Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ДНЕВНИКИ ЭКСПЕДИЦИИ

Н. Декроа
Тибетские похождения полковника Кордашевского.

Гл. III. Монголия спящая.
*************************************************************
 
Монголия спящая. (Продолжение)

10.VIII.
Приезжают монголы. Они дают совет Н.К.Р. не уходить из Шарагольчжи до разрешения на это сининского амбаня, ввиду того что сборщики податей будут писать ему и ответное письмо губернатора разрешит все поднятые вчера вопросы. Совершенно ясно, что монголы подосланы китайцами. Н.К.Р. не обращает никакого внимания на это неофициальное посольство, и монголы возвращаются к чиновникам амбаня без всякого ответа.

Следует сказать, что монголы вообще не любят китайцев, а в частности на Шараголе раздражены против поборов, чинимых сборщиками без соблюдения закона и справедливости. Кроме того, местные жители должны доставлять китайскому лагерю всё необходимое продовольствие безвозмездно, что тоже раздражает население. Положение сборщиков податей здесь очень непрочно. Келейно монголы сообщают, что выгнанные буряты делают китайцам донос на нашу экспедицию, который китайцы внимательно выслушивают.

11.VIII.
К лагерю приезжают две туземные амазонки. Они спрашивают, здесь ли буряты, которые, оставив у них свои вещи, сами куда-то исчезли. Это подтверждает слова монголов о том, что буряты в китайском лагере.

За обедом Н.К.Р. говорит о сущности духовного подвига. Этот подвиг, говорит он, должен совершаться не в условиях отшельничества или монастырской обособленности от жизни, не в уединении скитов и лесных пещер, а в самой жизненной битве, в непрестанной деятельности и борьбе. Так говорится и во всех Учениях, данных великими Учителями человечеству.

12.VIII.
Сегодня опять появляются китайские чиновники. Ко времени их приезда приходят буряты и располагаются на ручье, в сотне шагов от лагеря. Начинается заседание. Главный сборщик податей говорит резко. Это целая речь прокурора. Он говорит, что экспедиция везёт с собой 30 винтовок без документов, что она обошла город Аньси, скрываясь от властей, и что, по всей вероятности, ни у кого из нас нет паспортов. Ясно, что все эти пункты подсказаны бурятами. Дальше чиновник требует осмотра всех вещей, хотя никакого права на таможенный осмотр не имеет. В ответ на это китайцам показывают паспорта, которые в полном порядке. Затем их ведут осматривать багаж, снабжённый китайскими печатями, и дают прочесть таможенные документы и разрешения соответствующих властей на провоз и хранение оружия. По вопросу о проходе мимо Аньси - чиновникам указывают, что экспедиция не обязана заходить во все встречающиеся по пути китайские города. Осмотр вещей категорически отклоняется.

Китайцы разбиты на всех пунктах и 'меняют лицо'. Они становятся любезны и совершенно преображаются, расплываясь в довольных улыбках, когда Н.К.Р. говорит, что согласен уплатить пошлину за купленных верблюдов. Тут же пишутся расписки и выдаются квитанции, но трудно сказать, насколько то и другое действительно и не является прикрытием незаконной наживы. Теперь стрелы, выпущенные на нас бурятами, оборачиваются на них самих. Китайцы спрашивают, чем они могут оказать экспедиции содействие и есть ли в караване дурные люди, которых они могли бы наказать. Это ясный намёк на бурят. Н.К.Р. рассказывает настоящую историю поведения трёх негодяев и просит отправить их в Сучжоу с соответствующим письмом властям, для переотправки их на Хами, куда почтой будет отправлено другое письмо монгольским властям с просьбой достойного наказания предателей. Бурят призывают из-за ручья.
Они бодро идут к лагерю, очевидно, предвкушая результаты своего доноса.
Дунганин выходит вперёд и начинает говорить... Видно, как лица бурят вытягиваются и делаются пепельно-серыми. Они попали в яму, которую рыли тем, от которых ничего, кроме добра, не видели. Экстренно китайцы предложили ещё и выпороть их, но Н.К.Р. экзекуцию отклонил. Наконец, чиновники уезжают. Любезности, улыбки и махание руками со стороны седобородого дунганина. Облегчённо вздохнув, мы садимся обедать и делимся впечатлениями дня.

Было бы искушением с негодными средствами путешествовать по Азии, не зная азиатской психологии. И надо отдать справедливость, Н.К.Р. знает её до тонкостей. Дипломатические способности Н.К.Р. не раз выводили экспедицию из очень трудных положений. Его такт, чутьё и где нужно - непоколебимая твёрдость. И на этот раз хитрый план китайцев не пропустить экспедицию на Цайдам был разбит. Они, главным образом, ждали осложнений, вызванных с нашей стороны, боясь действовать открыто, хотя бы ввиду перевеса наших сил и симпатий к Н.К.Р. бейсе и его монголов.

Среди монголов создалась легенда, сопутствовавшая нам даже по Тибету. Пришёл богатырь со своей верной дружиной с далёкого севера, говорилось в ней, и разбил в трёхдневной битве на Шараголе китайцев, пытавшихся преградить богатырю путь на Тибет, своими огнедышащими 'будунь' - пушками. Так воспели кочевники дипломатическую победу Н.К.Р. над чиновниками амбаня.

13.VIII.
Поутру приехал дунганин-переводчик. Сегодня он частное лицо и продаёт довольно хорошую лошадь. Вчера и сегодня в лагере появляется очень подозрительный молодой лама. Одетый в какой-то театральный костюм, прискакал он в лагерь и не то что-то хотел рассказать, не то выпытать. Он говорит о каких-то воинах, где-то поджидающих экспедицию... Исчез так же быстро, как появился, и остался неразгаданным. 'Кто он? Тайный друг или враг?' - заметил Н.К.Р.

Во время прогулки, которую мы предпринимаем далеко в горы, Н.К.Р. говорит, что ощущение ограниченности вселенной при осознании беспредельности пространственного принципа принадлежит к тем вопросам, которые каждый должен осознать совершенно самостоятельно, ибо это есть итог целого миросозерцания. К осознанию этих понятий расставлен целый ряд вех, но формула должна быть произнесена самостоятельно.

14.VIII.
Сегодня у лагеря большой съезд монголов. Они издалека съезжаются, чтобы посмотреть на субурган, весть об освящении которого гегеном разнеслась во все стороны. С нескольких групп, незаметно для снимаемых, сделаны фотографические снимки. Потом гостям заводится граммофон, - но они как будто не совсем уясняют себе, в чём дело. Верхом приезжают монголки: мамаша, тётушка и бабушка с целой кучей детей. Двое едут самостоятельно, на одном седле, на смирной старой лошади. Остальные распределены по амазонкам, и даже с бабушкой двое внуков.

15.VIII. Наш уход решён на 19-ое. Голубина ещё нет, и в лагере начинают посматривать на горный проход, ведущий из Сучжоу. Не едет ли? В караван нанято три брата-торгоута. Все они лихие наездники и, что важнее всего, - отличные кузнецы, то есть как раз те люди, которых нам недоставало. Они умело справляются с китайскими ковочными инструментами и, видимо, к ним привыкли.

16.VIII.
С сегодняшнего дня начинается укладка, распределение грузов по верблюдам и составление в деталях дальнейшего маршрута. Н.К.Р., как я уже говорил, решил идти прямо наперерез Цайдама, при подходе к которому из Махая должен подойти небольшой далай-ламский транспорт оружия, долженствующий с разрешения Н.К.Р. идти в составе нашего каравана в Тибет. Для сообщения о дне выступления его начальнику посылается гонец.

Понемногу становится холоднее. Утром +6° С, предыдущей ночью градусник спустился на ноль.

17.VIII.
В лагерь приехал монгол в прекрасном сафьяновом халате. Потом пришли купленные для пополнения транспорта экспедиции верблюды. Мачен, всячески старающийся надуть на покупках и назначающий цены втрое выше настоящих, - прислал в подарок собаку, которая немедленно украла с кухни баранью ногу. Вещи уже уложены, и в палатках остаётся только самое необходимое.

После обеда на горизонте появляется группа всадников. С ними вьючные животные. Всё ближе и ближе и, наконец, уже без бинокля видно, что это Голубин с монголом и тремя навьюченными до верха мулами. Радостно приветствуют Голубина члены экспедиции. Все возложенные на него поручения он аккуратно выполнил и прибыл в срок, пробыв только два дня в Сучжоу. Там жара, говорит он, созрели дыни, персики, груши и на телеграфе в саду гроздья прекрасного винограда.

18.VIII.
Последний день стоянки в долине Шарагола. Завтра начнётся наше большое путешествие в Тибет. Всё должно быть к вечеру готово, и в лагере кипит лихорадочная работа. Заранее пойманы лошади и поставлены на коновязи. Ловить их занимает очень много времени и часто приходится прибегать к аркану, который торгоуты бросают с удивительной верностью. Верблюды тоже пригнаны с дальних пастбищ и тщательно осмотрены.

Все животные в прекрасном виде, любуемся мулицей, купленной Голубиным в Сучжоу, по статьям она безукоризненно красива. Монгольским нотаблям, с несколькими словами Н.К.Р., тут же переведёнными, передаётся охрана субургана. Совершаем последнюю прогулку по знакомым местам. Звенят серебристые ручьи, бегают и кувыркаются в весёлой игре полуручные сурки, жизнь которых мы так часто наблюдали.

Во время прогулки Н.К.Р. говорит, что мысль не должна умаляться незначительными рассказами и пустой болтовнёй. Надо беречь всякую мысль и осмотрительно тратить её энергию, не загромождая пространства ненужными или вредными мыслеформами. Раньше человек отвечал за действия, потом начал отвечать за свои слова, теперь пришло время ответственности за мысли.

Рано погружается лагерь в сон. Завтра с рассветом экспедиция двинется в путь.

19. VIII.
Ночью встаю и выхожу из палатки. Ещё рано, но не хочется спать. Холодная лунная ночь. Небо усеяно звёздами. Чаша Ориона, дальше Венера. Юпитер переливается то красноватым, то голубым сверканием. Последние часы стоит наш лагерь, погружённый в сон, вокруг белого субургана.

Четыре часа утра. Поднимаются люди, то там, то здесь зажигаются костры. В шапке с большим козырьком, походном плаще и с револьвером на поясе - выходит из своей палатки Н.К.Р. По всему лагерю кипит работа, копошатся фигуры людей. К приготовленным грузам подгоняются верблюды. Лошади доедают свою утреннюю дачу ячменя. Тихо озаряется горизонт светом, и из-за хребтов Наньшаня стрелами пронизывают небо яркие лучи солнца. Одна за другой упали палатки, и, точно отбежавший от предгорья, субурган как-то красивее, окружённый воздухом. Караван готов, полотняного городка больше нет. С недовольным, капризным рёвом поднимаются с колен гружёные верблюды, двигается палаточный транспорт на мулах, за ним идёт стадо баранов, предназначенных на продовольствие.

Мы садимся на лошадей и вытягиваемся по одному, Н.К.Р. - впереди. Направление - через горный хребет имени Гумбольта. Торжественно, величаво утреннее молчание гор. По редкому воздуху чётко доносятся до меня голоса спутников. Я еду сзади, замыкая цепочку нашей конной группы.
Ю.Н. с проводником переезжают вперёд. Когда смотришь на внушительную группу верховых, на длинный караван аккуратно гружёных верблюдов с конвойными по бокам, то чувствуешь своё участие в большой, хорошо организованной экспедиции, идущей в далёкое путешествие. Дорога проходит вдоль гор. Справа утёсы, слева обрыв к долине Шарагольчжи, со сверкающей в лучах солнца рекой. Аромат поднимается от зарослей вереска; между утесами собаки поднимают дикую козу, и она несётся, точно стелется по воздуху, красиво отделяясь всем корпусом от земли.

Переходим замёрзший ручей. У скалы притаилось несколько эдельвейсов, точно в бархатных белых шапочках. Караван входит в скалистый коридор.

За утёсами исчезает Шарагольчжи, и мне кажется, что эта долина резко разграничила два периода моей жизни. Там, сзади, осталось всё прошлое, какой-то ушедший в небытие ветхий мир, а впереди стелется путь к новому и прекрасному, неведомому, таящемуся в необозримых далях Центральной Азии, в таинственном Тибете. Уходит прежнее, став маленьким и ненужным, скользит в туманы прошлого. Взор устремляется только вперёд. 'Из возможностей внутреннего роста, в окружении всей роскоши пути проснётся Ваше новое сознание, - говорит мне Н.К.Р., к которому я подъезжаю поделиться своими мыслями. - Развивайте наблюдательность и претворяйте внешние впечатления во внутренние переживания. Это поможет "переменить кожу" и внезапно очнуться сознанием в духовном мире'.

В неширокой долине, в которую мы спускаемся с нагорья по крутой тропинке, разбивается лагерь. Сочная высокая трава, и по камням весело журчит светлый ручей. После обеда мы уходим с Н.К.Р. по лужайке далеко за лагерь.

То здесь, то там разбросаны громадные рога каменных баранов - точно брошенные на стихшем поле битвы боевые рога. Н.К.Р. обращает внимание на эти рога, на тонкость работы природы. 'Мы идём путём особым, - говорит мне Н.К.Р., - и если Блаватская должна была когда-то идти втайне и проникла в Тибет, скрытая в возе соломы, - то мы пойдём открыто и торжественно, с развёрнутыми знамёнами. Каждый наш шаг будет достоянием легенд, которые сложатся о нашем походе. И кто знает, какие. На пороге прихода шестой расы - особенными должны быть и события'.

Сегодня на моём попечении ночной караул. Наступает вечер, и понемногу засыпает лагерь. Смолкает говор, и только слышны в тишине шаги часовых. Медленно течёт время. Собаки бросаются с лаем на кого-то невидимого - потом тишина, из которой рождаются тоскливые крики ночной птицы, отдалённый вой волков и шелест высокой травы под порывом ночного ветерка.

20.VIII.
Тёплое утро. Лагерь снимается в темноте, и при первом зареве зари двигаемся дальше. Всходит солнце. Над ним, точно распростёрла крылья сказочная огненно-золотистая птица, ярко освещённое снизу продолговатое облако. Тихим светом озаряются снега гор, и тени ложатся на склоны.

Издали любопытно смотрят на нас дикие козы и, повернувшись, мчатся, как ветер, преследуемые собаками. Идём постепенным подъёмом. Местами по лугу, местами по гальке и песку. Впереди освещённые солнцем горные поляны и тёмное мрачное ущелье, а сзади громады массивов параллельных цепей, уходящих в туман солнечной дымки. Подъём делается значительно круче. Путь пересекается ложем реки, усеянным камнями; лошади спотыкаются, у некоторых ноги в крови. Тропинка становится диче и круче, а из-за скал выдвигается огромная гора, на которой лепится стадо антилоп-дзеренов. Наша тропа вьётся над самым обрывом, и как-то невольно рука укорачивает повод. Лошади на подъёме останавливаются, тяжело водят боками и не могут отдышаться.

Перед нами Улан-Дабан - 16.000 футов высоты над уровнем моря. Почти над головой обо, груда камней, сложенная благочестивыми путниками и усаженная палочками с навязанными разноцветными флажками-тряпками.
Эти обо обычно ставятся на спусках, подъёмах и трудных местах.
Живописными силуэтами наверх въезжают наши передовые всадники. За ними поднимаются спиральной тропой и все остальные. От обо открывается чудный вид на дали горных цепей. К этим цепям спускается голубое небо с рядами длинных белых облаков, производя впечатление занавеса театра.

Отдохнув, начинаем спускаться. Я останавливаюсь и пропускаю мимо себя караван, который, следует сказать, очень красив. Монголы и торгоуты в национальных костюмах, ярких и живописных, с украшающим и дополняющим их оружием. Особенно интересен монгол, ведущий заводную лошадь. Он напоминает собой персонаж из XVIII столетия, в красном дорожном плаще с пелериной и чёрной шляпе-треуголке, из-под которой видна коса. Круто спускаемся вниз. Тихо, пустынно. Людей нет, но много разного зверья. Зайцы, горные курочки; за пару сажень вильнула хвостом лисица, а тут спасается в свою нору неуклюжий барсук. На высоте появляется грациозное стадо куланов.

Караван втягивается в долину реки Холтын-Гол. За ней амфитеатр снеговых гор с ледяными полями, сверкающими на солнце. Это новый хребет - имени Риттера. Подходит верблюжий транспорт. Намечаются места палаток.
Общими силами ставится по очереди каждая. Потом идём в круглый шатёр-столовую, в которой уже приготовлен обед. Чай в термосах, мясные консервы и лепёшки, испечённые в золе.

После обеда идём с Н.К.Р. на прогулку. Н.К.Р. говорит о духовных Учителях и преданности им. О гуру и о том, что заповедано древней мудростью Индии. 'Следует, - говорит он, - отличать преданность условную от преданности безусловной. Чаще всего люди проявляют последнюю при получении, но как только перед ними отдача, как немедленно начинают они ставить условия. Они вмещают получение, но ставят преграды, когда подозревают кусочки отдачи. Между тем, следует запомнить, что степень преданности есть степень получения. Вера в Учителя должна равняться точному знанию, и каждая условность веры даёт условность последствия. А ведь никто не захочет назваться "условным" учеником. Такое название вызывает обиду. Точно так же реагирует закон на каждую условность - но закон не обижается, он соизмеряет. Надо быть уверенным в соизмеримости'.

Дальше Н.К.Р. говорит о приближении времени появления шестой расы, которая должна заменить нашу, пятую, интеллектуальную.

Шестая явится носительницей духовной культуры, и перед ней откроются совершенно новые возможности.

21.VIII.
Сегодня днёвка. Животные каравана отдыхают на хорошем пастбище. В лагере идёт просмотр вещей, чистятся оружие и сёдла. В большинстве у европейцев казачьи седла. У туземцев - похожие на них местные. Н.К.Р. ездит на английском седле.

Сегодня Н.К.Р. говорил о мудрости проведения черты между прошлым и будущим, между личным желанием и общим благом. Первая черта должна быть всегда в настоящем моменте. Вторая, отодвинув личное, дать как можно больше простора общему благу.

22.VIII.
Рано готов караван. Предполагается трудная переправа через Холтын-Гол.
Когда мы садимся, под Н.К.Р. дыбится лошадь и падает. С удивительным спокойствием сел он на неё опять, без единого слова раздражения или неудовольствия, и поехал, точно ничего не случилось.

Идём к переправе. За горной грядой светлеет небо, и как всегда перед рассветом - холодно. Понемногу гаснут звёзды. Обгоняем верблюжий транспорт. Важно шествуют верблюды своей медлительной, размеренной походкой. Переправа глубокая. Маленькое стадо наших порционных баранов сносит течением довольно далеко. С трудом выплывают непривычные к воде монгольские собаки. Дальше пустынная равнина перед предгорьем и горный хребет. Становится жарко.

Загорается безоблачное небо солнцем, и тени падают на запад. Чудный горный воздух, бодрящий и возбуждающий силы. Проходим высохшую реку. На берегу лежит пара гигантских рогов с маленьким черепом. Малозаметный, но постоянный подъём кверху. В высоте на голубизне неба резко вырисовывается обо. Солнце уже высоко. Монголы, по обычаю, скидывают свои бараньи шубы на один рукав. Мы проходим над обрывом, и в глубине его скользят наши тени. Поднимаемся на перевал, и за ним открываются новые горные гряды. С резким противным карканьем кружатся над караваном громадные чёрные вороны. Спускаемся в русло реки со сдвинувшимися над ним горами. Совершенно течение Рейна с его крутыми поворотами. Нависшая скала - совершенная 'Лорелея', но взгляд на караван разрушает иллюзию - мы в Центральной Азии. Пейзаж оживляется водопадом. Нигде ни травки, ни дерева, и это характерно для проходимой нами местности. По ложу реки бегут несколько ручейков. В полноводье они превращаются в грозный горный поток, переправа через который немыслима. Выходим на поляну. Она точно под защитой громадной крепости, построенной природой. На километры тянутся её верки. Виднеется пещера, похожая входом на крепостные ворота. Доктор исследует её, предполагая, что это древний пещерный храм. В пещере, по стенам, есть действительно что-то похожее на гигантские человеческие лики. Но есть ли это созданные в древности человеческими руками изображения или причудливое зодчество самой природы - сказать трудно.

Вечером Н.К.Р. говорит, что в искусстве надо отбросить всё узконациональное, ибо в жизни искусства следует слиться со всем миром. Дальше заговорили о бездарных картинах, выставляемых обычно в окнах писчебумажных магазинов. Н.К.Р., не принимавший участия в дальнейшем разговоре, вдруг заметил: 'И какая безысходная нужда стоит часто за этими картинами'.

23.VIII.
Холодное утро. Ручей лагеря затянуло ледяной корой. Вчера поздно легли, и все заспались.

Входим в горную долину. Впереди высокие горы. Над ними пики другого хребта с глетчерами на седловинах. Коричневых тонов горы уходят в голубое с белыми облаками небо. Снег сверкает на солнце. Нависшие громады скал, причудливые формы камней и утёсов. В их очертаниях чудятся то какие-то человеческие фигуры, то формы сказочных животных. В граните, высоко над дорогой, пещера с ковром лиловых цветов у входа. При нашем приближении плавно поднимается с утёса большой белоголовый орёл, и чёрная тень его скользит по обрывистой круче. С каждым шагом горы принимают всё более грандиозные размеры. Кругом тишина. Обычным порядком идём мы часы за часами и около двух пополудни становимся на место.

Сегодня после обеда разговор идёт о жизни будущей шестой расы. Высокодуховная, она построит её по проекции жизни Высших Миров в форме общины, в которой главной основой будет духовность. Потом Н.К.Р. говорит о признательности и сравнивает её с жемчужиной. И прибавляет: 'Формальное встречает формальное, и истинное находит отзвук в истинном. Так, например, формальная преданность Учителю встречает формальный дар. Истинная преданность - и в ответ получается истинный дар'.

24.VIII.
Плохо спалось ночь во всём лагере. Одни задыхались, других теснили кошмары. Причиной этому - большая высота, на которой мы находимся, и мороз, дающий ещё более разреженный воздух.

Туземцы боятся удушения на перевалах и называют его сур. В их представлении это или какие-то газы, вырывающиеся из земли, или стиснутые во время сна вокруг горла неосторожного человека руки злобных мстительных горных духов.

Плохо спится. Слышу, как дежурный будит лагерь. Выхожу из палатки - ещё темно, и небо в сверкающих звёздах. Горы обступили поляну. Дымят костры. Монголы сидят вокруг огней и пьют свой солёный чай, приправленный маслом. Это священнодействие, на которое уходит много времени.

На коновязи мелькают фонари, спешно вьючат кричащих верблюдов. Дежурный докладывает Н.К.Р., что всё готово. Садимся на лошадей и двигаемся в путь.

Освещаются вершины гор, и небо загорается тёплыми оранжевыми тонами. Розовеют снеговые вершины дальних гор. Начинается день.

По узкой тропе между кочками замёрзшего болота поднимаемся мы к перевалу Хотын-Дабан. В высоте, почти над нашими головами, появляется конный монгол. Он круто осаживает коня и пытливо всматривается в наших всадников. Встречи в пустыне всегда значительны, а кроме того, за спиной у каждого из нас зловеще поблескивает карабин. Постояв в нерешительности, монгол спешно спускается, и по дороге лицо его расплывается в широкую улыбку. Происходит обмен приветствиями. Он сначала не разобрал, что это европейцы. Думал, может быть, злые люди... По тропе спускается ещё несколько монголов и с ними женщина. Всё их вооружение - дрянное ружьё на сошках. Начинаются расспросы: 'А вы с Цайдама?' - 'Да, идём уже много дней' - 'Как болота?' - 'Сейчас сухо и мух нет. По солончакам пройдёте'. Н.К.Р. выясняет картину пути по Цайдаму, Сведения удовлетворительны. Сухо, не жарко и нет ядовитых мух, которые делают проход через Цайдам немыслимым в жаркое и сырое время. Дружелюбно прощаемся с монголами и поднимаемся на перевал.

С другой стороны под перевалом - глубокая котловина, которую обступили громадные скалистые горы. Котловина так глубока, что лучи солнца не доходят до низа. Картина Доре. Из котловины ведёт скалистый коридор в долину с ложем пересохшего потока. С обеих сторон горы. Отвесы скал в сотни сажен высоты наклонились над самой дорогой. Монгол, ведущий в поводу лошадь с завтраком, хотя мы давно миновали перевал, - плотно завязал свой рот платком. Вокруг совсем пустынно. Даже нет зверей.
Только сурки, особый вид бесхвостых крыс, точно серые шарики катятся со всех ног в норки при нашем приближении. Псы Амбал и Тумбал довольно успешно охотятся за ними. Солнце греет совсем основательно. Опять вокруг пути сдвигается тесный коридор. Скалы песчаника с пещерами и какими-то причудливыми барельефами почти образуют в своём наклоне туннель. Над нами чудное тёмно-синее небо. Доктор ловит какого-то особенного кузнечика, испуганный заяц выскакивает из-под ног лошадей и несётся вверх по склону горы. Через полчаса хода открывается болотистая поляна. На ней разбивается лагерь. Здесь останавливался Далай-Лама в 1904 году, когда бежал от англичан, занявших Лхасу. Поляна покрыта солончаками и окаймлена с одной стороны грядой холмов наносного песка, за которыми поднимаются горы. С другой стороны речки останавливается группа всадников; монголы в полутибетских нарядах. Мы с Н.К.Р. подходим к ним.
Старик с ясным, приятным лицом и его два, по всей вероятности, сына. Один взрослый, громадного роста, вооружённый хорошим ружьём и тибетским мечом, другой ещё мальчик. С ними несколько вьючных лошадей.

Н.К.Р. говорит: 'Если в Европе мирный расцвет XX века, то в Азии - средневековье с вооружёнными путешественниками. Но следует оговориться, что если такой путешественник, не по европейскому обычаю, оставит летом свои вещи около дороги, то сможет найти их опять зимой, засыпанными снегом'.

Через час сыновья старика приходят в лагерь. Старший приоделся. Красный халат с малиновым поясом, на голове малиновый же плоский тюрбан. С уха спускается громадная серьга-кулон. Бирюза с розовым кораллом, оправленные в зеленоватое тибетское золото. Обоим дают какие-то безделушки, поят чаем, и, очень довольные, они уходят за реку, где в наступающих сумерках загорается костёр.

Вечером у меня делается сильная лихорадка. Доктор определяет, что это так называемая солнечная лихорадка от действия химических лучей солнца, особенно сильных на высотах.

25. VIII.
Утром встаю бодрый после длительного сна, вызванного соответствующей дозой опиума. Ночью произошло малопонятное - сорвалась вся коновязь лошадей. Собаки, на которых во всяком случае можно положиться, - не лаяли. Монголы утверждают, что на этой поляне лошади всегда чего-то пугаются. Часть лошадей убежала. Наконец, они все пойманы, взнузданы и оседланы. Караван нагружен - всё в порядке. Выходим по ложу реки к долине. Нагромождённые в диком беспорядке камни свидетельствуют о силе потока в разлив. Поднимается резкий холодный ветер. Горы становятся ниже и переходят в гряды холмов. Мы идём по тропе, по спускающемуся нагорью. Вдали желтеют пески; холмы с лилово-синими тенями раздаются в стороны. Слева монолитные горы-стены. Солнце начинает греть. Впереди поднимается на самой равнине скала - совершенно египетская пирамида.

То здесь, то там, среди песков - пожелтевшая трава. Нежными лиловыми цветами цветёт дикий лук. На горе высятся развалины китайской сторожевой башни. Начинаются зелёно-жёлтые луга, прихотливо вьётся между кустами ручей. Ближе к горам на горизонте начинаются сплошные заросли степных кустарников. Дымятся юрты монголов. В лугах тысячные стада овец и табуны лошадей.

Около развилины ручья разбивается лагерь. Здесь мы простоим довольно долго. Необходимо дождаться далай-ламского каравана, который идёт к нам на соединение. Н.К.Р. предложил его начальнику идти с нами, и тот охотно согласился. Это безопаснее, т.к. транспорт - оружие, а на границе Тибета разбойничьи племена, и конвоя у транспорта нет.

Н.К.Р. говорит: 'Мысль не должна умаляться незначительными рассказами, анекдотами... Это указывает на непонимание, как надо относиться к каждой мысли и беречь её. Мысль есть живая сила, и ею следует пользоваться мудро'.

26. VIII.
Сижу в своей американской палатке. У окна, затянутого кисеёй от москитов, походный стол, за которым набрасываю эти строки. И когда поднимаю голову от дневника, то в окно вижу лесок туи, за которым поднимается массив мощного горного хребта Цайдамин-Ула. Под самой палаткой журчит ручей. Идём через самый Цайдам, а не обходим его с запада, как это намечалось раньше. Путь этот, хотя и труден, но интересен, потому что мы будем первыми европейцами, которые пройдут им. Ещё так недавно, у себя в деревне, читал я на карте названия тех, тогда таких неизвестных и далёких мест, которые прохожу теперь на своём маленьком монгольском иноходце.

Сама реальность путешествия кажется моментами навеянным мечтами сном, от которого боишься проснуться. И вспоминаются слова Н.К.Р.: 'Если бы люди захотели понять, насколько близка от их серой обыденности волшебная сказка жизни. Если бы они сумели одним усилием оторваться от старого мира предрассудков - какие возможности достижений и исполнения самых несбыточных желаний открылись бы перед ними. Неужели так приятно быть духовными мертвецами?'

С вечера пошёл дождь. По натянутому брезенту палатки барабанят частые капли. За ужином говорим о странном всаднике, появившемся в лагере. Он необычен и крайне подозрителен. Подскакал к палаткам с аффектированно-радостным лицом. На светло-гнедой лошади, в голубой чалме и коричневом кафтане. Смуглое лицо, черноволосый, белки глаз и зубы сверкают белизной. Маленькая бородка. Кричит: 'Аман, аман', здравствуйте, и исчезает. Н.К.Р. думает, что это политический агент, приезжавший убедиться, здесь ли мы, дабы проверить донесения своих соглядатаев. Для многих наш проход в Тибет не особенно приятен. О всаднике говорят, что это узбек из Урумчи, чем-то торгующий. Чем-то!.. Так или иначе, но он очень подозрителен.

27. VIII.
Стоянка наша болотиста. Палатки окопаны. Ручей надулся и вот-вот выйдет из берегов. Сыро, идёт дождь. Поздним утром зайчик солнечного света пробрался в палатку и возвестил хорошую погоду.

Прекрасна панорама гор. Она на фоне нежно-голубого неба с протянутыми по нему бело-серыми облаками. Над вершинами горных цепей, покрытых выпавшим за ночь снегом, клубятся свинцовые тучи. Передние горы чётко вырезаны на небе, дальние гряды чуть видны в тумане. Откинулись тёмно-синие тени по склонам, блестят своими белыми шапками пики Цайдамин-Улы, поверх облаков освещённые солнцем. Прекрасный воздух, но не горный, редкий, а густой, влажный.

К лагерю с пастбища подходит табун. Перекликаются между собой табунщики-торгоуты на своём, чуждом уху, гортанном языке.

Из шатра выходит Н.К.Р. Вчера посланы гонцы навстречу тибетскому каравану. Со дня на день надо ждать его появления. Мы говорим о маршруте, о том, что первыми из европейцев пройдём по намеченному пути. Н.К.Р. делает распоряжения. Тут и продовольствие, и ковка, и болезнь верблюда.
Потом, гуляя по берегу ручья, мы говорим об искусстве. Всё связанное с искусством и красотой бесконечно близко Н.К.Р. Он не только художник. Им много написано прозы, есть и сюита стихотворений глубокого символизма.
Н.К.Р. удивительно красиво читает стихи. Как-то просто и в то же время проникновенно... 'Искусство во всех проявлениях одно неразрывное целое; а кисть, резец, перо, слово - одинаковы в руке великого художника', - говорит Н.К.Р.

Днём делаю проездку своему 'монголу' по направлению к развалинам башни. После обеда - чистка оружия, которое сильно ржавеет от сырости.

В полсотни шагов от лагеря на луг спускается орёл. Он гуляет вперевалку и при виде бросившихся на него собак не спеша поднимается на своих могучих крыльях в воздух.

Вечером приезжает монгол Кебен. Он ездил в Аньси отвезти на китайскую почту наши письма. Он соскакивает с коня, подходит к Н.К.Р. и с почтительным поклоном вручает расписки. И приятно их видеть - они свидетельствуют, что до близких дойдут наши вести, последние перед долгой, долгой разлукой. Кебен удивительное существо. В нём какая-то дикая красота. Гордый, породистый профиль, точно кошачья, мягкая походка.
Простой монгол - с врождённым умением драпироваться, и притом красиво, в самые невозможные лохмотья. На таких типах, как он, любопытно было бы проследить теорию перевоплощений. Я знаю литовку-учительницу, которая живёт исключительно грёзами о древнем Египте; знаю аме-риканца англосаксонской крови, для которого нет ничего ближе и дороже России.
Интересно, кем был Кебен с его недюжинным вкусом.

Вечером из-за полога палатки слежу за жизнью целой колонии сурков. Их подземный городок в пятнадцати шагах от меня. Они играют, гоняются друг за другом или, сев около норок на задние лапки, с любопытством следят за каждым движением в лагере.

На закате идём с Н.К.Р. на далёкую прогулку. Мне редко приходилось видеть человека, который так любил бы и понимал природу, как он. Его интересует каждая скала, каждая травка, каждое облако. И сколько видит он, вероятно, того, что ускользает от взгляда другого. Н.К.Р. всегда делится впечатлениями с окружающими. Прямо удовольствие быть около него во время заката или восхода, когда особенно сильны эффекты освещения. Он так сильно чувствует каждый момент и так тонко его отмечает. Начинаешь около него постепенно учиться проникновению в красоты природы. Как-то я сказал, что в его присутствии, присутствии такого великого художника, мне не совсем ловко высказывать свои дилетантские взгляды. 'Это ничего, научитесь, - улыбнулся Н.К.Р., - уже через месяц наблюдения будете прекрасно понимать все эффекты тонов, но главное - наблюдательность. В этом всё'. И действительно, через короткое время научился я улавливать в природе то, чего прежде никогда не замечал.

Н.К.Р. больше всего любит горы и меньше всего лес. 'Лес закрывает от меня небо, - как-то сказал он. - И в моих картинах вы редко увидите лес'.

28.VIII.
Тихий, уже осенний, день. Через местных монголов доходит слух, что далай-ламский нерва, доверенный, уже двинулся на соединение с нами.

29.VIII.
Старшина улуса является приветствовать Н.К.Р. От него узнаём, что недавно тибетское пограничное племя вторглось на монгольскую территорию и напало на монгольские юрты. Произошла стычка, в которой оказались раненые и убитые с обеих сторон.

Над лагерем парят, кружат молодые орлы, целый выводок.
Сегодня особенно большой съезд монголов к лагерю. Одни приезжают продать барана, масла или овечьего сыра, другие - просто посмотреть на иностранцев. И у всех разгораются глаза при виде оружия. И притом не охотничьего, а боевого... Азиаты любят и ценят его. Прибывает и самый богатый человек в Махае. Самодовольный, упитанный, с тяжёлым властным взглядом. С ним дворянин в голубом кафтане с красными обшлагами времён XVIII столетия.

Сегодня мы внимательно рассматривали ларцы, в которых монголы носят священные изображения. Эти ларцы вешаются на гайтанах на шею.
Квадратные, иногда круглые, они из массивного серебра, с удивительно красивыми орнаментами. Обычно они украшены бирюзой или кораллами. И никогда двух одинаковых, всё ручная работа. К счастью, фабрика и штамп ещё не проникли в пустыню. И подумать, что всё, кроме оружия, - сёдла, утварь, одежда, юрты - осталось, как было во времена Чингиз-хана. Время здесь остановилось.

Прибыл гонец. Караван нервы подходит. Через час из горного прохода показывается всадник. За ним гружёные верблюды. Караван останавливается, верблюды ложатся. Нерва совершенно болен. Красивое худое лицо с длинными опущенными усами, глухой слабый голос. С ним слуга. Огромного роста лама с белыми губами и веками. Вид разбойничий.
Этот караван - остаток большого, ушедшего раньше. Один ящик с 29-ю американской работы пехотными ружьями и два с патронами, по тысяче на каждую винтовку. Так как верблюдов не было, Н.К.Р. распорядился послать пять из запасных нашего каравана. И мы опять говорим, как хорошо иметь такой груз в дополнение к своему вооружению. Завтра в поход.

Вечером Н.К.Р. высказывает взгляд, что суровость должна заменить безответственные эмоции и кисло-сладкую сентиментальность. Через незаменимость следует в неустанной работе стремиться к общему благу, и сама жизнь человека должна стать глубоко серьёзной. Каждый, без указания, должен находить свой труд и свою максимальную полезность другим. Таких людей Н.К.Р. ценит больше всего, так же как и быстрый темп работы.

30. VIII.
Раннее утро. На чуть светлеющем небе силуэты гружёных верблюдов, точно вырезанные на предрассветной синеве. Особенно живописен верблюд, гружёный оружием. Он отмечен флагом с надписью, что груз принадлежит 'Непоколебимому держателю молний', то есть самому Далай-Ламе. Жёлтое поле и чёрная надпись. Ветра нет, и флаг неподвижно чернеет на длинном древке с навязанным под копьём хадаком, точно лентой на боевом знамени. Недвижен верблюд, а около него - застывший в утренней молитве лама. Силуэты Азии.

Светлеет с каждой секундой. Подъезжают на верблюдах монголы. На их животных выжженные на шее тавра - свастики, знаки огня; на наших, большею частью, круг - символ вечности. Азия окутана чарами мистики, и много тайн скрыто в местах, в которые никогда не ступала и не ступит нога европейца. Тайны зашифрованы и в рукописях монастырей, и в таинственных знаках на камнях, и в старых легендах, в сокровенный смысл которых не может проникнуть непосвящённый.

Над нами веют два флага. Караван Н.К.Р. идёт также с впервые развёрнутым американским флажком-знаменем.

Ландшафт и горы в густом тумане. Переходим через быстрый, бегущий по камням Иче-Гол и входим в узкую горную долину. По левой руке, с востока, массивы гор, за которыми виднеются всё новые пики других цепей. Около девяти часов утра справа от дороги появляется ряд озёр. Сначала они производят впечатление миража. Спрашиваем проводника. 'Ихе-Цайдам-Нор, господин', - лаконично говорит он Ю.Н. Карта подтверждает, что перед нами действительно система озёр с наибольшим из них - Ихе-Цайдамом на горизонте. Часа через четыре подходим к нему и разбиваем лагерь. Озеро в азиатских масштабах. Миль десять в длину и около двух в ширину. Вода в нём совершенно солёная. Берега топкие, грязевые. Вокруг озера громадные пространства лугов, на которых пасутся верблюды, стада овец и табуны прекрасных лошадей. До горизонта разбросаны юрты кочевников.

Наш лагерь на самой большой дороге, то есть у края глубокой тропы, протоптанной караванами. Синеватая гладь озера с серебристой полосой у противоположного берега, с которого в спокойные воды, как в зеркало, смотрится горная цепь. На значительном расстоянии амфитеатр гор окружает озеро и прилегающие к нему луга. Жарко. Воздух знойный, и окрестности тонут в лиловатой дымке. Против моей палатки горный пик со сверкающим на солнце снегом - точно в бриллиантовой диадеме, переливающейся искрами своих граней.

Лагерная жизнь налажена. Дымятся костры с варевом, торгоуты, большие мастера конного дела, звонко куют лошадей. Члены экспедиции разошлись по палаткам. Кто отдыхает после перехода, кто пишет дневники, как я. Обед, как всегда: кусок сочной баранины с диким луком, чай и масляные лепёшки. Надо сказать, что баранина мало надоедает. После обеда любуемся озером. Синий цвет воды, удаляясь, переходит постепенно в бледно-лазоревый, а последний - в серебристо-белый у противоположного берега. Отмели - богатые отложения соли. В десятке сажен от лагеря работают наши люди. Они прочищают ключ. Вода холодная, вкусная, но ещё мутная.

Н.К.Р., доктор и я - идём к озеру. По дороге натыкаемся на залежи прекрасной голубой глины. Дойти до воды невозможно - грязь становится всё более топкой. Доктор считает эту грязь целебной и говорит, что при культурности Монголии здесь могла бы быть большая грязелечебная станция.

Цайдам, в переводе с монгольского, означает - 'солёная грязь'. Эти болотистые равнины проходимы только зимой и при очень сухой погоде осенью. В период дождей солончаки Цайдама растворяются и страна становится непроходимой, особенно в своей центральной полосе, тянущейся от востока на запад. Там влажная жара, тучи комаров, оводов, шмелей и особых ядовитых мух наполняют воздух. На земле кишат тарантулы, скорпионы и змеи всех пород и сортов. Бывали случаи, что укусы насекомых доводили животных до бешенства. Только зимой или осенью, при исключительно удачных условиях, Цайдам проходим для караванов. При этих условиях мы и вступаем на территорию Цайдама. Как сказано выше, наш путь через неё особенно значителен тем, что мы первые европейцы, идущие этим направлением. Поэтому все наши записи и маршрутная съёмка Ю.Н. имеют географическое значение как первые, на ещё неисследованных местах. Обычно проводники указывали экспедициям другие пути и путешественники обходили Цайдам или с восточной его окраины, или с западной, через Таджинер.

Те места, по которым мы проходим Цайдам, сплошное болото, сейчас присохшее, но временами нога, проломив твёрдую корку солончака, погружается в мягкое месиво. Так или иначе, пробуем подойти к воде, к береговым лужам. Вода чисто-солёного вкуса. С кочки на кочку, проваливаясь в болото, возвращаемся назад и, наконец, выходим на твёрдую площадку перед лагерем.

Говорим о будущем. Н.К.Р. с большой надеждой относится к будущему сотрудничеству Америки и Азии, в частности Сибири. Он смотрит на сибирских крестьян как на большую силу, видит в них неиссякаемую энергию, природный практический ум и большую работоспособность. Американская техника как раз то, что нужно, говорит он, для поднятия Сибири на громадную производительно-культурную высоту и выявления всех её природных богатств. Сибирские Вахрамеичи уже ждут американские тракторы и локомобили.

31. VIII.
Вчера и сегодня присматривался я к цайдамским лошадям. Это не те крысообразные лошадёнки, которые обычно доводится видеть в Монголии. Какое коневодство можно было бы создать, слив цайдамскую породу с другой - чистой крови. Высокие, с могучими формами и прекрасным костяком, здешние лошади напоминают собой европейских полутяжёлого типа. Если к этому прибавить красивую шею, правильный постав головы и тонкий хвост с нормальным отделом, - то тип цайдамской лошади обрисован.

Сегодня выступили в 6 часов утра. Хороший день. Ярко-голубое небо, и только на юге прильнули к горам тучи мрачных жемчужно-серых оттенков. Они сливаются на горизонте с сизым утренним туманом, в который прячутся дальние горы. Там же, на юге, выше облачной завесы молочно-белого цвета - тучки, уже окрашенные зарёй в нежно-розовые оттенки. И нижние тучи принимают цвет розового опала. Мы огибаем озеро, сверкающее, как полоса дамасского клинка. Из-за гор брызжут каульбаховские лучи, и вслед за ними поднимается солнце. И опять глядятся горы в посветлевшее, как зеркало, озеро. С лугов поднимается аромат трав, издали кричат дикие утки - турпаны. Мы идём один за другим по тропе среди высоких трав. По мягкости тонов нежной дымки, в которую уходят дали, пейзаж очень напоминает Шотландию. Навстречу скачет монгол на прекрасной рыжей лошади. На нём белая конусообразная шапка со спущенным на неё султаном из красных снурков, тёмно-синий кафтан, подпоясанный голубым кушаком, и жёлтые сапоги. Около юрт заливаются собаки. Наш путь пересекает другая тропа. По ней идёт несколько гружёных верблюдов со сложенной юртой и домашним скарбом перекочёвывающих монголов. Впереди, верхом на вороном коне, ещё молодая, довольно пригожая женщина с двумя детьми. Младший у неё на руках, а старший привязан на спине. Муж ведёт верблюдов, а шествие замыкают два свирепого вида пса. Всадник за всадником идёт наша конная партия. В ветерке тихо веет звёздный флаг, привлекая внимание монголов. Его везёт на длинном голубом древке бурят, оруженосец Ю.Н. Проходим стадо. Монгольский скот очень плох. Мелкий, выродившийся. Молока он даёт очень мало. Впрочем, и условия его существования ужасны. В зимние холода хлевов нет, разве что у хорошего хозяина около юрты навалена земляная стенка с наветренной стороны. Запасов сена на зиму не делается, и бывают случаи, когда тысячные стада гибнут от бескормицы. Монголы не любят работать, а кроме того, придерживаются старины. Так было при деде, так было при отце, так должно остаться и при нём. Проходим стадо. Коровки, похожие на плохих телят, с любопытством смотрят на нас. Мчатся собаки. Одна с хриплым лаем хватает лошадь доктора за задние ноги. Обычно флегматичная и неповоротливая, лошадь неожиданно ловко бьёт ногой двух собак по очереди, и псы с жалобным воем катятся в траву. Они больше не рискуют нападать после такого сурового урока.

Останавливаемся около гор, в виду маленького бедного монастыря. После обеда все идут его осматривать. Убогий запертый храм с синими бунчуками по сторонам ворот в глинобитной низкой стене. Десяток келий, тоже запертых. Сегодня особенно долго не видно верблюжьего транспорта. Делаются разные предположения и посылается верховой навстречу.
Наконец, из складки местности показывается передовой верблюд. Транспорт идёт в трёх колоннах и представляет собой внушительное зрелище. Важно выступают корабли пустыни в своих кильватерных колоннах, изредка поворачивая по сторонам мохнатые головы. На переднем во второй колонне развевается жёлтый флаг Его Святейшества. Вокруг всадники конвоя.

К монастырю съезжаются конные монахи; из окрестностей скачут монголы посмотреть на дотоле здесь невиданных европейцев.

Высоко кружит над ожившей степью могучий орёл. Лагерь вытянулся в линию. Наряжённые дневальными люди отгоняют от палаток любопытствующих, стремящихся проникнуть в них. Вокруг кухни густая толпа. Появляются монахи с подарками, за которые кроме благодарности получают звонкие китайские доллары. Теперь здесь всюду расчёты на доллары. Ещё несколько лет тому назад приходилось возить с собой серебряные болванки, которые разрезались и взвешивались на специальных весах. И обычно возникали недоразумения. У монголов и китайцев серебро было всегда полновесно, а у европейца 'неправильные весы', - что, конечно, бывало наоборот. Среди посетителей четыре китайца. Хозяин и служащие. Внимание привлекает сам хозяин. Громадного роста атлет с бычачьей шеей и наглым лицом. И что особенно удивительно для Цайдама... в русских сапогах.

За чаем Н.К.Р. говорит о кооперации. Всё держится ею, говорит он, и муравейник, и человеческое общество, и планетная система. Кладите всюду в основу общее благо - и прежде трудное станет лёгким. Приучаясь к вечному труду на благо человечеству, входишь в область космической жизни. Надо не только быть всегда готовым для работы, но трудясь, думать о следующем труде для общего блага. Надо почувствовать голод работы, её непреоборимую потребность.

По словам монголов, место нашего лагеря изобилует змеями. Но в настоящее время видны только отверстия норок. Осень, и началась их спячка.
С трёх часов ночи поднимается сильная песчаная буря.

1.IX.
Холодно, чувствуется осень. Задолго до рассвета все готовы. Ведёт караван местный проводник-монгол без дорог, по острым замёрзшим буграм и кочкам. Кусты высоких трав по плечо всаднику. Переходим усохшие ложа потоков, стремящих воду во время таяния снегов к Цайдамским озёрам. В сумерках утра вдали опять намечается водная поверхность. Болото кончается. Переходим на луг с высохшей травой. Наконец, лёгкие облачка на востоке начинают окрашиваться в бронзовый цвет. Запад неба розовеет в отсвете отражённой зари. Потом постепенно освещаются вершины гор. Огнём сверкнуло острие знамённой пики. Солнце поднялось над равниной. Растительность исчезает, и начинаются пески. Влажный полуболотистый грунт становится твёрже. На юге невысокая горная цепь раздвигает проход, и в нём небо встречается с землёй на линии горизонта. Но наш путь западнее, и мы входим в горы через ряды дюн, нанесённых господствующими песками. Собаки бросаются на стадо антилоп, но они не очень торопятся и, подпустив собак, легко уходят от них на простор пустыни. За песками, у гор, глаз ласкает изумрудная полоса травы, вероятно, около источника. Дорога с небольшим подъёмом уводит нас в горы. Поворачиваю лошадь и смотрю на пройденный путь. Вдали полоса Ихе-Цайдама с сомкнувшимися вокруг него грядами гор. Всюду тишина, слышен лишь стук подков, да изредка брякнет стремя или приклад карабина.

В девять часов утра входим в узкий скалистый коридор. Скалы растут и быстро превращаются, выйдя из теснины, в отвесы, большие нежели небоскребы Нью-Йорка. Между ними уходит в неясные дали новая необъятная долина. На ней приветливо сверкает на солнце гладью своей поверхности озеро Бага-Цайдам-Нор. Здесь ниже, и долина покрыта густой сочной травой. Точно змея, извивается по ней речка. Подковообразно окружают долину горы. На востоке эта подкова размыкается, и простор становится безбрежным. С севера горы особенно круты и вздымаются вверх неприступными скалистыми отвесами. На западе гряда снижается и даёт проход в другую долину, мимо которой мы завтра пройдём.

Расположились на берегу реки. Жёлтыми и зелёными полосами трав расцвечена долина; вдали едва заметными точками пасутся животные каравана под надзором верховых пастухов. В одной из палаток найден только что тарантул, и я раскладываю у входа к себе свежую баранью шкуру, шерстью вверх, - это вернейшее средство от заползания тарантулов и скорпионов. Хороши также верёвки из верблюжьего волоса; в Персии ни один караван не останавливается в поле без этой предосторожности.

Красива воздушность пейзажа. Простор необъятный, и удивительная тишина, обычная в пустынях. Вдали поднимается пыль. Берём бинокли. Это стадо куланов с забавными большеголовыми жеребятами. Время идёт быстро. Записал впечатления дня, почистил своё оружие; карабин даже не действует затвором от забившегося в него песка...

Вечером иду по реке вниз. Хорошо пахнет трава. Вечернее спокойствие разлито в природе. Возвращаюсь, и мы с Н.К.Р. смотрим, как лама Ламаджан с кремневым аркебузом, снабжённым сошками, подкрадывается к диким козам. Лама! Где же заветы Будды? Долго видим голову охотника в траве.
Козы настораживаются и... исчезают с быстротой ветра. Охота будущего гегена неудачна. И как-то невольно спрашиваю я Н.К.Р., любит ли он животных. Кошачьей породы - определённо нет. А остальных? Остальных!
Пусть всё живущее живёт - это ответ на мой вопрос. Но я думаю, что Н.К.Р. любит животных, интересуется всеми их проявлениями и жизнью, что я замечал много раз на примере, больше, нежели об этом говорят.

Всюду в степи и у реки маленькие аккуратно-круглые норки. Это - змеиные. Противное и неприятное соседство.

2.IX.
Монголы сообщают сведение, что недавно, направляясь в Тибет, прошли через Таджинер европейцы и по дороге снимали карты.

Н.К.Р. предполагает, что это не кто иной, как бывший германский офицер Фильхнер, путешествующий в настоящее время по Азии.

Ночью с коновязи опять сорвалась часть лошадей и мулов и исчезла в горах. Обрывки поводьев указывают, что животные чего-то испугались. Мы относим этот испуг к подошедшим куланам или волкам. Монголы - всецело к проделкам тогда, проказливых духов гор.

В жемчужных облаках разливается цвет 'сомон', переходящий в опалово-розовое освещение, эффектное на туманно-синем фоне неба.

Н.К.Р. распоряжается назначить людей на поиски сорвавшихся лошадей.

Едут - тибетец Кончок и торгоуты. Они превращаются в чуть видные точки и исчезают в степи. Караван уходит, а мы с Ю.Н. остаёмся с парой монголов ждать результата поисков как промежуточный пост. Мучает голод, и монголы предлагают цампу. И надо сказать, что по сытности нет ничего лучшего. Маленькая чашечка месива, похожего по виду и даже отчасти по вкусу на тёртые каштаны, - и сытость обеспечена надолго. Маленький мешок цампы, кусок кирпичного чая и горсть соли - месячное продовольствие туземца в пути. Можно себе представить подвижность конных армий былых монгольских завоевателей, с лошадьми на подножном корму степей и продовольствием воинов, не зависящим от провиантских магазинов. Но всё же к цампе необходимо привыкнуть, и привыкнуть с детства. В ней для непривычного европейца есть какая-то противная приторность. Изредка смотрим в бинокли. В степи нет движения, не видно ни наших беглецов, ни посланных за ними людей. Время идёт. Ю.Н. посылает вторую партию на поиски. Едут монголы, и им даётся новое направление - на вчерашний лагерь, так как животные часто возвращаются на прежнюю стоянку. Потом садимся и идём догонять караван. Рысью и галопом по густотравной равнине. Ветер свистит в ушах на скаку, ароматный и тёплый. Так как моя лошадь также угнана духами гор, то я еду на муле. Он очень приятен под верхом, только немного нелепа комбинация казачьего седла и лопоухого полуосла. Впрочем, мулы очень милые животные, умнее лошади, изящные и тонкие. Только тугоузды и упрямы. Сильны они поразительно. На солончаке переходим в шаг. Едем точно по только что выпавшему снегу, даже хрустит, как в мороз. А в небе пылающее жгучее солнце и в воздухе разлито тепло.

Дорога становится хуже. Под тонким настом притаилось мокрое болото.
Всюду топко, и копыто легко пробивает соляную кору. Потом начинается открытое болото. Почва похожа на торф. То здесь, то там открытые 'окна' с чёрной стоячей водой. Провалиться в такое 'окно'... страшно подумать. И ещё раз убеждаешься, какое предательское место Цайдам. И сразу поднимается в двух шагах дюна сухого, крепкого золотистого песка. Отвес, сажени в две высоты, обрывающийся прямо в болото. Птицы и насекомые отсутствуют. Только в воде кишит какая-то мелочь. Издали за холмом стучат молотки разбиваемого лагеря.

Хорошего источника, несмотря на утверждения проводника, не оказалось, и мы довольствуемся болотной водой. Доктор находит ядовитых пауков. На подушке моей постели сидит скорпион значительного вида и величины. Часа через три возвращаются лошади. Они в ужасном виде и, несомненно, неслись с какой-то погоней за собой. Их поймали у старого лагеря. После обеда начинается песчаный буран и загоняет всех по палаткам. Верблюды лежат с вытянутыми по земле шеями, лошади повернулись по ветру и стоят понурясь, с развевающимися гривами.

Вечером сидим все вместе, и течёт круговая беседа. Н.К.Р. замечает, что обычно невежество складывает у человека фальшивое представление, будто бы он очень образован. И дальше высказывает мнение, что понятие о Боге или отсутствует у большинства людей, или заменено понятиями, не превосходящими фетишизма. Редко становятся они на правильный путь сознания, что постижение Силы, создавшей из непроявленного жизнь во всех её бесконечных формах, - есть нечто совершенно невозможное. Могут быть лишь пути к пониманию, но не конечное знание. И подумать, какой ожесточённый многовековой спор ведётся теологами о происхождении Духа Святого от Отца или от Отца и Сына.

3.IХ. Сегодня стоим на месте. Перед нами трёхдневный безводный переход по пескам и солончакам. Н.К.Р. распоряжается отправить верблюжий транспорт вперёд на один переход, под начальством Голубина. В нём идёт весь тяжёлый груз. Мы остаёмся, так как пройдём в два дня то расстояние, которое проходится верблюдами в три. С нами пойдут мулы, имея на себе палатки, постели и кухню. Все запасы воды усиленно пополнены.

День холодный. Выхожу на холм. Порывы ветра крутят и несут тучи песка. Ни один режиссер не смог бы создать такого неестественно-театрального свиста и воя, как сам ветер. Точно на Ваграмском поле в 'Орлёнке' Ростана... А под холмом следы разыгравшейся здесь драмы пустыни. Рожки, ножки и клочки окровавленной шкурки дикой козы, а вокруг отпечатки волчьих следов.

В ночь уходят верблюды. Лагерь опустел и необычно тих. Пёс Амбал скулит на верёвке - его сотоварищ Тумбал ушёл с транспортом. Днём является лама, весь в жёлтом. Он приносит неизбежный шёлковый платок - хадак и мешочек изюма в подарок. Просит разрешения идти с нами в Тибет.
Разрешение получено, и к нашему лагерю пристраивается ещё палатка. Два ружья, два человека и пять лошадей. Чем больше караваны в таких путешествиях, тем лучше. Счёт людей идёт количеством ружей.

Н.К.Р. говорит: 'Если бы люди поняли душой, что за пределами их сознания развёртываются всё новые и новые высшие жизни. Жизнь никогда не прекращается, не имеет предела и "дышит" везде. На дальних и ближних мирах - всюду жизнь. И как прозрачно намекает об этом Евангелие. Как ясно указывает на это Учение Благословенного Будды'.

4.IX.
В три часа ночи поднимаемся, по обыкновению. Опять в одной из палаток находят необычайной величины тарантула. Но есть и милые зверьки. Сурки здесь так небоязливы, что играют под ногами и в пылу игры вскакивают на сапог. Ещё темно, когда мы двигаемся в путь. Начинается рассвет. Болото, по которому с трудом проходят лошади, потом галька. Впереди горы. В первых лучах восходящего солнца сверкает большое озеро на равнине. На фоне посветлевшего на западе неба видны только силуэты гор. Их скаты затянуты завесой утренних туманов.

По обычаю, на первом километре пути слезаю подтянуть подпругу. Какая картина за нами. Ясное зеркальное озеро. На противоположном берегу полоса луга, а за ней розовеют, переходя в тёмно-красные тона, горы песчаника. Точно, отступив, любуются они собой, отражаясь в водных глубинах. А у самого берега поднялся из воды отдельный утёс. Одной вершиной уходит он в небо, а другой, отражённой, - в зеркало голубых вод.

Из далей, точно купаясь в туманах, поднимается хребет Бага-Цайдамин-Ула со своими снеговыми вершинами. Всё пронизано, залито солнцем. И ярки и нежны одновременно краски природы. Последний взгляд на озеро, местами тронутое белым блеском соляных отложений, и дальше... догонять спутников.

В восемь часов вступаем в горы, высокие, утесистые. Поворачиваем через узкую долину на северо-запад. Перед нами угрюмый дикий пейзаж. В глубине долины точно гигантская сцена с подымающимися в небо отвесами каменных кулис. Никакая фантазия не могла бы создать лучшей картины дантова ада. Проносится ветер. Воет. Шелестит сухой осенней травой, пригибает к земле чахлые кустарники. И в этих порывах ветра точно жалобное пиччикато скрипок 'Франчески да Римини' Чайковского. Стонет мелодия, и в ней вой ветра в каменных коридорах адского круга. Точно стоны, точно крики отчаяния... так похожа песнь ветра на оркестр... и кажется, вот-вот появятся в воздухе бледные тени Лионеля и Франчески и расскажут свою печальную повесть... Уходим за правую каменную кулису в много миллионов пудов весом и из природного театра спускаемся перевалом через узкий коридор в равнину. Стремя чиркает о выступы скал.

По бокам раздвигаются скалы то с малиновым, то с бронзовым отсветом и зеленоватыми жилками. Над тропой последняя скала. Чёрная, с ажурными контурами, точно с наброшенным на неё платком дорогого испанского кружева. За коридором разостлалась долина с мягкими перекатами небольших длинных холмов, протянувших свои гряды с востока на запад. По земле от высоко плывущих в небе облаков скользят лиловатые тени.

Проводник поворачивает на восток. В тёмном халате и ярком платке-тюрбане сидит он на соловой лошади с высоко подтянутыми стременами седла. Опытный, старый, зорко всматривается он своими острыми глазами вдаль. Несколько часов идём на восток. И к общему удивлению и большому смущению проводника наш путь пересекает прозрачный горный поток.
Широкий и довольно глубокий. Что же он врал, что нет. Но монгол умеет выйти из положения: 'Не пейте - эта вода ядовита'. Мы останавливаемся на несколько часов. Все проголодались. Через четверть часа завтрак.
Поджаренная на саксауле баранина, приправленная ароматными травами, и последний цейлонский чай на... ядовитой воде. Уже много раз приходилось отмечать весьма малую осведомлённость проводников и их ложь. Сколько лишнего груза - воды, и совершенно ненужное разделение каравана.

Отдохнув, двигаемся дальше. Погода сухая, ветреная. Подъезжаю к Н.К.Р. Мы говорим об искусстве, старых мастерах и школах живописи. Характерно, как личность Н.К.Р. поднялась над всем пошлым. Я не мог бы себе представить того, кто бы в его присутствии позволил бы себе рассказать грязный анекдот. Во всяком случае, я не хотел бы быть на месте рассказчика, хотя уверен, что ответом на такой анекдот было бы со стороны Н.К.Р. только одно молчание.

Темнеет. В чистом небе заходит солнце, и на смену ему поднимается луна. Издали в её неверном освещении поблескивает озеро Дабасун-Нор. Мы вступаем в самую опасную часть Цайдама, именуемую монголами 'Шале'.
Пейзаж упрощён. Ровная, как скатерть, пустыня, чистое небо с луной в неизмеримой высоте и мерцающими звёздами. Точно призраки, скользят один за другим всадники в надвинувшейся темноте. Вступаем в недвижные волны холмов-барханов, переходим на кочковатые болота. Дальше - точно река, запруженная ледоходом с нагромождёнными друг на друга льдинами, - это громадные плиты соляных отложений. Нам сопутствует удача.
Несколько дней дождя... и, потопив караван, потеряв, быть может, несколько человеческих жизней, - мы должны были бы повернуть обратно. Проводник, видимо, очень обеспокоен. Иногда останавливается и, точно собака, принюхивается к воздуху. Съехавший с тропы бурят Бухаев получает резкий окрик. 'Идите только за мной и не съезжайте с тропы, - говорит проводник, - тогда мы отсюда все выйдем благополучно'. Идём, собственно говоря, над жидким болотом, покрытым соляным настом от 4-х до 10-ти вершков толщины. Лошади ступают с гулким стуком копыт, точно по настилке деревянного моста. В тропинке дыры, по сторонам при тусклом освещении молодого месяца видны чёрные 'окна', вероятно, бездонные. Несколько шагов от тропинки... треск, провал и неминуемая гибель.

В два часа ночи привал. Лошадей привязывают на канат-коновязь и навешивают торбы с ячменём. Ложимся прямо на болоте, на соляных глыбах. Будит нас восходящее солнце. По краскам восход напоминает солнечные восходы в Месопотамии. Перед нами опять пустыня. Ночью пройдено гиблое место Шале.

На горизонте холмы. Часа через два пути опять входим в солончаки. Вдоль далёких холмов заросли кустов, около которых образуется мираж многоводной реки. Кусты тянутся по всей дуге горизонта, а из туманов, лиловея вершинами, выступает новая горная система. Это уже тибетская гряда Талай-Нара, переходящая в хребет Го-Шили. По мере движения солончаки сменяются степью с зарослями молодого тростника и лугами высокой травы. Через тропу перекинулись сотни звериных следов.

Становится жарко. Мулы сильно устали и идут в нескольких километрах сзади. Всадники, утомлённые бессонной ночью, дремлют, качаясь в сёдлах.
Даже проводник держится сегодня сзади. Он не нужен на прекрасной дороге, ведущей на Хуху-Арал и, видимо, отдыхает от ночного нервного напряжения.
Переход был опасен, и это оцениваешь только потом.

Около 12-ти часов дня караван разделяется. Н.К.Р. остаётся с Е.И. и частью прислуги, чтобы переждать палящую жару в наскоро разбитой палатке. Я веду транспорт палаточных вьюков дальше. Усталые мулы или ложатся, или сбивают вьюки, и тогда их очень трудно поймать. Путешествия по Персии, Индии и Месопотамский поход, очевидно, сделали меня малочувствительным к жаре. Мы идём по изумрудно-зелёным зарослям.
Среди колышущегося в ветерке камыша струится извилистая река. Луга сменили болота и белые солончаки. По пути много дичи. Пасётся стайка грациозных газелей, из-под копыт выскакивают зайцы. Между густой осокой мелькнула спина серо-серебристого волка. Хуху-Арал кипит оживлением.
Верблюжий транспорт уже пришёл. Палатки разбиты, дымят костры, и Голубин встречает меня с большой кружкой чая. Переход сделан благополучно. Голубин шёл по берегу Дабасун-Нора и днём через полосу болот. Провалился один верблюд, которого с трудом вытащили. Вечером выставляем на пригорке электрические фонари, из которых образуем равнобедренный треугольник, далеко виден он в темноте. Кроме того, навстречу Н.К.Р. отправляется монгол, чтобы провести отставшую партию по самой короткой дороге. Поздно вечером в темноте выходит на наш сигнал Н.К.Р. с остальными спутниками.

6.IX.
Рассвет. Точно действительно из голубых сумерек поднимается розово-перстная Эос. Перед лагерем пасутся наши верблюды вперемежку с дикими козами. Над рекой пролетает треугольник диких гусей, точно розовых под лучами поднимающегося над землёй солнца. Из тростников взмывают с криками утки, вспугнутые водопоем. В тростниках люди только что видели медведя и бегут за ружьями. Жаркое тихое утро. Поражает необыкновенное количество куликов, синиц и чаек. В высоте звенят невидимые жаворонки и парит большой ястреб.

В лагерь приходят монголы и сообщают интересное сведение - монгольское посольство из Урги прошло в Нагчу и дальше в Лхасу для переговоров о назначении особого Богдо-Гегена для Монголии. Другое сведение - подтверждение сражения монголов с тибетцами недалеко отсюда, в предгорьях. Теперь будто бы тибетцы ведут разведку на пути, по которому пойдёт наша экспедиция. Из расспросов у меня создаётся впечатление, что это уже вторая стычка, о которой мы слышим. Н.К.Р. обсуждает со мной положение, докладываю ему о выработанных мерах бдительности и тактике в случае столкновения с тибетцами. И Н.К.Р. соглашается со мной, сделав несколько дополнений. Одним из них является пробная стрельба, чтобы видеть, насколько лошади будут спокойно относиться к выстрелам. Вечером у коновязей выпускается несколько пачек патронов. Результат получается вполне удовлетворительный. А в общем, мы представляем из себя совершенно достаточную силу, чтобы отразить в открытом бою шайку разбойников.

Урочище Хуху-Арал - последняя наша стоянка на территории монгольского Цайдама. С севера виднеется последняя горная гряда пройденной нами Монголии. На юге и юго-востоке поднимаются снеговые горы. Это уже горы Тибета. Завтра переходим к новой фазе пути, в которой надо быть особо бдительными. Мы вступаем в области, населённые разбойничьими племенами.

Вечером по поручению Н.К.Р. мы ещё раз обсуждаем с Ю.Н. вопрос возможности боевых действий, результатом чего появляется маленькая инструкция: 'На походе вперёд выделяется дозор, идущий на расстоянии 250 шагов от ядра нашей конной партии. За ним следует боевая группа, имея при себе вьюки с боевыми припасами. Сзади на 3/4 километра верблюжий транспорт с конвоем, потом мулиный транспорт и тыловой дозор. В случае тревоги боевая группа спешивается и занимает позицию, обеспечивая собственные фланги. Лошади отводятся к верблюдам. Верблюды укладываются за подходящим закрытием, а люди конвоя образуют вторую линию, на которую в случае надобности отходит первая, или резерв для маневрирования. Люди мулиного транспорта берут на себя охрану тыла и флангов верблюжьего "вагенбурга"'. Эта инструкция имеет в виду предотвратить суматоху и беспорядок, могущий в неорганизованном караване создать панику при первых выстрелах противника. Дальше решено сделать репетицию перехода из походного порядка в боевой, с тщательным распределением людей, особенно на флангах, как наиболее чувствительных местах. Н.К.Р. одобрил и это, причём руководство боем предложил мне. Из полевого устава взяты знаки-сигналы и сообщены людям.

7.IX.
Встаём, по обыкновению, до восхода и свёртываем лагерь. Опять с верблюдами что-то не спорится, и среди поводырей чувствуется какая-то вялость. Наконец - всё готово. Выступаем в 6.30 утра. Низко, не выше пары футов, пролетают над нами дикие гуси. Солнце поверх туч освещает вершины гор ярким светом. Идём по травянистому лугу с глубокой быстрой речкой. Она, то течёт посередине, то прижимается к обрывистым краям своей долины. Много болотных птиц. Под самым солнцем ровная облачная завеса опалового цвета - остальное небо нежно-лазоревое. Впереди далёкие силуэты тибетских гор. Из розово-жемчужных облаков и тумана сверкают их снежные вершины. В лугах табуны лошадей, стада мелких коров, тысячи овец и коз; последние уже тибетского типа. К нам подходит прекрасная лошадь и смотрит на проходящий караван. По дороге, которая переходит из долины реки на пустынное плоскогорье, тянутся заросли кустов с солёными; красными ягодами, из которых монголы приготовляют довольно крепкий напиток приятного вкуса. Свежие ягоды отчасти напоминают вкус арбуза и очень сочны.

Около 8-ми часов утра вся местность поднимается, точно брустверами укреплений изрезанная глубокими каньонами. Речка здесь быстрее, и ил дна заменяется крепким гравием.

Изредка чахлые деревья, но трава по реке становится всё гуще и изумруднее. Идём по верху, который за несколько часов пути стал совершенно безжизненным. Песчаная пустыня. Жара. Весь караван закутан густым облаком пыли. К полудню спускаемся к реке, где и располагаемся лагерем. Это урочище Бура, на реке Буран-Гол. Верблюды сильно отстали. По прибытии начальник транспорта Голубин докладывает, что всё время сваливались плохо притороченные вьюки. Пригонка была плоха. И невольно приходит мысль, что в поведении поводырей есть какой-то фокус.

В ожидании обеда расходимся по палаткам, а Голубин с самодельной удочкой отправляется на ловлю форелей, которых довольно много в быстринах реки.

За обедом Н.К.Р. говорит, что перед человечеством предстали события космического величия. Приблизилось создание новой культуры, и происходит перед нашими глазами переоценка прежних ценностей. Деньги обесценены, земельные акции стали шаткими, и человечество подходит к новым ценностям, ценностям искусства и знания. Переходя к вопросу общего блага, Н.К.Р. сказал: 'Величайшая и благороднейшая задача человека направить страдающих от эгоизма и себялюбия - к работе на общее благо'.

Вокруг нас юрты монголов, бежавших из предгорий. Дальше они направляются под защиту цайдамского бейсе - князя, неограниченного феодала. Очевидно, не сегодня, завтра между монголами и тибетцами приграничных племён начнётся война.

Подымаюсь вечером на обрыв. Внизу лагерь. И расположен он очень уютно. Палатки разбиты на узком лугу, с крутыми подъёмами с обеих сторон. Река цвета воронёной стали течёт среди луга. За полосой кустов горные цепи с лиловыми тенями, а надо всем - глубокое, тёмно-синее небо. Красиво выделяется жёлтый далай-ламский флаг над палаткой со сложенным в ней оружием. Между палатками снуют люди и кудахчут петух и две курицы, едущие с нами из Шарагольчжи. Они совершенно освоились с жизнью в деревянном домике, который в пути возится на верблюде, и теперь хлопотливо роются в жирной земле. В тени намётов лежат собаки, а вокруг на даровом корму, так как здесь ни луга, ни земля не принадлежат никому, пасутся наши многочисленные животные.

Завтра большое событие - мы вступаем в Тибет, оставляя за собой пройденный Цайдам. Кстати сказать, карты Цайдама совершенно неверны. Они изображаются сплошными болотами, тогда как на самом деле, на нём есть и пустыни, и горы, и местности, пригодные для скотоводства.

8.IХ.
Уходим с места стоянки вечером. Верблюды и мулы уже ушли днём, по жаре. С утра накрапывавший дождик перестал. Жарко. На небе ни облачка. Над местом убранного лагеря парит ястреб и вдруг бросается с высоты вниз, как стрела. Впрочем, это совершенно не производит впечатления на бегающих по земле трясогузок. Цель ястреба - остатки барана у кухонного костра.
Выступаем в шесть часов вечера. Идём по долине реки. На обрыве сидят три удода. Монголы находят, что это прекрасный знак. Удоды, и кроме того - три. Особенное счастье ожидает нас. В Европе в средние века удод считался магической птицей. Здесь как монголы, так и тибетцы относятся к нему почтительно; последние, говоря об удоде, всегда прибавляют к названию птицы кушо - господин. Мы проходим, и удоды продолжают сидеть, посматривая друг на друга, точно действительно что-то знают о нас. Долина реки беднеет травой, кустарники постепенно исчезают.

Опять поднимаемся из долины на плоскогорье. Держась за гриву, наклонившись вперёд, выскакивают наши всадники по крутой тропинке наверх. Начинает попадаться новая разновидность кустов с чёрными ягодами, вроде бузины. Ягоды густо, без промежутков, наросли гроздьями на стебли. Они тоже съедобны, несколько вяжущие, вкуса вишни и сильно красящие, как черника.

К восьми часам вечера сгущается туман и окутывает очертания ближних холмов. В туманах и горы второго плана. Дальние гряды едва намечены. Долина реки сжата стенами из песчаника, с глубокими промоинами весеннего полноводья. Обгоняем верблюдов. Их караван красиво вьётся по долине, всползает змеёй на кручу на точно размеренных дистанциях, в обычных трёх колоннах. Впереди бегут собаки, а в промежутках - поводыри и конвойные. Живописны их азиатские фигуры в красочных свободных нарядах; и таким неуместным кажется Голубин среди них, в мятой фетровой шляпе и пиджаке, подпоясанном патронными сумами.

В долине становимся лагерем. Мы с Ю.Н. тщательно осматриваем и оцениваем местность с военной точки зрения. Палатки ставятся в 'мёртвом пространстве', а карниз над ними даёт прекрасный второй ярус обороны. Впереди брустверами укладываются группами тюки, могущие служить совершенно достаточными закрытиями от пуль кремневых и однозарядных ружей, имеющихся, как мы выяснили, на вооружении у голоков и панагов.

Сегодня ложимся спать не раздеваясь. Слух о последнем бое монголов с голоками совершенно подтвердился. Убитые ещё не убраны и лежат недалеко отсюда при дороге на боковое ущелье. Делаю распоряжения, распределяю караулы и иду с вечерним докладом к Н.К.Р.

Одна из особенностей Н.К.Р. - это его удивительное умение создать приятную атмосферу совместной работы. В случае проявленной инициативы и самостоятельного творчества - его сотрудники всегда получают полное поощрение. Никогда ни нервного окрика, ни резкого слова.

В лагерь приходят монголы и дают новые данные. Оказывается, монголы устроили голокам засаду и в упор открыли по ним огонь с сошек. Несколько человек были убиты, а остальные поскакали в горы собирать сородичей для мести монголам. Ближние монгольские улусы спешно откочевали в глубь Цайдама. Князь имеет кое-какую вооружённую силу. Ю.Н. полагает, что тибетское племя были не голоки, а панаги, особенность которых - атаковать в конном строю с диким криком 'ко-хи-ху'.

К 10 часам лагерь спит. Не спят только часовые и вполголоса бормочут молитвы. В карауле обычно один европеец, следящий за правильным исполнением караульной службы. Сегодня караул из лучших людей, бдительных и надёжных, насколько может быть надёжен бурят или монгол.

Ночью, проснувшись, я выглянул из палатки. Слева силуэт обрыва; дальше вправо тонущая в темноте равнина, а впереди, в бледном свете луны, точно призраки, стоят горы Тибета. Из мрака появляется фигура Портнягина с карабином за плечом. 'Всё благополучно?' - 'Да, уже скоро рассвет'.
Опять ложусь. И как только голова коснулась подушки, действительность уходит из сознания. Крепко и быстро засыпаешь в пути.

9.IХ.
Притаясь за скалой с биноклем, я наблюдаю. На утёсе невдалеке два орла. Нельзя наглядеться на их медлительные царственные движения. Они охорашиваются, чистят перья и равнодушно посматривают на меня. И в этом равнодушии сквозит какое-то презрение. Как мало похожи эти птицы на своих родичей за проволокой, в зверинцах: грустных, нахохленных, с растрёпанными перьями. Нет, диких животных надо смотреть на свободе.

Н.К.Р. говорит о музее своих картин в Нью-Йорке. 'Я забочусь о нём так же, но не больше, чем о других учреждениях под моим руководством, в которых нет ничего моего. Я истребил личное отношение к своим картинам и совсем оторвался от них'. Дальше Н.К.Р. говорит о собственности вообще: 'Моё - надо заменить понятием временно находящееся в моём распоряжении.
Собственность в обычном понятии вредна тем, что привязывает к земле'.
Становится понятным, почему великие Учителя человечества так подчёркивали освобождение от 'имения' и звали заменить ценности 'мира сего' ценностями духа.

Один за другим поднимаются на ноги верблюды, и поводыри привязывают их друг за другом; седло переднего и носовое кольцо заднего. Скоро транспорт исчезает в облаке пыли. Мы остаёмся и пьём чай под красивой чёрной скалой с цветными жилками. К шести часам жара уменьшается, и мы садимся на лошадей. Путь вьётся равниной между кустами. Солнце садится в густую мглу облаков, протянувшихся на западе. Остальное небо чисто и в нём еле намеченная луна. Что-то маленькое и вёрткое мечется под ногами лошадей - это тушканчик.

Он уморительно прыгает на своих длинных ножках, видимо, очень напуган, и быстро скрывается в куче камней. Вокруг песчаные барханы, потом саженный подъём, и мы выезжаем на ровную площадку, усыпанную песком, точно нарочно приготовленную для военных парадов. Генералы Фридриха Великого были бы от неё в восторге. Сумерки, туман и пыль. Песок становится крупнее, и галька скрежещет под копытами. В темноте под обрывом шумит и бьётся о скалы быстрый Неджи-Гол. Далеко впереди при лунном свете виден между горами широкий проход. Это созданные природой ворота - ворота в Тибет.

Невдалеке весело краснеют костры. Чьи? И к нашему удивлению узнаём, что это наши верблюды, которые должны были бы быть в движении и далеко впереди. Голубин докладывает, что люди развьючили верблюдов, пьют чай и дальше идти не хотят. Н.К.Р. приказывает вызвать нерву каравана, то есть старшину - тибетца Кончока. Через переводчика следует горячий разговор. И тогда выясняется поведение монголов, которое мы уже несколько дней не могли понять. Трупы убитых невдалеке. Здесь ещё, так сказать, пахнет порохом - и трусливые монголы попросту боятся идти вперёд. А вдруг засада. Проводник-лама, видно, тоже боится. И тогда вмешивается в разговор Н.К.Р., подъехавший к кучке спорящих, окружённых толпой наших бунтарей. 'Они не хотят идти вперёд!' Н.К.Р. говорит: 'Они должны идти'. Хотя монголы не понимают языка, но сама интонация действует на них, и люди расходятся, спешно грузят верблюдов. За всё время похода я никогда не видел, чтобы кто-либо не послушался спокойного и властного слова нашего вождя.

Один за другим гаснут быстро разгорающиеся и так же быстро затухающие костры из аргала. Теперь новая заминка. Проводник отказывается идти вперёд, ссылаясь на то, что темно и ничего не видно. А луна озаряет местность полным светом. Но с проводником разговор короток. Ю.Н. переводит ламе несколько моих крепких, подобающих случаю выражений.
Потом мы становимся впереди, и конная партия приходит в движение.
Невдалеке бесшумно скользят громадные со своими вьюками силуэты верблюдов. Проводник едет за Ю.Н. и выразительно читает вслух молитвы.
Идём быстро, но горы точно уходят от нас, и только часа через три подходим к проходу в скалах. Пришпорив лошадь, отделяюсь от других на сотню шагов и первым вхожу на землю Тибета. Смотрю на часы - ровно двенадцать.

Невдалеке от тропы, неестественно вытянувшиеся, длинные, лежат трупы убитых.

Горы сразу меняют свой вид. Их громады величественнее и диче сравнительно с горами Цайдама; при луне - вид у них сказочный.

Через два часа останавливаемся на ночлег, который устраивается под прикрытием наклонённой над песчаной площадкой скалы. Впереди, за увалами, надёжная стрелковая позиция.

Сегодня моя очередь дежурить. На походе европеец входит в число туземных часовых. Но так хочется спать. Глаза слипаются, мысли путаются... Единственное средство быть бдительным и не заснуть - оставаться на ногах.

Собаки ложатся поодаль. С ними легче. Но вот они, точно сговорившись, встают и ленивой побежкой исчезают в темноте... это очень скверно.
Монгольские собаки мало привязаны к человеку, плохие сторожа и глупы.
Мелькнула тень. Точно кто-то перебежал от того острого камня...
Машинально щёлкает затвор карабина. Нет, ничего, так показалось. А вот опять какое-то движение у коновязи... И всматриваешься напряжёнными, усталыми глазами в темноту... Отстояв свою очередь, бужу бурята и, завернувшись в шубу, ложусь с карабином у изголовья. И моментально засыпаю.
Под утро подходят мулы и верблюды.

10.IX.
По утреннему холодку, выпив по кружке горячего крепкого чая - двигаемся дальше. Идём долиной, в которой река Шагин-Гол вырыла себе глубокое ложе с многосаженными стенами. Внизу бьётся о камни вся запенённая зелёная вода; глухо шумит, то образуя пороги, то сбрасываясь в каскаде вниз. Караван поднимается и опять опускается в глубину, к реке. Идём опасными узкими тропами, часто с уклоном, на котором лошади съезжают, садясь на круп и упираясь в землю передними ногами. Как лошади, а особенно неуклюжие верблюды эквилибрируют по карнизам и поднимаются на кручи - нечто непостижимое. Мулы же чувствуют себя совершенно в своей сфере. Они родом из гор Наньшаня. По сторонам - высокие снежные горы. У одной, недвижной полосой, точно лентой обвивая её вершину, залегло облако. Оно царственно-пурпурное в лучах солнца.

Мы идём поверху. Там, где в глубинах своего ложа река поворачивает, из обрыва по отвесу поднимается стадо серых диких коз. Они прыгают по чуть заметным выступам и почти уже наверху. Передовая коза выскакивает на площадку и неожиданно натыкается на бросающихся на неё собак. Момент, и козы скачут вниз, в пропасть, по обрыву, по крайней мере, высотой с шестиэтажный дом. Надо видеть самому, чтобы поверить, как они бросаются на всём скаку в глубину, изредка задерживаясь на выдавшемся камне или выступе в ладонь шириной. Какой расчёт, какая ловкость. Миг - и козы внизу у реки, пощипывают траву, а собаки, изумлённые исчезновением добычи, опасливо посматривают вниз.

Подходим к горе с облаком. Её вершина, точно из оксидированного серебра с чернью, тёмные скалы, проступающие на проталинах из-под снегового покрова. Облако уже жемчужно-розовое от нового освещения. Оно поднялось выше и короной венчает вершину. Между просветом двух гор видна новая горная цепь. Небо синие, горный воздух чист и прозрачен.
Скалистой тропой, сначала между стенами гранита, потом по открытому карнизу, опять спускаемся в долину Неджи-Гола. Новый поворот, почти отвесный спуск, и мы у реки внизу. На противоположном берегу, точно из самой воды, поднимается неприступная каменная стена, теряясь в высоте.
С шумом бьётся поток о скалы. За этим шумом не слышно голоса. На нашем берегу маленькая полянка, запертая в утёсах, на которой мы и решаем поставить лагерь. Над спуском, в высоте, силуэт обо - наваленных друг на друга камней; точно бесстрастная фигура буддийского монаха, застывшего со склонённой головой в бесконечном созерцании.

Один за другим спускаются на поляну верблюды. Каждого, окружая, осторожно сводят вниз проводники. Н.К.Р. обращает внимание на красоту картины. 'Не так ли, - говорит он, - шли когда-то караваны библейских времён. В той же обстановке, среди той же природы'.

Усталые, рано идём мы сегодня спать. Ложусь и начинаю дремать, слушая усыпляющий шум водопада. Так шумел он тысячелетия тому назад, так шумел он, когда ещё молода была наша планета. Какие люди останавливались до нас на этой площадке? Что происходило на ней столетия тому назад?.. И точно какие-то сцены прошлого проходят перед мысленным взором, вызванные силой воображения.

11.IX.
Четыре часа утра. Лунный свет дробится в волнах, играет бриллиантами в брызгах реки - картина удивительной красоты на фоне чёрных, с резкими тенями скал. Шумит Неджи-Гол в своей вечной ноте 'фа'.

Поднимаемся по вчерашнему карнизу и выходим на равнину в горах. Опять спуск и переправа через точно кипящий в своей быстроте приток Неджи-Гола. Дальше опять подъём. Обступающие реку скалы суживают ложе и образуют мрачное ущелье, из которого с воем и шумом вырывается река.

Над бездной с кипящим внизу пенным котлом потока идёт наша тропа. Только поставить копыто - ладони две шириной. С одной стороны пропасть, с другой - стена. В первый раз идти по такой тропе жутко. Шагов пятьдесят до расширения, и за ним опять карниз. Переходя это опасное место, животных развьючивают, облегчая и уменьшая грузы. Все идут пешком. Страшно посмотреть вниз. Но это только страшно в первый раз, потом привыкаешь, заставляя себя не бояться.

И просто соображаешь. Какая разница падения с высоты в десять или тысячу футов - результат один.

Через час становимся лагерем в местности Буху-Тахой. Широкая равнина с тем же Неджи-Голом, по которому мы идём уже несколько дней. Здесь он широкий, спокойный и неглубокий. Кусты, хорошая трава.

Монголы обращают внимание Ю.Н. на каких-то туземцев, которые точно высматривали нас, а потом, вскочив на лошадей, ускакали. Посланные люди вернулись с того места и сообщили, что ещё тлеет костёр. Привезли забытую чашку для цампы и полунабитую трубку. Что-то уже очень подозрительное...

Взбираюсь с биноклем на скалу и осматриваю внимательно местность. Всюду спокойствие, тишина, и никого не видно. Под ногами долина реки, зелёные луга с кустарником, между которыми вьются несколько ручьёв, впадающих в Неджи. Много ключей. За рекой по плоскогорью ходит стадо куланов. Под скалой разбивается лагерь. Бегают, хлопочут люди. Вокруг всего, точно рамой картины, поднялись высокие горы. Поднимаюсь ещё дальше на гору. С треском крыльев выпархивают из-за камня горные куропатки. Удаётся подойти совсем близко к ворону. Он больше своих европейских собратьев и совершенно чёрный. Поворачивает вбок голову и умно посматривает на меня своими блестящими глазами. Точно важная духовная особа в чёрной сутане. Каждое движение полно собственного достоинства. И вдруг несколько неожиданных скачков галопом. Сразу пропадает впечатление значительности. Это уже не важный прелат... Это просто клоун. Так часто бывает и с людьми. Выгодное серьёзное впечатление разбивается какой-нибудь глупой несообразностью, и впечатление сразу пропадает.

Обедаем мясом кулана, убитого сегодня утром нашим табунщиком Дорджи, страстным охотником. Мясо нежное, вкусное и лучше воловьего. Кстати сказать, я не знаю человека более неприхотливого в пище, чем Н.К.Р. Он обычно довольствуется самым простым, скромным и никогда не говорит о еде. С ужасом вспоминает Н.К.Р. помещичью жизнь прошлого, когда целый день не сходила со стола еда в деревенском доме и усердно потчевали гостей. Во время работы, а особенно творчества, Н.К.Р. совершенно забывает о пище.

12.IX.
Встали, по обычаю, рано. Брезжит день, а над горой ещё стоит бледный диск луны с чётко намеченными на ней неровностями и кратерами. Понемногу разливается свет зари, и, укорачиваясь, исчезают лунные тени, гаснет её бледный диск. Холодно. Резкий ветер заставляет кутаться во всё, что есть.
На востоке удивительной чистоты тонов горное небо, в контрасте с клубящимися грозовыми облаками на западе.

Идём верхом. Внизу сталью поблескивает река. Спускаемся по осыпающемуся песчаному обрыву. Со всех сторон бьют светлые ключи.
Долина широка, густой ковер сочной травы. Вдали стада куланов и диких коз.
И чувствуется, что это пустыня, что так далеко отсюда люди. Над долиной гигантские утёсы, уходящие своими вершинами в небо. Вообще следует отметить, что горы с каждым днём становятся красивее, оригинальнее и больших размеров. Спускаемся в долину и много раз переходим притоки Неджи. Всё ещё холодно, хотя солнце давно уже поднялось над горами.
Местами попадаются мёрзлые лужицы.

Извилистыми ущельями ведёт тропа на плато, на котором, как на столе, высятся горы с зеленоватыми, а чаще красноватыми отливами в складках и расщелинах склонов. Подымаются пики, белые, сверкающие своими снеговыми панцирями; за ними плывут белые облака. Вдали, над горами, собираются опаловые тучи. Н.К.Р. говорит, что обычно в этом цвете они - над перевалами.

Общий интерес вызывает наш старший торгоут, заметивший стадо куланов. Он стреляет по одному, но неудачно. Поднимая пыль, стадо несётся к горам. Охотник скачет дальше, спешивается. К нему присоединяется Портнягин, ехавший далеко впереди, и другие. Они заметили более крупную добычу - диких яков. На лугу, за скалой, пасутся эти громадные чёрные животные.
Косматые азиатские бизоны мирно щиплют траву. Их три. Выстрел. Два яка уходят - третий бросается на охотников, которые спасаются от него во всю прыть лошадей. Охота кончается благополучно, но неудачно. Оцарапанный пулей як прекращает погоню и уходит в горы.

Переходим хребет Толай и становимся лагерем у его подножия. Идём, следует отметить, очень удачно. Без дождя, а по рекам видно, что вода только что спала.

Вечером разговор о политике. Загорается жаркий спор. Н.К.Р., как общее правило, никогда не противопоставляет своего мнения другим. Он как бы покрывает чужие взгляды своей поправкой, которая всегда освещает неправильность мнения оппонента.

13.IX.
Двигаемся поутру в путь. Крутом глубокая, звенящая тишина. Над горами серые, а выше - нежно-оранжевые облака. Солнце всходит в туманах, но потом туманы садятся и загораются тёплым светом снеговые вершины гор. Море красок и оттенков рождается навстречу солнечным лучам. Через час пути перед нами поднимается новая горная цепь со сплошными ледяными полями. Снег эффектно выделяется на фоне облаков своей девственной белизной. Это мощная горная цепь Ангар-Дакчин или, на языке Географического общества, - хребет Марко Поло. Тёмная громада с лиловыми оттенками и белыми налётами снега по скатам. Наверху сплошной вечный снег. Пока из-за ближних цепей видны только самые вершины массива. Идём по плато. Справа оно обрывается над рекой, за которой поднимается отвесная стена гор. Слева переходит в холмы предгорья тянущейся параллельно дороге горной цепи. Впереди несколько холмов, а за ними равнина с юртами на дальнем плане. Ещё дальше роща давно не встречавшихся деревьев. Вдруг из-за холма впереди показывается сомкнутая группа всадников, скрывающаяся за следующим холмом (см. схему 1).
 
  
 

Проводник останавливает лошадь и отчаянно кричит: 'Голоки, разбойники, разбойники'. Потом поворачивает и с воплями несётся к реке, показывая знаками, чтобы все следовали за ним, после чего в единственном числе исчезает в каньонах у реки. Несомненно, в этих появившихся и исчезнувших за холмом и вооружённых до зубов всадниках есть что-то, будящее подозрения. Складывается ясное представление, что они стремятся обойти и отрезать нашу конную группу от транспортов. Впрочем, расстояние до врагов велико, вооружены мы отлично, и времени на разрешение боевого задания - сколько угодно.

Теперь, когда я, спокойно сидя в палатке, записываю впечатления дня и всесторонне оцениваю произошедшее, то не могу не указать, что благополучному исходу дела мы исключительно обязаны Н.К.Р. и данному им распоряжению. После появления всадников в полной неизвестности обстановке наступила некоторая растерянность в нашей группе. И тогда послышался спокойный голос Н.К.Р., приказывавший частью спешенных людей занять небольшой гребень на плато, а другой, конной, быстрым движением зайти в тыл голокам.

Ни один офицер генерального штаба не смог бы лучше разрешить задачи, ни один боевой офицер - распорядиться хладнокровнее перед очевидной возможностью боя. Решение сразу обеспечивало нашу связь с тылом, создавало огневую завесу и прикрытие фланга, а равно давало нам прикрытый отход по реке. Манёвр же конной части создавал для обходящих нас опасность быть самим взятыми с тыла.

Весь наш манёвр был настолько явен и противнику, что этим шахматным ходом и в его глазах игра была решена. Предупреждено было кровопролитное столкновение. Конечно, голокам пришлось бы плохо - заговори наши скорострельные карабины, но для нас этот бой мог создать осложнения дипломатического характера с тибетским правительством, а это могло повлечь за собой отказ властей впустить нас в Тибет.

В результате столкновение всецело прошло на маневре с обеих сторон. Первым его моментом следует считать появление голоков, поворот нашей конной партии назад и занятие гребня стрелками. Второй - окружение нашими всадниками противника, зашедшего за холм и остановившегося там, как только подскакали наши всадники.

Когда я подъехал за холм - голоки спешились, в знак отказа от дальнейших агрессивных действий, и раскуривали трубки. Спешились и наши, не выпуская, впрочем, карабинов из рук. Предводитель голоков - маленький сухощавый старик с хитрым лицом. Серьга в ухе, жидкие опущенные вниз усы и коса на бритой голове делали его очень похожим на запорожца. Синий кафтан, спущенный с обнажённого правого плеча, меч, усыпанный бирюзой, и берданка дополняли его живописный облик. Остальные воины, в ярких кафтанах, вооружены частью кремневыми, а частью однозарядными современными ружьями. Все с мечами и небольшими кинжалами-ножами у пояса. Лошади маленькие, плохие. Лица полумонгольские, полуиндоевропейского типа, с длинными всклокоченными волосами. На груди невероятное количество ладанок с образами, заговорами и амулетами.
У всех правая рука обнажена по плечо. В руках одного воина, почти мальчика, длинное копьё. Эта пика совершенно ясно указывает, какие намерения были у голоков. Это 'копьё войны', посвящённое богу войны и как бы заменяющее его личность в бою.

Разговор самый сбивчивый, странный. На наш вопрос, что значит этот вооружённый, оскорбительный для нас наезд, старик объясняет, что, конечно, ни он, ни его соплеменники не хотели нападать на нас, великих и сильных людей, но они приняли нас за отряд монгольских солдат, идущий на их аилы. Потом перешёл на то, что украдена какая-то белая лошадь, и он с воинами преследует похитителей-монголов, а на помощь и в подкрепление старшинами вызвано ещё 50 сородичей, которые вот-вот должны подойти. Из всего этого вранья ясно видно, какая цель была перед голоками, и объясняется, кто были туземцы, которых мы спугнули несколько дней тому назад на берегу реки. Наша сила, уверенность в себе и активность остановили предполагавшееся нападение на экспедицию. Во время переговоров, которые мы намеренно затягивали, подтянулись наши тылы. Голоки же, сказав, что едут дальше преследовать конокрадов, сели на коней и исчезли с глаз.

На сближенных дистанциях, с мерами предосторожности, двигается наш караван к перевалу Неджи-Дабан. Но ввиду того, что этот перевал из-за сыпучести троп непригоден для верблюдов, Н.К.Р. решает завтра идти на другой перевал, милях в семи отсюда, а сегодня остановиться в долине Неджи. И это решение, как оказалось потом, избавило нас от нового и худшего столкновения. В горах нас ждала засада на первом перевале, и как раз в числе 50 человек, о которых говорил предводитель партии, вышедшей нам навстречу. Слух о нашем движении дошёл сюда уже давно, и нападение подготовлялось несколько недель, о чём нас смутно, тоже по неясным слухам, предупреждал таинственный лама.

Особенно тщательно выбирается по распоряжению Н.К..Р. место лагеря (см. схему 2).
 
  
 

Места для палаток выбраны непосредственно под кручей в несколько футов высоты, с ровной площадкой наверху. На ней вырыт ряд окопов, приспособленных для стрельбы в обе стороны. Из окопов этого верхнего яруса обстрел достаточно хорош назад и на фланги. Вперёд огонь свободно может быть открыт через верх палаток. Палатки стоят в ряд. Сзади наши, далеко вперёд вынесены туземные майхане. Нижние окопы расположены на фронте лагеря перед туземными палатками. Правые - с расчётом обороны сектора перед выдающимся мысом, а передние дают превосходный обстрел равнины. Левый фланг обслуживается левыми окопами верхнего яруса.
Таким образом военное искусство Запада противопоставлено беспорядочному нападению азиатских воинов.

Верблюды на ночь укладываются между линиями палаток справа, а лошади выдвинуты табуном вперёд влево, так как при шуме стрельбы они неизбежно, сорвавшись с коновязи, потоптали бы лагерь и внесли бы ненужную суету. В холмике перед палаткой Н.К.Р. и его супруги вырыто углублённое укрытие на случай обстрела лагеря с фронта. Охранение вверено часовому на верхней площадке, и при нём в окопе находится дежурный по охране. При всяком подозрительном движении или шорохе он подходит к часовому. В дежурной части три человека караула, дремлющие под кручей. Остальные люди распределены на случай тревоги по окопам. Секторы имеют своих начальников-европейцев. Маневренный резерв собирается к палатке Н.К.Р. Все патроны и наручное оружие сложены у той же палатки. Всё распределено, окопы вырыты, и на душе совсем спокойно.

После обеда в лагере начали появляться голоки. Это, конечно, тоже своего рода разведка. Часовые, составленные в козлы ружья и суровое отношение к посетителям производят должное впечатление. Их не боятся, а это наиболее импонирующий всякому азиату фактор. В довершение всего далай-ламский нерва в разговоре сообщает голокам, что у нас есть пулемёты.
Голоки прекрасно знают, что это за штука - пулемёт. Они необычайно жадны к оружию и с вожделением рассматривают издали наши ружья. 'О, это маузер, не наган', - говорит один из воинов, смотря на револьверную кобуру проходящего мимо доктора. Оказывается, в предгорьях Марко Поло прекрасно разбираются в системах новейшего оружия.

С небольшой свитой появляется старшина. По обычаю азиатской вежливости, он приходит в гости без оружия, как и все остальные.

У этого нотабля необычайно хитрый вид и облик, начиная с одутловатого скуластого лица с жидкой бородкой и кончая кафтаном и лисьим колпаком - удивительно похож на облик московского стряпчего XVII столетия. Он сообщает, что послана отмена прибытия подкрепления, и рассыпается в обычных цветистых азиатских любезностях.

Из гор со всех сторон сгоняются стада баранов. И это опять показатель того, что их угоняли в безопасные места на случай боя. А может быть, это военная хитрость для успокоения нашей бдительности. Вечером Н.К.Р. лично обходит все посты, он входит во все мелочи, расспрашивает обо всех деталях предполагаемой обороны и осматривает окопы.

14.IX.
Час ночи. Лежу в окопе, закутавшись в тёплую баранью шубу. Над окопом - неподвижный силуэт часового. Мог ли я подумать, что когда-либо придётся мне охранять европейский лагерь в самом сердце Азии. Странна судьба, и никогда нельзя знать, что ждёт человека на его жизненном пути. При часовом - собаки. Они сегодня бдительны, чутки и точно чувствуют, что надвинулась какая-то опасность. Лежат, положив головы между лап.
Поднимут головы, насторожатся и слегка рычат... Смена. Освещённый луной, взад и вперёд ходит часовой с карабином на плече.

Ночью чувствую, как слегка дрожит мелким дрожанием земля. Лёгкое землетрясение. На горах с точно остановившимися около них на ночлег облаками чуть начинают розоветь снега. Верблюды уходят на утреннее пастбище. Облака делаются лиловыми, потом принимают дымчато-опаловый оттенок. Начинается долгожданный восход. В лагере просыпаются люди. Потягиваясь и зевая, идёт Кедуб к кухонной палатке разжигать костёр и ставить чайники. Стук копыт. Появляется всадник. Это поводырь от верблюдов. Четыре лучших верблюда исчезли и, по-видимому, злостно угнаны. Распоряжаюсь Зерену и халхаскому ламе ехать немедленно на поиски. Должно быть, опять здесь не без голоков. Или надо задержать нас подольше на месте, или ими руководит иная цель. Из палатки выходит Н.К.Р. и, выслушав мой доклад, решает ждать, пока не будут найдены верблюды. На походе он указывает быть особенно бдительными.

Конечно, на месте нам не страшны никакие нападения, даже стремительные конные атаки. Всё заключается только в том, чтобы вовремя заметить движение и остановить его огнём. Залегши на местности, открытой на тысячи шагов во все стороны, не только голоки, но и опытные европейские войска не могли бы удержаться без лопаты. При нашем вооружении, количестве патронов и укреплённой позиции - мы непобедимы. Но на ходу, при внезапном огне из-за укрытий, при недостаточности наших органов разведки - положение было бы гораздо хуже.

Приходит в лагерь монгол - не голок. Он рассказывает проводнику, что голоки сильно разлакомились на наш караван и так или иначе, рано или поздно, собираются напасть. Особенно заманчив груз оружия.

Шесть часов утра. Полная луна совсем побледнела и скрывается за горной стеной. Ламы возвращаются со всеми четырьмя верблюдами. Их нашли в глухом ущелье, куда они сами не могли зайти. Ламы видели даже следы конских копыт, перепутанных с их следами. Вне сомнений, что верблюдов туда угнали.

Солнце высоко в небе, когда мы выступаем с нашей укрепленной позиции. Выезжаю на горы-барханы песка тёмно-жёлтого бархатистого отлива.
Удобно наблюдать с высоты всю нашу колонну. Впереди едет Н.К.Р, Иногда, когда спрашиваешь его, как сделать то или другое, он неизменно отвечает - 'сделайте так, как лучше'. И вот там, внизу, таким маленьким кажется он в группе точно игрушечного каравана. Да и вообще, разве велика физическая оболочка человека - но какой всеобъемлющий дух часто живёт в ней. Дух Н.К.Р.! Он велик в этой удивительной, такой своеобразной и яркой личности.
Много легенд сложилось вокруг имени Н.К.Р., и самое имя это произносится в разных странах разнообразно; но чувствуется, сколько жизненных битв и побед, всегда побед, группируется около него.

Караван втягивается в зелёную долину. Замыкающие её горы, тоже с порослями зелени, - явление в северном Тибете редкое. На сочном пастбище беспризорный монгольский скот. Маленький, выродившийся. Куропатки, зайцы и неизбежные сурки. Лошади спотыкаются об их норы.
Долина суживается в ущелье с ложем полусухого ручья. Здесь начинается подъём на перевал Неджи-Дабан. Воды в ручье достаточно, тогда как проводник божился, что на всём перевале вообще воды нет; о том же говорили и голоки. И это опять наводит на размышления.

Подъём крутой, скалистый; особенно трудно идти верблюдам с их мягкими, ничем не защищёнными подошвами копыт. Всё выше и выше. Оглядываюсь назад. Уже далеко внизу осталась пройденная долина. Облака плывут по склонам гор и понемногу закрывают собой глубины. Тропа становится всё хуже; нагромождённые камни и плитняк. Какие-то красные и тёмно-жёлтые цветы на ползучих растениях, обвивающих серые камни. С клёкотом реют над нами орлы. Это молодые, которые ещё учатся летать. Животные выбиваются из сил и всё чаще останавливаются, тяжело дыша и водя боками. Ехать верхом опасно. Неверный шаг лошади - падение и сломанная нога всадника...

За день у нас несколько встреч. То из-за утеса выезжает вершник и следит за движением каравана, то появляются несколько всадников и, увидев нас, залегают за камни. По верхней дороге спешит молодой монгол на белом коне, весь в красном, с закинутой за спину винтовкой - это, вероятно, гонец из аила в аил. Каждый раз подозрительным всадникам противопоставляются равные силы, и дело ничем не кончается. Ясно - голоки следят за каждым нашим движением. Но у нас все начеку. Чехлы с ружей сняты, а у монголов развернуты тряпки, которыми они любят завязывать от пыли затворы.

Н.К.Р., около которого я еду местами, где позволяет ширина пути, говорит со мной по поводу текущих событий. Он требует большой бдительности, усиленных караулов и того, чтобы людям были указаны места на случай тревоги в лагере.

С трудом поднимаемся к желанному обо, и перед нами ровная площадка. На ней появляется Голубин, скачущий навстречу с винтовкой, поднятой над головой. На языке войны это значит 'внимание, неприятель близко'. Как-то дрогнуло сердце. Так всегда перед боем, и мысль мелькает в мозгу: 'А, наконец, начинается'.

Мы с Ю.Н. спешим вперёд, навстречу... но застываем на месте, поражённые. Забыты голоки, забыты военные столкновения и зловещий знак Голубина. Забыто всё перед лицом незабываемой красоты. Красота и мощь природы. Громада масштабов. Передать словом эту картину нельзя - её надо видеть. Обо и сразу крутой спуск в тысячи метров. Точно ниточка - исчезающая в складках отлогости тропа. Далеко-далеко внизу громадной ширины долина в десятки километров; на ней еле заметными точками видны в бинокль люди, группа лошадей и что-то побольше, чёрное недвижимое в середине. Большое, уже величиной в целую спичечную головку. С другой стороны поднимается грандиозный хребет Марко Поло. Мрачный, чёрный, с ледниками и ледяными полями. Суровая, но величественная картина, которой никогда не забудешь. Долго смотрим мы на неё.

Тревога оказалась ложной. Внизу наши люди, и их выстрел по яку взбудоражил Голубина. А дальше по долине точно песчинки чёрного цвета.
Какие это песчинки - это дикие яки. Стадо, голов около пятисот. Один из них, сражённый меткой пулен, - лежит в центре группы внизу. Спускаемся в долину. Торгоуты дожидаются нас. Экземпляр яка очень большой, с крутыми страшными рогами. Раненный, с перебитой ногой, он бросился на охотников. Вторая пуля в голову остановила его.

Над горами тучи, свинцово-серые, тяжёлые. Из них рокочет гром. Монголы очень недовольны охотой торгоутов. Горный бог рассержен.

Разве не его голос в раскатах грома? 'Несдобровать нам, ведь это убийство живого существа в его царстве', - говорят они.

Начинается дождь, переходящий в рыхлые хлопья снега. Становимся лагерем у ручья за оврагом. Люди, шедшие сзади, опять повстречались с партией голоков. Шёл разговор о пропаже белой лошади и куда держат направление иностранцы. Что значит - опять разведка.

Валит густой снег. В нескольких шагах ничего не видно. В этих условиях возможно нападение. Но Н.К.Р., хорошо знающий обычаи Азии, сомнительно качает головой. 'Нападение! Нет, шансов на это мало. Два обстоятельства уменьшают эту возможность. Во-первых - гроза, во время которой ни один азиатский разбойник не решится напасть, разве кроме китайца. В ней суеверные туземцы видят угрозу божества идущим на неправое дело. А во-вторых, на снегу останутся следы нападавших, по которым их можно преследовать'.

Палатки разбиты. В них холодно, неуютно. Дышать трудно. Долина на высоте не меньше 15.000 футов. Не переставая, идёт снег, а в то же время в горах гроза и гром тысячью отзвуков отдаётся в горах.

15.IX.
Встаю рано. Выхожу из палатки - зима. Лагерь спит. Согревая друг друга, плотно прижавшись, лежат рядами запорошенные снегом верблюды. Лошади роют копытами снег и, пофыркивая, ищут траву. Ночью умер шедший с нами лама. Сердце не выдержало высоты. Другой лама с помощью наших людей готовит похороны. По обычаю, мертвеца оставят в скалах или пустынном месте, а дикие звери исполнят роль могильщиков.

У меня сильная одышка. У большинства людей болит голова и идёт носом кровь. Это состояние связано у них со вчерашним обильным ужином из мяса яка. Монголы невоздержанны в пище, а на высотах первое, что необходимо, - это строгая диета.

Медведи! Два медведя подходят совсем близко к лагерю. Походив и понюхав воздух, они неуклюжей рысью бегут к горам. Медведи большие, с белой шерстью на шее. Долго ещё видно в бинокль, как они возятся около остатков убитого вчера яка, спугнув десяток насыщавшихся ими коршунов. При первом же крике 'медведи' - Н.К.Р. вышел из своей палатки, чтобы посмотреть на них. И в этом видны интерес и любовь его ко всему живому. Он одинаково внимательно относится и к лечению лошади, и к полёту в синеве неба белого сокола-балабана, и к ужимкам придорожного зайца, уморительно чистящего мордочку. Игра сурков или движение дикого зверя равно интересуют его.

Перед уходом каравана происходят похороны. Мы все выходим на край лагеря отдать последний долг нашему почившему спутнику.

Вот и печальный кортеж. Труп, завёрнутый в чистую белую войлочную кошму, взвален на лошадь, которую в поводу ведёт другой лама. Сзади, не подходя близко, с лаем бегут собаки. Шагах в пятидесяти от лагеря тело сваливается прямо на снег и покрывается шубой. На голову кладётся жёлтый платок, указывающий на то, что покойный был ламой.

Караван готов. Впереди идут колонны транспорта, сзади мы. Караван уходит, а около опустевшего лагеря остаётся лишь то, что вчера ещё было оболочкой живого человека. Проходим мимо. Труп уже занесён снегом и почти что не виден под саваном, которым его бережно укрыла сама мать-природа. Быстро разошлись облака. Сверкает в солнце белый пейзаж, а в синеве неба кружат большие птицы - это коршуны. Думал ли лама, мечтавший о монастыре Радинга, заветной цели своего трудного и далёкого путешествия, что он останется так неожиданно на этой пустынной стоянке.
Умер он, впрочем, хорошей смертью, во сне, не просыпаясь.

Идём ущельем, несколько раз переходя горную речку. Дорога подымается на нагорье. Идёт снег. Природа дика и сурова, а небо такое мрачное, тёмное. Из-за скал появляется в далях круглая гора Ангар-Тахин, гигант среди окружающих её гор. Чернеют на снегу дикие яки. Дальше стадо горных коз.
Начинается спуск. Мокрая от талого снега земля. Идти трудно.

Все как-то приуныли, устали. Противная сырость пробирает до костей. Н.К.Р. угадывает наше настроение. Для каждого находится у него слово ободрения, после которого становится как-то легче. Слово, меняющее течение мыслей и делающее всё окружающее не таким уже мрачным. Сам Н.К.Р. точно не чувствует ни усталости, ни промозглой сырости, ни одышки. Одинаково бодрый, приветливый, как всегда едет он на своём обычном месте - впереди. Особенностью обращения Н.К.Р. является не шутка, не сладкие слова, а мысль, выраженная просто, без всяких ухищрений, но яркая, ясная и образная.

Поднимается ветер и разносит облака. На минуту появляется солнце, и становится тепло. Выходим на открытое место, ветер делается ледяным, и холод пронизывает всё тело.

Далай-ламский нерва совсем плох. С трудом держится он на верблюжьем седле. Приходится его устроить полулежа и привязать верёвками. Доктор считает его положение очень плохим. Сердце может не выдержать. И всем трудно, особенно с дыханием. Мы жалуемся на одышку, подъезжаем к доктору за лекарствами. Н.К.Р. не показывает, что и ему трудно. Только присмотревшись, я заметил, что и у него одышка.

16.IX.
Встаю рано, в 4 часа утра. На высоте человеческого роста проходят над поляной облака-призраки. -4° С. Среди монголов несколько человек больны горной болезнью. Тибетец - нерва далай-ламского каравана - совсем плох. Доктор с минуты на минуту ждёт его кончины.

Вчера выяснилось, что голоки, производившие диверсию, но не решившиеся на нападение на экспедицию, послали за подкреплением к родственному племени панагов для совместных против нас действий. Мы идём со всеми мерами предосторожности. Дозором тщательно осматривается впередилежащая местность. Но всюду тихо, пустынно и не видно ни одного живого существа. По обе стороны нашего пути пологие холмы. Становится холоднее, и снежинки кружатся в морозном воздухе. Проходим местность, точно вспаханное гигантами поле. Вместо посева ряды острых коротких скал. Далеко вперёд тянется долина, и холмы становятся всё ниже и ниже и, наконец, исчезают. Появляются стада диких яков и дзеренов.

Чудное голубое небо оттеняется белыми облаками. Солнце уже высоко. Оно сильно греет, но воздух остается холодным. Впереди вырисовывается на горизонте горная цепь Кукушили; сзади видны снежные громады хребта Марко Поло. Начинаются пески, которые через час переходят в степь с прекрасной травой. В ложбинах лежит снег. Проходим ещё несколько часов; со всех сторон цепи гор с ледниками и тенями облаков, скользящими по ним, что делает пейзаж особенно красивым. Проводник показывает следы на мелком песке. Следы точно громадной кошки. Здесь прошёл снежный леопард.

Останавливаемся и разбиваем палатки. Работать тяжело, одышка даёт себя чувствовать. Доктор смотрит пульс. Он у всех повышенный, кроме Н.К.Р. Тибетец Чимпа чувствует себя совсем плохо. Под руководством Е.И. его осторожно сняли с верблюда и положили на кошмы. Он умоляет его оставить, так как толчки верблюда для него слишком мучительны. Но конечно, сделать этого нельзя. Мы в пустыне, и кроме диких зверей здесь никого нет.

С биноклем и записной книжкой поднимаюсь на холм около лагеря. Идти очень трудно, такая одышка. Но я вознаграждён за усилие. Кругом вид великолепен. На севере равнина, поросшая уже жёлтой травой. За ней по всему горизонту тянется величественный хребет Марко Поло с горой Ангар-Тахин, поднявшейся в горной гряде переднего плана. Вдвое выше соседних гор, она до основания покрыта снегом и походит на белую пирамиду. Голубое небо покрыто у гор тучами, и снега вершин сливаются с их бело-серыми клубами. Угрюмы и холодны чёрные цепи имени великого венецианского путешественника.

На юге низкие холмообразные очертания хребта Кукушили. На равнине пасутся наши верблюды, дальше дикие ослы и дзерены. Ещё дальше чёрные точки - это яки. Холм, на котором я стою, покрыт маленькими следами газелей. Под самым холмом лагерь, окаймлённый с запада естественным резервуаром воды зеркальной чистоты. Из лагеря доносится звук глухого взрыва, и видно, как сбегаются люди к палатке-кухне. Поспешно спускаюсь - оказывается, от неосторожности Бухаева взорвался бидон с бензином, но, к счастью, благополучно.

Вечером горы дали удивительный эффект цветов. Весь их снежный пейзаж в сочетании с облаками дал гамму от нежно-голубых оттенков снега до тёмно-синего, почти чёрно-синего цвета грозовых облаков над хребтом Марко Поло. Изредка облака освещаются блёстками молний.

Место лагеря выбрано очень неудачно с точки зрения обороны. Хуже нельзя себе ничего представить, говорим мы с Ю.Н. и пробуем хоть как-нибудь определить линию его защиты. Ложимся спать одетые, с оружием под рукой. Впрочем, у нас есть мощный союзник; с нескольких сторон из гор рокочет гром... гром, во время которого ни один панаг или голок не решится на нападение. Ночь прошла спокойно. Наутро лагерь завален рыхлым пушистым снегом, который быстро тает в первых лучах восходящего солнца.

Мы на Чантанге. Это мёртвая пустыня, тянущаяся с севера на юг через весь Тибет, почти до Брахмапутры. В некоторых областях Чантанга населения совсем нет. Высота плоскогорья до 16000 футов над уровнем моря.
 
  
 

Н.К. Рерих. Чантанг. Северный Тибет.

17.IX.
Выступили поздно. Весь пейзаж покрыт пеленой снега. Горы совсем белые. Понемногу снег тает, и выступает зелень лугов. Сочетание голубого неба, белого снега и зелёной травы. Подходим к реке Чу-Мар. Снег уже совсем стаял, и солнце греет довольно сильно. Вода реки совершенно красного цвета от размытой течением глины. Рукавов около десяти. Они пролегают по песчаному руслу реки, общая ширина которого не менее километра. Песок очень вязкий, и приходится весьма осмотрительно выбирать путь.

Благодаря сухой осени мы сравнительно легко переходим рукав за рукавом, и только один из монголов, попав в яму, погружается в неё до шеи. Лошадь плывёт несколько футов. Вполне понятно, почему бурят Цыбиков в своём дневнике путешествия описывает переправу через Чу-Мар как очень опасную: когда река в полной воде, переправа через неё из-за быстрин почти невозможна. Переходим реку и идём к ближним холмам. Перекатывается издали гром. Невдалеке от нас идут верблюды. Они подходят, и разбивается лагерь. На этот раз он превосходно выбран между двумя озерками с вязкими берегами. Вокруг палаток, точно естественные окопы, протянулись длинные ямы.

Сегодня я держу ночной караул. К 10 часам вечера поднимаю своих импровизированных часовых, сменяющихся через каждые полтора часа. Собаки, которым поручено наблюдение за целым сектором обороны, ревностно исполняют свой долг. Монголы караулят, громко читая молитвы, и это напоминает нечто средневековое. Около 2 часов ночи при лёгком морозе сверкают зарницы. Сегодня со мной в карауле: монгол Циринг и молодой Кончок, Рингзинг - совершенный персонаж из восточной сказки, и ленивый толстый лама Таши, разбудить которого стоит невероятных усилий.

На рассвете большая стая диких гусей спускается на озерцо. Они летят на юг от суровой северной зимы и держат путь на Индию.

Сегодня днёвка. Чимпа просит хотя бы день отдыха. Он считает, что его дни сочтены... и под его диктовку будет написано завещание нервы.

18.IX.
Тихо, тепло. На безоблачном небе яркое солнце. Пишу дневник около палатки, и маленькая доверчивая трясогузка бегает около ног. Н.К.Р., согласно просьбе Чимпы, приказал приступить к составлению завещания. По этому документу груз правительственного оружия передаётся на ответственность экспедиции.

За обедом Портнягин говорит, что по окончании путешествия намерен ехать в Австралию. Удивителен интерес Н.К.Р. к судьбе всех так или иначе связанных с ним лиц. Он с оживлением обсуждает план Портнягина и в конце, в ответ на предположения, чем тот займётся, замечает: 'Надо начинать с того, что первым представится - вот что важно. Едешь с целью стать шофёром - подвернётся работа в саду, берись за неё. Так начинаются карьеры в колониях'.

19.IX.
Встаём в темноте. Охватывает пронизывающий холод, от которого даже не спасает шуба. Работать трудно из-за одышки, и на погрузку тратится почти три часа. Наконец, трогаемся. Перед глазами проходит унылая пустыня с озерками дождевой воды. Впереди волнистый в очертаниях своих гребней Кукушили. Сам по себе он невысок, но имеет абсолютную высоту больше 17.000 футов. Чантанг, на плато которого он проходит, сам по себе на высоте 16.000 футов. Переходим луговую речку. Солнце начинает согревать, и становиться веселее на душе. Горы первого плана покрыты зеленью. Входим в них и идём по проходу того же названия - Кукушили. Дальше горка, окружённая болотом, по которому серебрятся струйки ручьёв. Вдали пасутся яки, ближе стада куланов. Издали доносится собачий лай. Лай в пустыне означает присутствие людей. Усиливаем охранение и тщательно осматриваем местность. Недоразумение как будто выясняется. Возможно, что это не лай, а доносящееся издали короткое ржание куланов, а может быть, это свист крыльев громадных воронов, парящих вокруг каравана, дающий тоже впечатление отдаленного собачьего лая. Вопрос так и остаётся неразрешённым, но во всяком случае, ни вдали, ни вблизи не видно ни людей, ни аилов.

Долина поворачивает на запад, сомкнутая с обеих сторон невысокими холмами. Мы в области мхов, а значит, и очень высоко. Скаты высот покрыты бархатистыми зелёными, голубыми и серовато-синими коврами мха. В самой долине красные лишаи всех оттенков; точно старинные гобелены постланы на нашем пути. Посередине мелодично звенят струи небольшой речки. В одном месте берег поднимается вверх и обрывается чёрными, точно базальтовыми, скалами с белыми и зелёными жилками.
Идём против течения - но вот новый ручей, текущий в сторону, в которую мы идём. Значит, прошли водораздел и начали спускаться. Наш измеритель высот показывает только до 10.000, но по далеко не совершенным картам высота, на которой мы находимся, больше 17.000.

Через полчаса пути долина кончается двумя большими горами. Это ворота прохода - за ними виднеется новая снежная цепь - Думбуре. Становимся на место, и скоро зовут обедать. Но есть не хочется, и все едят очень мало. Замечаем, что пропорционально количеству пищи увеличивается и одышка.
Организм так мудро устроен, что на большой высоте почти не ощущаешь голода и довольствуешься очень малым. Сон также очень короток, и отдыхаешь в очень небольшое число часов. Одно, что очень мучает, - это холод, и я одеваю всё, что у меня есть тёплого. На нас идёт буран, и только что застёгнут последний крючок палатки, как об неё начинает барабанить дождь. Дождь сменяется снегом, и скоро вся местность опять покрыта белым покровом. Уже темнело, когда собаки подняли неистовый лай и бросились на спускавшееся к лагерю со скал стадо диких яков.

Буря продолжается, и в промежутке двух порывов налетающего вихря улучаю секунду, чтобы зайти в палатку к Н.К.Р. Он предлагает мне сесть, и скоро между нами начинается интересная беседа. Между прочим, говорим о возрасте. Н.К.Р. вообще держится мнения, что возраст мало играет роли в жизни здорового телом и сильного духом человека; и тут же замечает, что если признаком молодости не является открытие новых дверей сознания, а она облечена в невежество, то это глубоко печальное явление, за которым следует преждевременная дряхлость.

(Продолжение следует)