - изумруд в короне Индии. Сначала, при подходе к острову, из океана точно поднимается полоса яркой зелени. Это леса, которыми покрыт остров. Ниже - берега с золотистой песчаной каймой. К берегам подходят рощи пальм и отражаются в тихой воде.

Сегодня океан - точно зеркало озера. Иногда оранжево-жёлтый берег оторачивается узкой полоской белой пены ласкового прибоя. Дальше, вглубь, горы. Синеватые, лиловые и наконец совсем тёмные, сливающиеся в фиолетовой дымке с небом.

Проходим 'Point de Gal', старую голландскую крепость, не раз курившуюся пороховым дымом во времена борьбы Голландии и Англии за индийские колонии. Видны ещё заросшие травой верки. Молчаливый крепостной двор... в нём теперь уютные английские домики. Старая церковь, ратуша городка, над которой когда-то реяло нидерландское знамя с гордым девизом 'Je Maintiendrai', Исчезает 'Point de Gal'. В море рыбаки-сингалезы. В одной лодке женщина, точно грациозная танагрская статуэтка, в своём обтянутом, плотно облегающем стройную фигуру платье, - но только чёрная. Мягко поднимаются невысокие, покрытые зеленью цепи гор и уходят одна за другой к горизонту. Их сменяют поросшие высокой травой холмы. Дальше лес, который сразу обрывается бешено бьющимися о скалы бурунами. Мы прошли Цейлон - изумруд в короне Индии. Исчезает остров, и опять открытое море.
Вечером слегка фосфоресцирует океан, а на мачтах появляются огоньки Св. Эльма.

Н.К.Р. как-то заметил, что полезно мысленно говорить о себе в третьем лице. 'Я' - это утверждение, которым не следует злоупотреблять. Н.К..Р. порицает всякие теории, пытающиеся разделить сущность человека. 'Пока, - говорит он, - в нашем сознании есть ложно оправдательное деление на высшее и низшее, - до тех пор гармония духа невелика... Всё едино, и также едино и сознание Духа. И в этом осознании единого Духа, в осознании личной нераздельной ответственности звучат Радость и Красота'. Н.К.Р. апостол эволюции. 'Ни минуты в прежнем положении. Всегда вперёд. Это движение есть последствие вложенного во всё закона мировой эволюции'.

Показалась Суматра . Закутанная испарениями, с облаками, лежащими по склонам гор. Горы покрыты зеленью и шапками леса. Огромная чёрная птица с тонкими острыми крыльями летает над пароходом.

Со всех сторон поднимаются из моря островки. Прекрасный солнечный заход. Фон - розовое небо, а облака в серо-жемчужных тонах. Впереди из воды поднялись две скалы с бьющимися о них массами пены, коралловой в последних лучах солнца. Быстро наступает тьма, в которой тонут берега Суматры. Жара томительная, влажная - не заснуть. Выхожу на палубу.
Воробьиная ночь. Вдали грозы. В одной стороне в воду бьют молнии белого электрического света, в другой - красные. Рокочет гром.

Рассвет. Кругом острова архипелага. Чёрные горы на фоне бирюзового неба. На юге протянулась полоса длинного розового облака, переходящего в свинцовую грозовую тучу.

В этих местах много акул. Матросы поймали какую-то морскую птицу. Она зла и норовит всех ударить своим острым клювом.

Идём тихим ходом, чтобы не прийти ночью в Пенанг. Кружат чёрные чайки, дельфины играют вокруг 'Аливии'.

28.III.
Рейд Пенанга. Это место историческое; на этом рейде бросили якоря корабли Васко да Гамы, впервые у берегов Индии.

Утром съезжаю на берег. На набережной сразу пахнуло востоком, особыми запахами пряностей, терпкого, острого дыма курений и ароматами тропических цветов. Индусы, китайцы, аннамиты. Характерные костюмы, повозки на белых зебу, женщины в обвивающих их фигуры с головой лёгких тканях, со знаками касты на лбу. В общей суматохе и гомоне базара, развалившиеся на рикшах, проносятся европейцы с равнодушными, презрительными лицами. Всюду затянутые в мундиры полицейские и образцовый порядок британских колоний. Окончив покупки, еду на машине в 'ботанический сад'; попросту хорошо содержимый лес в шести милях от города. И тут порядок. Маленький домик канцелярии, дорожки и дальше... тропический лес. Через поляну переходит стая обезьян. Большие, маленькие. Штук двадцать пять. Прошли, побежали по лужку, закачались на лианах. Глаз отдыхает на стенах зелени от далёких просторов океана. Нежный запах неведомых цветов. Бабочки. Жёлтая, с белыми полосами; чёрная с оранжевым, величиной с воробья. Вот полетела красная, с серым подбоем крыльев, а вот громадная, бархатисто-чёрная с голубым. Масса птиц, оглушительно звонких, прячется в густой листве. Среди пальм шумит водопад - радуга в водяной пыли. На дереве спелые апельсины. Там куст бананов, тут кокосовая пальма с орехами в детскую голову...

На обратном пути захожу в храм бога Шивы. В святилище, отделённом от храма решёткой, таинственный полумрак. Чуть намечены контуры статуи божества в неверном мерцании лампад. Кладу на ступени скромный дар - маленькую белую розу.

На туземной лодке возвращаюсь на рейд. В лёгком наклоне под косыми парусами снуют джонки с рыбьими глазами на носу, и чувствуется близость Китая.

29.III.
В море. Небо заволакивает облаками, собирается гроза. Радио передаёт о событиях в Европе - результат чемпионата бокса.

Вспоминаются слова Н.К.Р. о будущем: 'Перед нашими глазами проходит эпоха величайшей переоценки ценностей. Старые гибнут с уходящим в прошлое ветхим миром. Новая ценность - это красота, которая подвинет мир по ступеням духовной культуры'. Старый мир был потоплен водою, нынешний сберегается огню. 'Ждём нового неба и новой земли, на которой обитает правда', - говорит апостол. Там - гибель Атлантиды, здесь - новые катаклизмы и... приход шестой расы...

Сингапур нас встречает проливным дождём. Стоим здесь до вечера. Палуба полна туземцев с фруктами и безделушками. Фокусник проделывает нехитрые фокусы, худой факир на ломаном английском языке предлагает гадать. Радуга в море, удивительная по яркости. На 'Аливии' новые пассажиры - два американских миссионера с грубыми, неинтеллигентными лицами. Как обычно - совершают тур 'round the world'.

Христос и Лазарь. Выход воскресшего Лазаря из могилы, выход на зов Учителя души из состояния духовного сна. 'Я воскресение, Я жизнь', - говорит Христос. Второе, духовное рождение человека. Крещение не водой, а огнём духа.

Полоса рифов. Капитан почти не покидает мостика. Вахтенный матрос в 'вороньем гнезде' на мачте. Укорачивая путь, идём опасной дорогой.
Островки. Один с рядами складов и мачтой. Песок и строения. Другой прелестен. Весь в зелени, а в середине большие деревья. Чётко вырисовываются на небе высокие пальмы. Весь остров не более трёх гектаров. Невдалеке, в открытом море, точно кипит вода. Это рифы. И около них водная поверхность меняет цвет из синего в светло-зелёный. Беседуем с миссионером. Это догматик. И между прочим, верит, что душа и тело неразрывны и неразлучно ожидают в могиле общего воскресения. Я задаю коварный вопрос: 'А если тело сжечь, куда девается душа?' Разговор затухает. Какое убожество! И это проповедник, духовный наставник, возвещающий мудрость Учения . Господи! Доколе...

Летучие рыбы: коричневые, чёрно-жёлтые и коричнево-голубые. Порхает ярко-жёлтая птица, вроде канарейки.

5.IV.
Манильский рейд. Ряд голубовато-серых истребителей 'US Navy', во всём щегольстве военных судов. Набережная с полупустыми железными магазинами. Всюду большая чистота. Раннее утро, и пока мало народу.
По шоссе к городу бежит зелёный трамвай. Кеб-корзинка на маленькой лошадке с бубенцами везёт меня в город. Он резко делится на две части.
Старый испанский в крепостных стенах и новый, американский, за рекой. В первом - тишина и патриархальность. Во втором сутолока и 'baby' небоскребы. Крепостные ворота испанского города с трогательной надписью: 'Porte del Patria'. К американскому ведёт аляповатый мост новой архитектуры, перекинутый через грязно-жёлтую реку. Тянет туда, в старину, на тихие улицы. Крепостные стены с травяными куртинами. Из амбразур, уже без зияющих пушечных жерл, вьётся плющ с красными цветами. Пришла новая цивилизация, придушила старину - но всё же старый испанский город стоит во всей красоте романтизма. Идёшь по почти безлюдным улицам, переходишь маленькие площади со старинными церквами. Около одной замечательные статуи святых у низких дверей. Она в одноэтажном здании госпиталя, белом, с зелёным куполом. И надпись на госпитале многозначительная: 'Anno 1563'. Времена Филиппа II. Изогнутые севильские решётки у окон домов и двери с окошечками для наблюдения. Везде старина.
И кажется, что вот-вот зазвенят шпоры и из-за угла выйдет гидальго в шляпе с пером и вышитой перевязью длинной рапиры. Надменный и гордый испанец. Но крепким сном спят все эти гидальго, все эти донны Долорес и Карменситы под плитами каменного пола в молчаливой прохладе собора.

Сегодня в ночь поднимаем якорь. Новые пассажиры. Американцы с дамами. Браво командует у якорного ворота старший офицер. С мостика особенно властно звучит голос капитана. Исчезают силуэты пакгаузов, гаснут вдали огоньки. Мы опять в открытом море.

Манила - американская колония. С археологической точки зрения - жаль, но, говоря о движении жизни вперёд, - это надо приветствовать.

Н.К.Р. так говорит об Америке: 'Вы будете изумляться ценным открытиям. Нигде не найдёте вы столько социальных учреждений и храмов за пределами официальных религий. Это любопытное свидетельство свободных исканий. Люди идут там для поисков новой жизни'. Испания застыла в прошлом, и эта новая жизнь уже прошла мимо неё. 'В старом есть красота, но новое всегда прекрасно', - так часто говорит Н.К.Р.

Холодно. Качает. Опять беседую с миссионером. Реальность существования семьи Адама, 6000-летняя давность земли, созданной в одну неделю... и моё старание поставить точку никчемушнему разговору.

8.IV.
Гонконг. Дождь как из ведра. На рейде много военных судов. Нас окружают парусные джонки, управляемые исключительно женщинами, часто с грудными детьми, привязанными за спиной. Малыши спокойно дремлют, в то время как матери исполняют обязанности матросов. Они все в чёрном. Куртки, штаны и платки на головах. На руках золотые тонкие браслеты, иногда тонкой работы. Это единственная роскошь.

Город полон войсками. Кантонцы остановились у Шанхая. Европейские войска, ежедневно прибывающие к осаждённому городу, не по плечу китайцам. Вообще, успех южан начинает увядать и создаётся впечатление, что в их успехах наступает перелом.

Завтра прямым рейсом на Тяньцзинь. Идет 'Вэй-Шунь', пароход китайской компании.

Сердечно прощаемся с капитаном 'Аливии'. 'Я только тень проходящая, только пассажир, которого Вы больше никогда не увидите'. - 'Как знать, - отвечает мингер Т., - буду рад опять встретиться'.

'Вэй-Шунь' - уже пароход Дальнего Востока. Вся жизненная часть его забрана решётками, чтобы держаться за ними в случае нападения пиратов.
Агрессивность их сильно увеличилась за последние годы. Бывает, что окружив пароход своими джонками, они берут его на абордаж. На 'Вэй-Шуне' порядочный запас оружия.

Целый день в моём распоряжении. Обедаю в китайском ресторане. Суп из молодой акулы и моллюски 'frit'. На затянутой сеткой дождя набережной - отвратительная статуя Георга V. Лавки завалены фруктами: бананы, манго, яблоки, виноград... Благоухает цветочный базар. Разновидности востока, улучшенные европейцами-садовниками. Поразительны розы всех цветов и оттенков. Особенно хороши бледно-жёлтые и тёмно-красные, почти чёрные.

Вечер. Сижу у себя в каюте на 'Вэй-Шуне'. Перечитываю письма Н.К.Р. Сколько в них красоты, сколько они дают бодрости. Особенно характерны короткие: 'Привет, и бодрость, и преуспеяние'. 'Пусть растёт Ваша радость во благо Мира. Идите вне маленьких мыслей'. 'Удача лишь там, где проявлено полное мужество'.

Благо Мира! Н.К.Р. смотрит на мир далеко за пределы нашей суеты, на человечество - поверх несовершенных людских толп земли.

'Небо труда и борьбы, - говорит Н.К.Р., - не есть домашнее бросание мяча между низшим и высшим Я, но есть сознательная поступательная работа. Такая неисчислимая работа, которая не оставляет места для домашних игр'. Радость работы над собой, радость работы во имя красоты, подвиг во имя человечества низших и высших миров. Это вечная работа для эволюции вселенной. И в этой работе красота, счастье и подвиг.

10.IV.
Маленький пароход бежит по берегам.

11.IV.
Идём, как в молоке. Через каждые три минуты рев сирены. Несмотря на день, все огни зажжены.

12.IV.
Ясный день. Прозелень моря. Большие коричневые птицы носятся вокруг 'Вэй-Шуня'. К вечеру начинается качка.

13.IV.
Сильно качает. Вбок, вперед, назад и винтом - точно падение на дно. Постоим на волне и осядем. Это хуже всего. Весь день лежу и читаю английский роман, чтобы убить время. Еда противна. Несколько апельсинов и чашка крепкого цейлонского чая.

14.IV. Буря.

15.IV.
Чжилийский залив. Совсем близко в дымке утра берега Китая. Тихое ласковое море усеяно джонками рыбаков. С ближней несётся красивая песня. Соло и припев. Бодрое стаккато солдатского шага, и под него дружно выбираются сети. Сверкает серебристая рыба. Европейцы не имеют, в большинстве, понятия о китайской музыке. Нельзя судить о ней по какофонии народных театров.

Шесть часов вечера. Гроза. Молнии бьют со всех сторон. Зигзагами в воду и параллельно горизонту. Сразу темнеет. Небо мрачного опалово-стального цвета. Оно освещается молниями, точно занавес в потухшем театре. Гром звучит, как удары гонга. И в этой грозе мысли уносятся в дали будущего, в события, нарождающиеся в туманах грядущего.

Скоро, скоро начнётся моё путешествие по дебрям Азии.
Никогда не санкционирует история реакцию как возвращение к недавнему прошлому. Прогресс же есть взятое из глуби веков, дополненное и развитое. Сама история является мерилом этих двух противоположностей.
Стремление императора Юлиана восстановить гибнувшее язычество тогда, когда христианство расширялось в свой расцвет... или возвращение к христианской общине теперь, когда в мир брошены лозунги коммунизма.
Одно - тупейшая реакция; другое - предусмотрение новых путей и бросок далеко вперёд. Создание общины, завещанной Христом. Прошлое - не более как догорающие костры.

16.IV.
Тангу. С грохотом цепей зарываются якоря 'Вэй-Шуня' в речной ил. Десяток пароходов ждёт подъёма воды в реке, чтобы пройти в Тяньцзинь. Проплывают красивые джонки с коричневыми веерообразными парусами. Джонка, по формам, тип европейского корабля XIV-XV столетий. Как-то только теперь оцениваю эту подробность. Решаю ехать по железной дороге, так как пароход в ожидании воды может простоять в устье реки несколько дней. Еду на лодке с парохода на станцию, тут же на берегу.

События переходят со столбцов радиотелеграмм в действительность. Нахальные лодочники и рикши, невмешательство полиции и доллары там, где сами китайцы платят не центы, а шаи - медную мелочь.

Европейцы на станции держатся осторожно. Подходит поезд. Разбитые окна, содранная обшивка и невероятная грязь в вагонах. Сажусь в купе, полное французов-беженцев. Щегольские вещи, меховые боа дам и ароматные сигары мужчин... Со всех сторон жалобы и тревожные слухи. Шанхай окружён. Идут бои. Знакомимся с мистером Д., который искренно удивляется моему приезду. Ведь теперь все бегут из Китая. Ни одного европейца не осталось в глубине страны, и консульства закрыты.

Через полтора часа Тяньцзинь. Мягко шлёпая босыми ногами по асфальту, мчит меня рикша в своей легкой колясочке через концессии. Знакомая, ярко освещённая гостиница Крейера. Прекрасный обед, ванна и уютная комната отсутствующего сына любезного хозяина, за неимением свободных номеров.
Я опять в Китае, и первая часть путешествия закончена.
_________________________________________


ВЗБУДОРАЖЕННЫЙ КИТАЙ

16.IV-16.V.
Пасхальные дни. Всё заперто. Нахожу старых знакомых, собираю справки и составляю списки вещей для путешествия. Отовсюду самые плохие вести и общее удивление, что в такое время я рискую путешествовать по Китаю.
Часть покупок приходится делать в Китайском городе. На улице конные солдаты. Они разгоняют сбегающийся из боковых улиц народ, который, очищая середину, становится по тротуарам шпалерами. Идёт отряд полиции, усиленно колотящий не очистивших путь китайцев. Дальше отряды солдат с направленными на народ ружьями и жандармы с револьверами со взведёнными курками. За частоколом штыков едут арбы, и в них люди в чёрных национальных курмах. Они едут в молчании, и только один что-то кричит с истерическими взвизгиваниями, обращаясь к народу. Значительный отряд замыкает шествие. Это везут на казнь генерала, двух полковников и четырёх капитанов армии Джанзолина за заговор в пользу южан. Через полчаса головы казнённых выставляются для назидания на торговой площади.

Весь Китай переслоен фронтами гражданской войны. Воюют белые, розовые и красные генералы. Раздувается ненависть к иностранцам. Мой путь идёт поперёк этих фронтов и перерезается войсками, наступающими вдоль монгольской границы. Гражданская война в Китае являет три основных группы. Северяне, под начальством маршала Джанзолина; центр, под командой генерала У Пейфу, и юг, возглавляемый кантонским правительством, частью армии которого командует генерал Чин Чулинг. Так называемый 'христианский генерал' Фын, до времени, сражается под знаменами центра. Северяне связаны с богатыми землевладельцами и опираются на японцев. Центр олицетворяет крупную буржуазию и промышленников; а юг объединяет мелкую буржуазию и ремесленный класс.
Война начинается борьбой северян с центром. Потом происходит перегруппировка сил. Джанзолин, разбив в 1924 году У Пейфу, соединяется с ним и оттесняет южан. Чин Чулинг с частью своей армии переходит к Джанзолину, а 'христианский генерал', почуяв выгоду в предложениях иностранных агентов, - переходит на сторону Кантона, дела которого к этому времени стали очень шаткими. За время моего путешествия по Тибету переслойка должна была опять измениться, - если гражданская война вообще не потухла совсем. Компетентное лицо, хорошо знающее Китай, утверждало в разговоре со мной, что какие-либо резкие социальные перемены вообще в Китае невозможны. Оно считало, что кантонское правительство, собственно говоря, - правительство по существу национальное, которое, стремясь использовать иностранные миллионы, притекавшие в его казначейство, надело на себя до времени маску. И интересная подробность, что сам диктатор Сун Ятсен был совсем иным, нежели его изображали иностранные газеты.

До сих пор трудно принять решение по вопросу маршрута. Через фронты идти нельзя. Монголы охраняют свою территорию и никого через неё не пропускают. С севера, будто бы на помощь Кантону, движутся московские войска. Кроме того, дороги наводнены шайками хунхузов, дезертиров и вообще военными отрядами, которые не прочь пограбить. Сучжоу - согласно недавнему слуху, в руках приверженца южан - Фына. Кроме того, приезжающие с запада из Калгана европейцы утверждают, что караванное сообщение прекращено и пути по всем направлениям преграждены как китайцами, так и монголами. Таковы сведения, а с другой стороны, надо идти, и идти во что бы то ни стало, и не должно быть преград, которые бы меня остановили.

Параллельно с участием в экспедиции Н.К.Р. передо мной и другая цель - встреча с моим Учителем. Она мне предначертана и предуказана несколько лет тому назад, и я должен дойти до неё, разбив своим мужеством и настойчивостью все препятствия. Когда знакомые отговаривают меня от 'безрассудного шага' или подозрительно замолкают, принимая меня, вероятно, за политического агента, разве я могу открыть настоящую цель своего путешествия? Открыть людям, глаза которых закрыты, которые не верят ничему и ничего не знают. Я знаю, что так или иначе дойду. И какая красота в тайне молчаливого пути ученика к своему Учителю; в этой реальности, которую непосвящённые считают сказкой из фантастического романа на оккультной подкладке. Но надо действовать энергично.

Приветливо, улицами, залитыми ярким солнцем, встречает меня Пекин. Как будто за семь лет здесь ничего не изменилось. Еду мимо 'Барабанной' башни в американское посольство, в котором меня ждут письма. Чистый посольский квартал, с часовыми у ворот каждой дипломатической миссии. С закрытыми воротами, пустое стоит советское посольство. Это результат произошедшего там недавнего скандала. На панели, с угла, рослые американские солдаты вынимают из стены телефонные провода. Над серединой улицы, с верёвкой, наполовину вытравившейся из клотика, полощется в воздухе забытый красный флаг.

За балюстрадой у флагштока стоит японский часовой с ружьём у ноги. Японцы! Недавно японским консульским стражам был дан приказ не употреблять оружия против китайцев. В Ханькоу толпа ворвалась в японское консульство и перебила консула и служащих. Моряки караула исполнили приказ. Пришла эскадра, и мичман, начальник консульского конвоя, сделал адмиралу доклад о произошедшем. После этого ушёл в свою каюту и... застрелился. На столе осталась записка. 'Императорский флот запятнал себя позором. Я не могу вынести этого стыда'. Офицер исполнил закон Бушидо, закон чести.

'Нет цветка прекраснее цвета вишни, нет человека благороднее солдата', - этой песенкой японские матери укачивают своих детей. Выстрел, раздавшийся в каюте неизвестного мичмана, свалил кабинет министров. К кормилу правления стала военная партия, и церемонии с китайцами японцы окончили. К политике Японии примкнули и другие державы.

События в Китае созданы искусственно, и народ в них участия не принимает. Другое дело, если бы, как в боксёрское движение, всколыхнулся весь Китай со своими тайными обществами. Но теперь он молчит.
Классовая борьба в стране, в которой классов нет, - парадокс. Китай живёт на местах общинной жизнью в полном смысле этого слова. Управляется старейшинами и главами родов, а правительство с его органами управления терпят лишь как неизбежное зло. Мили и мили приходилось проходить по густонаселённым областям Китая, и нигде не встречал я и признака правительственных чиновников или полиции. Чиновник, бамбуки по пяткам и взятка - синонимы. В городах даже сравнительно крупные предприятия пополняются исключительно многочисленными родственниками хозяина.
Фабрик мало, влияние капитала ничтожно.

Ненависть к европейцам! Да, нелюбовь к ним есть. Но она не так уже сильна. Бесчеловечное отношение европейца к китайцу - легенда из прошлого. А кроме того, каждый китаец в душе купец, и прежде всего он понимает, что уйди из Китая европейцы сегодня - завтра заглохнет торговля. Движение против иностранцев студентов и 'пролетариата', высосанного из пальца, так же как и ведение генералами гражданской войны - широко оплачены иностранными деньгами. Китаец больше всего любит доллар. Источником же его получения он весьма мало интересуется. Теперь европейская политика в Китае вполне определилась. Шанхай сдан не будет. Концессии же, богатые города, выросшие на болотах и прибрежных песках, предложено китайскому правительству выкупить, но на это у него нет денег. В мае прошлого года забастовала пекинская полиция. Она два года не получала от министерства жалованья. Всё движение, как революционное, так и направленное против европейцев, глохнет и замирает. Что будет дальше - покажет время. Пока европейцы, кроме миссионеров, которые вернулись на свои насиженные места, из глубины страны ушли. Теперь вся торговля из центров перенесётся к периферии страны. Но надо думать, что в непродолжительном времени европейцы опять займут прежние пункты к совсем неплохо будут встречены населением.

В Пекине хлопочу о паспорте в глубину Китая, в провинцию Ганьсу. И через американскую миссию, и через само министерство иностранных дел, подкреплённый телеграммой китайского посланника в Вашингтоне. В Тяньцзине обращаюсь в штаб Джанзолина. Результатов нет.

По совету своего приятеля В.И.Р. - знакомлюсь с монгольской княгиней, родственницей алашаньского князя. Два раза видимся мы с княгиней и её маленькой дочкой, служащей нам переводчицей. Девочка останавливает на себе внимание. Ей около десяти лет - но в ней чувствуется уже созревший ум. Обе монголки прекрасно разбираются в вопросах буддийского эзотеризма.

Княгиня, типичная монголка, интересная фигура в своём характерном национальном костюме. Но какое печальное зрелище явила она в моё второе посещение, одевшись в скверно сшитое европейское платье, не доходившее до колен.

В результате князь, почти отстранённый от управления вассал Китая, не смог мне помочь. И знаменательно, что при его 'дворе' не нашлось ни одного ламы, который сумел бы прочесть охранную грамоту, данную мне в 1921 году Хутухтой, на тибетском языке, обязательном для всякого образованного ламы или монгола. Сам Хутухта умер два года тому назад. Он предлагал мне тогда помочь пробраться в Тибет и теперь смог бы, вероятно, всецело устроить меня. Я повидался с ученицей покойного ламы. Они обрадовались мне и признали в моём лице ученика Хутухты, но помочь тоже ничем не могли.

Решил опять действовать через Тяньцзинь; и оказалось, что это-то и был самый простой и правильный шаг. Благодаря старому знакомству, меня любезно зачислили в штат англо-китайской фирмы мелким служащим и возбудили ходатайства о выдаче мне паспорта на Ганьсу для поездки по закупке пушнины. Паспорт был обещан, и я уже спешно заканчивал свои приготовления, как получилось печальное известие. В паспорте отказали. Пекин сообщил по всем городам, что 'знатный американец пытается устроить себе паспорта на Ганьсу', и поэтому предписывалось всем губернаторам временно такие паспорта не выдавать. Таким образом я, знатный иностранец в Пекине, напортил самому себе, скромному пушнику в Тяньцзине. Бывают курьёзы. Загадка невыдачи паспорта разрешалась просто. Паспорт, выданный китайским правительством иностранцу, обычно является также и гарантией за жизнь и имущество последнего в путешествии, что, конечно, правительство не хотело брать на себя ввиду рискованности моего предприятия по текущим временам и перспективы заплатить, в случае убытков или смерти путешественника, круглую сумму.
С трудом убедили чиновников ямыня выдать мне визу на Шаньси. Дальше я решил идти напролом, без паспорта. Это же мне советовал и известный путешественник по Китаю швед М.

Представителю нашей фирмы в Баотоу предписано было подготовить караван. Дело начало налаживаться. Нашёлся и переводчик, некий Голубин, служащий фирмы, уже несколько раз бывавший в Ганьсу. Фирма любезно уступила его мне на время путешествия. Ввиду риска и вознаграждение было соответствующее - но зато рекомендация солидная. Идти же одному, без верного человека и без языка, было бы безрассудством. Голубин, так же как и швед, считает, что в Ганьсу никаких бумаг или паспорта не нужно.
Только пройти 'культурные' провинции и район военных тылов, где контроль очень строг. Для этого моя виза на Шаньси совершенно достаточна.
Из Баотоу пришла телеграмма, что караван будет подготовлен к 20 мая.
Оставалось немного времени, и началась горячка последних приготовлений.
Это, конечно, было совершенно неправильно. При таких больших путешествиях подготовка должна быть основательной и без спешки. Но я был связан временем, а быстроту приготовлений властно диктовали мне обстоятельства. После долгих размышлений и по совету бывалых людей, я решил оружия не брать, кроме карманного револьвера. Время, когда путешественники по Китаю отбивались от разбойников парой магазинных ружей - прошло. В наши дни хунхузы отлично организованы и вооружены европейскими ружьями новейших систем. Хотя в Китай ввоз оружия и запрещён, но в Пекине, например, есть скромная кондитерская. В её задней комнате заключаются сделки на какое угодно количество оружия, а в тайничке всегда найдётся для немедленной продажи - пара 'винчестеров' или 'соваджей'. Шайки хунхузов доходят до 300 человек, и сопротивление, особенно при излюбленном ими способе нападения внезапно из засады, совершенно немыслимо. Что могли бы мы сделать вдвоём против нападающих, даже небольшого количества, одинаково с нами вооружённых.
Кроме всего, я был твёрдо уверен, что благополучно дойду до своей цели - и ничего не боялся. Сознание, что 'удача была лишь там, где было проявлено полное мужество', я отныне поставил в основу всех своих действий, и оно ни разу не обмануло меня.

15. V.
К 6 часам утра автомобиль гостиницы привозит меня на вокзал. Голубин уже там и сообщает, что из-за задержки в таможенном осмотре выехать сегодня нельзя. Шестнадцать ящиков и тюков, в которых одного продовольствия взято более нежели на два месяца. Осмотр состоится только днём.

Автомобиль несётся обратно по пустынным улицам. Гудок у гостиницы, и опять встречают меня приветливо улыбающиеся 'бои'. Я в своём номере, в постели. Зайчики света прыгают в комнату через опущенные жалюзи окон и играют на полу. Не спится, и калейдоскоп мыслей проходит через голову.

Я даже радуюсь задержке и дню полного отдыха. Сегодня воскресенье. Не пойти ли в церковь? После завтрака иду на бывшую русскую концессию. В глубине парка часовня - могила павших в боксёрское восстание русских солдат и матросов. Доски с именами убитых, осенённые императорскими орлами, молчаливые пушки вокруг памятника и венки на могиле - переносят в далёкое прошлое потонувшего мира. Стройно поёт хор любителей, проникновенно служит священник, бывший артиллерийский офицер.

Сегодня - культура Тяньцзиня с его прекрасными улицами, европейскими магазинами и комфортабельной гостиницей. Завтра - грязные оборванные вагоны, набитые дикими жёлтыми солдатами, отвратительный запах чеснока и непрестанное харканье на пол. Надоедливые расспросы и раздражающее любопытство, а там... пыльный Калган с почти полумиллионным населением, и дальше безбрежные пустыни необъятной Азии.

После обедни иду на перевоз, заменяющий мост, где два китайца день и ночь перевозят публику. Набережная завалена товарами, так как из осаждённого Шанхая вся торговля перекинулась сюда. Пароходы, в том числе и белый итальянский стационер, только что не лежат на боку. Время отлива, и в реке воды почти нет.

После завтрака иду гулять, прощаюсь со своим любимым городом. Прохожу к скаковому кругу. Из-за деревьев выдвигается своими башнями мрачный дом. Это 'замок привидений'. Он так и стоит пустой. В нём, перед приходом десантов адмирала Сеймура, собрались европейцы, защищаясь до последнего патрона от боксёров. И когда не осталось больше зарядов, китайцы взяли дом и перебили в нём всех, не исключая женщин и детей.
Говорят, что по ночам в комнатах появляются призраки убитых и повторяется сцена приступа. В доме никто не живёт.

Тёплый весенний день. Ещё клейкие, молодые листочки не совсем распустились. Цветочные магазины полны гиацинтами, ландышами и розами.
По тому, какую музыку и какие цветы любит человек, можно судить о нём.
Н.К.Р. любит музыку Вагнера, а из русских композиторов Стравинского до 'Весны священной', Мусоргского, Римского-Корсакова. Из цветов предпочитает фризии, лилии, ландыши и особо ароматные индийские цветы жёлтого цвета, растущие прямо на стволах деревьев.

Быстро проходит последний день. Вечером китаец начисто выбривает мне голову. Последняя горячая ванна, и - последний сон в мягкой пружинной кровати, перед долгим и трудным путешествием.

16. V.
Раннее утро. Опять на вокзале. Голубин распоряжается десятком китайцев и грудой вещей. Наблюдаю драку рикши с европейцем, очевидно русским. Полиция безучастна. Бросается разнимать японец, комиссионер отеля.
Причина - недоплата денег. Картина нова для Китая, прежде китаец и пальцем не смел прикоснуться к европейцу.

Вагон переполнен. Это местный поезд, плетущийся понемножку. Станция Фынтай под Пекином, здесь пересадка и перегрузка вещей на Калган. Голубин воюет с кули, которые требуют какую-то несообразную плату за перенос вещей, и притом вперёд. Много говорится об эксплуатации европейцами китайцев. Чтобы быть справедливым, следует отметить то же и со стороны китайцев. Вряд ли существует более жадный на деньги народ. Как пауки, высосали они подвластные им народы... Как только дело касается денег, у китайца делается бессмысленно тупое лицо, раскрывается рот и злобно загораются глаза...

Наконец, вещи погружены. Мы с Голубиным садимся в вагон. Снаружи крики, и входит молодой китаец. Он весь в белом. Халат, шляпа, даже перчатки. В руке... букет. Через минуту - закипает ругань, в которой принимают участие пассажиры. Голубин приходит в бешенство и заражает им молодого человека, оказавшегося таможенным чиновником. Таможен в Китае невероятное количество. Мы заплатили таможенный сбор, особый налог, чрезвычайный налог, но что же ещё? Военный налог!

Вещи выгружены, так как процедура долгая. Поезд ушёл, и опять потерянный день. Идём в китайскую гостиницу около станции. Дверь с клетушками. В нашу 'комнату' сквозь окна и колеблющуюся циновку на двери заглядывают любопытные. Посоветовавшись с Голубиным, решаю ехать на рикше в Пекин. Около 14-ти километров - китайский доллар. Это недорого, но чуть ли не месячный заработок рикши. Европеец в Фынтае - явление редкое.

Хорошо обработанные поля с гробами. Поле - кладбище крестьянина. Гроб обычно не закапывается. Накрапывает дождь. Проезжаем ручейки с мостами, деревни и маленькие рощи. Канавы окаймлены густым тростником. Через час въезжаем в ворота через городскую стену. Грязные улицы и убогие дома дальнего квартала. Бесконечные улицы. Глухо стучат барабаны, заливаются гобои и резкие трубы. Навстречу движется похоронная процессия. Знамёна, алебарды с деревянными навершиями, обильные блюда яств из золоченого картона, которые следуют за покойником в лучший мир.
Карета из папье-маше с такой же лошадью, в которой поедет душа... Дальше громадный лакированный гроб, несомый несколькими десятками носильщиков, окружённый нанятыми для особой торжественности солдатами и предшествуемый родственниками в белом. Это цвет траура в Китае, как когда-то и в Европе.

Подъезжаю к 'Hotel de Peking'. Рикша на всякий случай требует, впрочем, довольно нерешительно, второй доллар. Удивлённый, встречает меня В.И.Р. Мы обедаем с ним вместе и проводим последний вечер. Утром еду на Калганский вокзал мимо стен 'запретного города' - бывшего дворца Богдыханов. Это - могила прошлого величия Китая. В первое посещение Пекина я осмотрел дворец. Пустые залы, необъятные дворы. Только в зале больших приёмов осиротело стоит массивный трон красной лакировки с золотом. По очереди разграбили китайцы и европейцы дворец во время боксёрского восстания. Трон Китая не понадобился никому. Генерал Фын, занявший своими войсками два года тому назад Пекин, вывез из императорского музея, чудом уцелевшего в первый раз, последние драгоценности.

Теперь здесь всё пусто и медленно, но верно разрушается. Очень красивы дворы. Через разноцветно лакированные двери-ворота ведут в них мраморные лестницы, окаймлённые барельефами чудовищных драконов. Дворы также вымощены мраморными плитами, между которыми растёт трава. По углам стоят ещё курильницы из тёмной бронзы с зеленью. Кто знает, какой они древности. Грустное зрелище и немое молчание. Юноша-император ещё существует. Он живёт на концессии в Тяньцзине и, как говорят, изредка приезжает инкогнито в свою прежнюю столицу. Китай умирает. Нельзя назвать ни одного писателя, ни одного художника или учёного... Исчезла родовая аристократия. Всюду безличные толпы улицы. Дегенеративные лица, грубый говор и плоский смех. Часто только по костюму можно отличить мужчин от женщин. Все на одно лицо. Страна в управлении губернаторов и чиновников, в большинстве прошедших стаж предводителей хунхузских шаек. Храмы без священников, школы без учителей. Ничего не осталось от прежней утончённой культуры. Китай разбирается на кирпичи и продаётся. В нём продаётся решительно всё. Так гибнет когда-то великое государство, когда-то великий народ. Ещё семь лет тому назад Китай был другой.

Калганский вокзал. Понемногу собирается публика. Появляются жандармы в безобразных розовых кепи. И ни одного европейца. Я. один. Косые взгляды, усмешки... и чувствуешь, что все по твоему адресу. Дальше, впрочем, не идут. И вдруг становится как-то легче. Появляется М., секретарь китайского сановника в Калгане. Подходит поезд. Голубин машет из окна шляпой. Всё благополучно, место есть, и мы водворяемся с М. в маленьком купе вагона первого класса, который битком набит солдатами, бичом страны и железных дорог. Поезд свистит и трогается. В открытую дверь купе наблюдаем мытьё китайских офицеров. Таз горячей воды. Плескание и сплёвывание. Вода сереет. 'Прошу Вас, не откажите'... моется следующий; и так в постепенности чинов - пока вода не делается чёрной. Освежившись, пьют чай из маленьких чашечек. Мчится скорый поезд. Зигзагами вползает на высокий проход Нанкау. На остановках солдаты безжалостно ломают персиковые и яблочные деревья в цвету.

Вечером Калган. Ночую в скверной гостинице; вороватая прислуга, подозрительная публика и малоприветливая хозяйка. Думаешь об одном, как бы скорее уйти на простор пустынь...

Здесь келейными путями выясняется, что правительство старается не пропускать иностранцев за Баотоу. Около месяца добивался этого разрешения Свен Гедин и с трудом его получил, поддержанный всей европейской дипломатией.

18.V.
Через весь город еду в паспортный отдел. По-китайски все учреждения за городом. Нужны новые визы. В переводе - новые доллары в карманы чиновников. Город пыльный и многолюдный. Всюду солдаты диких орд Джанзолина. Притягивает внимание дом с изображением богов на крыше вперемежку с вазами. Статуи в натуральную величину, в старинных мандаринских одеждах. Улыбки лиц, мертвенных, раскрашенных белым и розовым, и неподвижные танцующие позы производят жуткое впечатление.
Особенно богини.

Вечером едем дальше. Опять затруднения с багажом и таможня. Взятка, как обычно в Китае, устраивает дело. Поезд уносит нас дальше.

Татен-Фу. Опять затруднения с багажом и таможня. Обычная взятка. Возимся на станции до поздней ночи и в китайской арбе едем ночевать в китайскую гостиницу. В её здании постой солдат, и у входа четыре часовых. На всякий случай они показывают на пальцах - четыре доллара... а
вдруг 'заморский чёрт' даст. Ждать придётся целый день -до вечера.

19.V.
От полубессонной ночи и сна на циновке на голом камне жестокая головная боль. В полдень подают обед. Жареное мясо с петрушкой и суп с лапшой. Вечером грузимся на мрачном, в решётках, вокзале. Подходит поезд. Вагоны переполнены, и мы с трудом находим места.

20.V.
Весь день ползёт поезд. Станция за станцией, уставляемые по китайскому обычаю шеренгами солдат и полицейских к прибытию поезда. Проезжаем Гуйкачен. Там сразу Голубин даёт 'бакшиш' и вещи пропускаются без налогов и осмотров. Весь день непрестанные осмотры паспортов; осматривает их каждый солдат, которому это придёт в голову. Иногда видно по взгляду, что он не умеет читать. В Китае и вообще в Азии паспорта только у иностранцев.

Поздно ночью прибываем в Баотоу. На платформе горят факелы и сверкают штыки. Нас окружают и требуют паспорта. Голубин даёт полицейскому визитные карточки, которые у китайцев пользуются большой значительностью. В суматохе крадут один из наших ящиков, и Голубин громко ругает присутствующие власти. Нас встречают китайцы от фирмы и ведут на ночлег в контору около вокзала. Ворота города до утра заперты.

Светает. Рельсы упираются в тупик; путешествие по железной дороге закончено.

21.V.
Утром новый таможенный осмотр, в середине которого нас спасает уполномоченный фирмы. Иду с ним в город. Прекрасное летнее утро. Голубое небо, на горизонте горы, а вдали в красивом изгибе сверкает на солнце Жёлтая река. Город на самом её колене. Цепь Мута-Ула очень красива. Желтовато-красные склоны с синими тенями и кое-где у подножий зелень лугов. Дорога к воротам идёт по глубокому песку. В двух шагах сидит какой-то зверёк. Это крыса! Ещё одна, ещё... их тут не сотни, а тысячи.

Проходим ворота города, идём мимо глинобитных стен и входим во двор фирмы. Здесь склады мехов. На дворе громадные глиняные амфоры, в которых мокнут собачьи шкуры, универсальная основа для каких угодно мехов.

Господин З. предлагает чаю. Какое удовольствие стакан этого напитка, крепкого и сладкого, после маленьких китайских чашечек без сахара.
Отдохнув от полубессонной ночи, говорю о дальнейшем продвижении.
Выясняется, что, благодаря счастливой случайности, здесь есть караван, идущий порожняком прямо на Сучжоу. Вообще же сезон циркуляции караванов по окраинам Гоби уже закончился. Получив телеграмму, г-н З. сговорился с хозяевами верблюдов, и теперь ждут только хунхузов, нанятых для сопровождения . 'Хунхузов?' - 'Да, это самый надёжный конвой, и у разбойников есть своя честность, - говорит З., - солдатам же нельзя доверять'. Вечером доносится из казарм зоря. Тоскливый вой на многих трубах.

Бывший здесь Свен Гедин ушёл со своей экспедицией на Урумчи. В ней много европейцев и известный бывший миссионер Ларсен, получивший достоинство монгольского князя.

Проходит несколько дней. Хунхузов ещё нет. Покупаем палатку-майхане, бочки для воды, инструменты, кошмы, таган и все предметы, которые туземцы берут в дорогу. Плачу хозяевам договоренную сумму и делаюсь начальником каравана, господином надо всем, в руках которого жизнь и смерть. Таков закон пустыни. Мой караван состоит из меня, переводчика Голубина, двух китайцев-поводырей, пятнадцати верблюдов и пса Ко, Груз рассчитан на половину животных со сменой через переход. Благодаря этой системе, мы прошли тысячи ли (ли - приблизительно 3/4 километра), иногда без воды и корма для верблюдов, не потеряв ни одного животного.

23.V.
Проснувшись утром, почувствовал, что кровать трясётся, и увидел, что стол, стулья и сундуки качаются вместе с комнатой. Это подземные толчки. За чаем новость. Хунхузы прибыли, и больше ничто не задерживает отправление каравана.

Днём гуляем с З. по городу. На площади учение пехотного полка. Миномётная, пулеметная команды. Недурно поставлены шведская гимнастика и сигнализация флажками. Занимаются по ротам и командам. Потом они сводятся в полковую колонну и под стук барабанов проходят несколько раз церемониальным маршем, вытягивая ноги по старому прусскому способу. Одеты люди хорошо и имеют выправку. Вечером пришёл монгол - лама. Он прочёл и очень одобрил грамоту Ху-тухты. 'Каждый монгол, которому Вы покажете это письмо, сделает всё, что Вы прикажете, и низко поклонится Вам', - говорит лама. Эта грамота лучше всякого китайского паспорта по Монголии. Обсуждаем с З., как мне выбраться из города. Необходимо незаметно выскользнуть из ворот. Дальше власть города кончается и администрация бессильна. По городу пущен слух, что я новый служащий, и для меня подыскивается для отвода глаз помещение.
Сегодня Голубин ночует уже в пригороде, за стеной, где расположен караван.
Вещи понемногу вывезены туда же и затюкованы. Сообща на военном совете решаем, что я поеду в закрытой двуколке, имея впереди себя китайцев, служащих фирмы. Европейский костюм сменяю на китайский наряд.

26.V.
Рано утром во двор с грохотом вкатывает мафа. Мы садимся. Разевают свою пасть запасные, всегда запертые ворота, и мы выезжаем на пустынный переулок. Я совершенно закрыт, но всё же настроение нервное.
Решительный момент наступил. Проскользну, или опять придётся возвращаться в Пекин? Едем кривыми улицами. Храм, театр, площадь, на которой рубят головы. Тут же несколько могильных холмиков. Стена и... роковые ворота. Штыки часовых, белые околыши полицейских. Не ждут ли нас. По площади проносится отчаянный крик. Часовые, полицейские, толпа - всё несётся от ворот, в сторону продолжающегося крика... А мы въезжаем в ворота и беспрепятственно выезжаем за стены. Я - на свободе. Загоревшаяся драка и природное любопытство китайцев были моим пропуском. Передо мной свобода и дальнейший путь. Во дворе пригорода готовый караван. Сердечно прощаемся с З. и его помощниками, во всём помогавшими мне в приготовлениях и проезде через ворота Баотоу.
Последняя услуга З. - посылка довольно крупной суммы через ордер одной китайской фирмы другой, в Сучжоу; так как везти такие деньги с собой по пути и в серебре - рискованно.

Сажусь в первый раз в жизни на верблюда. Ужасно высоко. Сажусь и сейчас же скатываюсь на землю. Вторая попытка удаётся лучше. Караван поднят. На шеях животных звенят ботала - глухого звука колокола. Их главная задача - отгонять злых духов. Верблюд за верблюдом выходят из ворот, около которых стоит кучка моих новых знакомых - служащих фирмы.
Обмениваемся последними рукопожатиями. Идём по деревне. В облаке пыли - звук разбитой кавалерийской трубы. Навстречу китайская кавалерия.
Несколько эскадронов. Впереди командир в серой штатской шляпе.
Насколько недурна китайская пехота, настолько плоха конница. Мне, впрочем, довелось ещё видеть конные части дореформенных 'знаменных войск ' - они были оригинальны и живописны в старинных одеждах, с пиками и колчанами у седла. Теперь их больше нет.

Последние фанзы, и мы в степи. Жёлтые, белые, синие цветы. Весёлые ящерицы резвятся на солнце. Всюду противные большие крысы. В высоте реют коршуны. Появляются верховые со спущенными с передней луки ружьями. Одни в неряшливой форме китайских солдат, другие в синих курмах, чёрных шароварах и кожаных белых лаптях, повязанных шнурками. На головах туго повязанные платки. Лица - действительно разбойничьи. Подходим к горам. Первый переход, по обычаю, невелик, только 40 ли. Жители деревни, около которой мы расположились, сообщают, что более 1500 хунхузов недавно перешли на службу правительства - солдатами. Это круг: из хунхузов в солдаты, из дезертиров в хунхузы.

Стоим у разрушенной Фыном деревни, жители которой ютятся в её развалинах, влача жизнь в полуголоде и нищете. Развьючивают верблюдов. Они кричат, как капризные дети, и плюют жвачкой в поводырей, которые пинками и побоями не остаются у них в долгу.

27.V.
Встретили роту солдат провинции Шаньси - на походе. Идут в порядке. Стереоскопические ружья по одному на взвод. Китайский солдат в массе не трус. Плох офицерский состав. Но если бы у китайцев были хорошие командиры и старшие начальники, знакомые с современным военным делом, картина императора Вильгельма перешла бы с полотна в жуткую действительность.

Маршрут окончательно установлен. Направление из Гуйкачена на Хами до реки Ельсин-Мурен и оттуда вниз по реке, до Сучжоу.

Вышли рано утром. Холодок, тишина и ясное небо. Вдали монастырь с красными крышами и блестящими на солнце маковками храмов. Горы всё ближе. Из предгорий выбегает нам навстречу горная речка. У брода буддийская часовня, увешанная пестрыми молитвенными флагами.
Невысокие горы тонут в тумане. Лужайка, точно ковёр красных цветов. С непривычки утомительно ехать на верблюде. Качает, и сильно устает спина.
Близится полдень, и становится жарко. Располагаемся около ручья. Сегодня прошли 65 ли. Голубин готовит обед. В нашем распоряжении мясные консервы, свиное сало, макароны, сыр, сушёные фрукты, консервы молока и масла, немного кофе, чай и сахар. По бутылке спирта и коньяка дополняют запас продовольствия, сделанный с расчётом более нежели на два месяца.
Ещё взято большое количество лука.

28.V.
Днём прошли около 60 ли. Путь пролегал через ущелья. Переход трудный, по каменистой дороге. Небольшие рощи, горные луга и серебристые ручейки.
Вечером выхожу гулять за лагерь. Солнце совсем низко. Пока видит глаз, тянутся степные пространства. Дым костров столбом поднимается ввысь и сливается с сизым туманом вечерних испарений земли. Типичные майхане нашего лагеря и сложенные рядами грузы дополняют картину, похожую на такую же, изображённую в книге Пржевальского. Может быть, это то же самое место. Экспедиция знаменитого путешественника проходила по этим местам. Проводники пригоняют из степи верблюдов и укладывают их на ночь. Дёргают за верёвку, привязанную к носовому кольцу, вросшему смолоду в переносье животного. Верблюды реагируют отчаянным рёвом и по своему обычаю норовят плюнуть в китайцев.

29.V.
Караван идёт по берегу Жёлтой реки. Мелодично-низко звучат ботала, и под их аккомпанемент ветер поёт свою заунывную песню. Холодно. Мы в шубах. Климат Азии капризен. В пустынях постоянно надо быть готовым к жаре и, через мгновение, к холоду. Навстречу - группа всадников. Китайские солдаты сопровождают монгола в ярко-красном кафтане и в лисьей шапке.
Идём в горах. Едущий впереди конвойный местами выпускает заряд в воздух. Озорничество или сигнал - не разберёшь. Стихает ветер, и сразу становится знойно. Мы с Голубиным снимаем шубы, а проводники - и рубашки, обнажая обветренное тёмно-бронзовое тело. Вокруг каравана каркают чёрные вороны с белыми шеями, а в выси звенят трели жаворонков

Сегодня придём в Шитай. Это последняя таможня перед Монголией и, вероятно, паспортный пункт. За десяток ли до города остановка. Хунхузы торгуются о плате. Им нужно исчезнуть до города. Сумма вырастает раза в два против уговоренной. На все доводы старший флегматично отвечает, чертя палочкой по песку: 'Нам всё равно. Не заплатите, нетрудно позвать хунхузов. Вы же проиграете'. Наши провожатые в силу какой-то этики сами себя хунхузами не признают. Голубин, побывавший в руках речных пиратов на Жёлтой, - без дальнейших слов платит нашу долю. Временно идущие с нами купцы ещё долго упираются. Наконец, всё улажено и хунхузы исчезают, прося ни в коем случае не беспокоиться... нас никто не тронет по оставшейся дороге до Шитая.

В сумерках подходим к городу. Оказывается, это просто большая деревня в одну улицу. Сворачиваем с дороги на площадку, предназначенную для остановки караванов. Голубин сразу находит 'знакомых людей'.
Знакомство очень ценится китайцами, и всегда упирается на это, когда вы 'знакомые люди'. С ними Голубин идёт на таможню платить налог. Около нас расположен большой караван с шерстью, идущий из Туркестана в Калган.
Я остаюсь караулить палатку и скоро прячусь в неё от толпы любопытных.
Головы просовываются в самое чайхане. Начинается дождь. Китайцы его плохо выносят. Толпа назойливых аборигенов расходится. Поужинав, ложимся спать в отсыревшей палатке.

30.V.
Погода прекрасная. Четкие громады горной цепи Шарагола высятся на горизонте. Караван вытягивается по дороге. Какой ор, какой колорит пейзажа и неба. Пока идём большим трактом. Много прохожих. Дикие, но своеобразно красивые лица. По обочинам шествуют маленькие серые ослики, нагруженные сверх всякой меры. Около деревни на огороде спокойно гуляют фазаны. Их никто здесь не трогает. И сразу останавливаются верблюды.
Проводник, наш старый поводырь, оживлённо говорит с каким-то китайцем в городском длинном халате и соломенной шляпе.

Вести неважные. На днях бежавшие из Шитая солдаты составили шайку и вчера дочиста ограбили в ближних горах целый караван. Идём дальше. Каждый по-своему озабочен, а Голубин даже почернел лицом. Вспоминает, очевидно, как он ушёл от хунхузов в одном белье. У бывшего с ним ламы отобрали на 400 долларов лекарственных трав, а китайцев-плотовщиков - жестоко избили. Идём предгорьями. Аромат травы - точно запах черешни. Проходим усадьбу у пруда, в котором плескаются китайские утки. В воде отражается чистенький домик с какими-то намёками на архитектурность.

Вероятно, имение небольшого помещика. Степь поросла верблюжьей колючкой, нежно-зелёной с белыми стеблями, - контраст с общим желтовато-коричневым колоритом. Дорогу пересекают два монгола в ушастых рысьих шапках. Нагнувшись, они точно приросли к сёдлам. Невдалеке стадо верблюдов. Их пасёт конный монгол с пикой в руке. Входим в горы и вытягиваемся по ущелью. Там я слезаю. Всё моё оружие - шесть зарядов револьвера и палка. Последнюю беру на плечо как ружьё. Чёрная, лакированная, она производит впечатление винтовки... Иду впереди, Голубин замыкает шествие. Ботала сняты, и караван в тишине быстро двигается вперёд. Девяносто ли выводят нас из гор и возможности неприятной встречи. Шедший с нами караван, несмотря на уговоры - идти с нами, остановился в горах, не слушая благоразумного совета наших поводырей и Голубина. Караван, как мы слышали потом, не вышел на равнину, и никто никогда больше не видел его хозяев. Говорят, они были ограблены и при сопротивлении убиты.

Становимся лагерем у подножия холма при колодце. Поздравляем друг друга - мы в Монголии.
__________________________

(Продолжение следует)