Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ДНЕВНИКИ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

Н. Декроа
ТИБЕТСКИЕ СТРАНСТВОВАНИЯ ПОЛКОВНИКА КОРДАШЕВСКОГО
(с экспедицией Н.К. Рериха по Центральной Азии)

Гл. III. Монголия спящая (окончание).
Гл. IV. Тибет, Тибет...уже секира при корнях твоих.
************************************************************************
 
МОНГОЛИЯ СПЯЩАЯ
(окончание)

20.IХ.
Ночью несколько человек опять слышат как бы отдалённый лай и порой взвизгивание. После всяких предположений пришли к самому близкому к истине: волки иногда выманивают этим визгом и подражанием лаю собак. Их здесь очень много, и часто, особенно на зорях, слышен отдалённый вой.

Вставать холодно. Вода в кувшинах покрылась за ночь толстой коркой льда.
Выступаем в густом снегопаде. Сегодня, с разрешения Н.К.Р., сажусь на лошадь, купленную у спутника умершего ламы. Она высока, довольно горяча и немного пуглива, серая, и статьи её недурны. И хотя она принадлежала покойному нашему спутнику - я беру её себе под верх без суеверия, благодаря которому туземцы боятся на неё сесть. Идём холмами и по обрывам вдоль заледеневшей реки. Дальше равнина, за которой в розовых туманах высится цепь Думбуре. Высоко в воздухе летят перелётные птицы на юг. Их многие, многие тысячи. Заметно тяжелее становится дышать.
Идти пешком уже почти совершенно невозможно. Переходим две высохшие горные речки. Каменистая почва пустыни сменяется песками. Холмы постепенными перекатами становятся всё выше, и их сменяют барханы предгорий. Вдали, точно ряд гигантских белых шатров - снежные пики Думбуре.

Думбуре, Кукушили...
Интересные данные собраны Н.К.Р. на Алтае. Вот что рассказал он нам сегодня. По поверью алтайских старообрядцев, существует какая-то запретная страна, в которой соблюдается древнее благочестие дониконовского православия. Она где-то в Азии и именуется 'Беловодьем'.
В легенде даже указывается маршрут будто бы необычайно трудного пути. Сначала по Иртышу и реке Аргуни, потом озёрами через Богогоршу и Кукуши, по самому Ергору... Если дешифрировать искажённые названия и допустить, что одно из озёр есть Лоб-Нор, то не есть ли Богогорша - Божья гора, или проход Бурхан-Будда, то есть Господа Будды по-монгольски. Нетрудно в Кукушах признать Кукушили, а самый Ергор, самые горы, не есть ли сами Гималаи? А за ними духовные центры Индии, таинственный Монсальват Востока, куда, может быть, не раз ходили отважные искатели духа из Сибири. Как знать? Так заключил свой рассказ Н.К.Р.

Тёплое солнце, осенняя тишина и бодрящий холодный воздух. Большая дорога, вернее, тропа, по которой мы идём, - заросла травой. На ней не видно свежих и даже давних следов, и надо предположить, что уже давно нет никакого движения. И странно, что в пыли лежат кем-то потерянные чётки. Никто не слезает, чтобы поднять их. Отчасти характерное отношение к чужой вещи на востоке - 'не моё', отчасти боязнь коснуться наговоренной, инвольтированной вещи, могущей передать болезнь или несчастье, как выясняется из слов монголов по этому поводу.

Входим в ложбину, в которой чуть поблескивает ручеек. Местами его ложе безводно, но сыро. Холмы дробятся, мельчают, и подходим к большой реке с сухим дном, около которой и разбиваем лагерь. Теперь мы в семи днях пути от Дречу и девяти от Нагчу, где придётся ждать разрешения на дальнейший проход через Центральный Тибет, ревниво оберегаемый Лхасой от иностранцев.

Вечером наши ламы торжественно гадают на бараньих лопатках, обожжённых в костре. Гадание выходит очень удачно. Оно гласит, что путешествие окончится благополучно и никаких разбойничьих нападений на наш караван не произойдёт. Конечно, это гадание очень приятно, но не пострадала бы на его основании бдительность ночных караулов.

21.IX.
На горизонте разливается пожар зари. Тёмно-серое облако точно оторачивается золотой каймой, и из-за него веерообразно бьют лучи восходящего солнца. С трудом вьючат люди караван. Они еле двигаются, исключая тибетца Кончока. Всех нас замучила одышка.

Прекрасно солнечное утро. Ярки краски и ослепителен свет. Вокруг торжественная прозрачная тишина, которую не может себе представить тот, кто не побывал в пустынях. Но вот на озерке закричали проснувшиеся турпаны, а за ними защебетали какие-то птички. Мы огибаем цепь песчаных барханов с совершенно тёмными тенями у водоёмов, прильнувших к их скатам. Н.К.Р. обращает моё внимание на то, что здесь нет ни животных, ни насекомых... но тучны пожелтевшие пастбища. Везде в изобилии вода.
Зеркально блестит она в озерках, чернеет в водоёмах, закрытых тенью холмов. Но нет ничего живого на этой гибельной, нездоровой части Чантанга.
Особенностью её являются ядовитые газы, отравляющие воздух и делающие долгое пребывание здесь совершенно невозможным.

Мы идём путём, по которому редко проходят люди и на котором ещё никогда не встречались европейские экспедиции. Этими местами прошёл Далай-Лама в 1904 году. Наши лошади и верблюды вязнут в болоте, чуть прикрытом лёгким слоем песка. Они тяжело ступают и с трудом вытягивают ноги из грязи. Идём без дорог, держа направление на красно-лиловые холмы предгорий Думбуре. На пути ложа высохших рек, и по их сырости видно, что вода только что спала. Переходим реку Кончак-Улан-Мурен. Воды в ней мало. За рекой в трёх группах, соединённых холмами, поднимаются горы со снеговыми вершинами. Вокруг пруды с вытекающими из них ручейками. Их зеркальная поверхность отражает голубое небо. Простор велик и расстояние до гор ещё очень далёкое.

Странное явление. На зелени дальнего луга вырисовывается белая палатка. Палатка в пустыне, и притом - белая. Сыпятся предположения, каждый высказывает своё мнение: тибетский военный пост, разбойники, остановившиеся в ожидании добычи, купцы на отдыхе... Но палатки, насколько мы знаем, в Тибете чёрные. Передний дозор снимает ружья... Бинокли дают новые данные. Это, скорее, глыба льда или снега - но опять что-то странное - слишком тепло. Мы теряемся в догадках.

Экспедиция переходит новую реку, сливающуюся из двух рукавов. При их слиянии высится большой зелёный холм. На берегах трава, вода в реке красная от размытой глины, а надо всем голубое небо. Картина удивительна по нежности акварельных тонов. И равнина, и река, и горы - всё таких грандиозных масштабов. 'В Европе, - говорит Н.К.Р., обращаясь ко мне, - после этих просторов всё показалось бы вам таким маленьким, игрушечным'. В середине реки, через которую мы переходим, оригинальные струи голубоватой чистой воды, долго не соединяющиеся с красным цветом остального течения. Река быстрая и довольно глубокая. Переходим её, поднимаемся на противоположный крутой берег и выходим на луг.

Загадка странного белого предмета разъясняется. Это заглохший гейзер с отложениями глауберовой соли, как определяет доктор белую солеобразную массу, покрывающую поверхность гейзера. По виду она очень похожа на постамент - скалу для отсутствующей статуи, величиной не меньше памятника Виктору Эмануилу в Риме. Думается, не есть ли это какой-нибудь знак неведомого значения. В окружающей гейзер, теперь застывшей, беловатой тине - голова затонувшего в ней дикого яка. Она сохранилась, как живая, и все мы удивляемся её необычным размерам.

Через полчаса становимся лагерем в ближайших предгорьях. Сегодня мы потеряли мула. Он больше не мог двигаться, и его пришлось оставить на произвол судьбы.

22.IХ.
До рассвета мы все уже готовы. На побледневшем небосклоне сверкает утренняя звезда. В бирюзе неба намечаются лиловые и бледно-персиковые оттенки. Чётки чёрные силуэты людей и животных. Небо делается оранжевым, и в нём восходит нестерпимо сверкающее солнце. При восходе всегда бывает особенно холодно. Ручьи покрыты льдом, трава в серебристом инее.

Извиваясь змеёй по тропе, караван поднимается в горы и входит в небольшую горную долину. По ней течёт речка с обледенелыми берегами. По бокам холмы, поросшие травой и обрывающиеся вниз обвалами красной глины. Временами в реку впадают притоки, звеня по камням.

Впереди виднеются вершины Думбуре. Поднимаемся на перевал. С него видна громадная гора, покрытая сверкающим в лучах солнца снегом. Мы уже на перевале, а внизу, точно игрушечный, идет верблюжий транспорт.
Верблюды совсем маленькие, и всадники не выше трети спички. Такова высота. И поднимаешься на неё часами. На перевале много рогов горных баранов. Пригревает солнце, и со всех сторон щебечут всевозможные птицы. Шумят ручьи, как весной, а на ближней горе изваяниями недвижно стоят два диких яка. Надо всем возвышается гора с точно наброшенным на неё чёрным бархатным покрывалом. Это эффект снега и чёрных скал. Ниже склоны её во мху, точно в бархате зелёных тонов. Спускаемся с обрывистого, крутого берега в ложе реки Думбуре. 'Вот дети идут и видят деревья с изумрудами вместо плодов; на ёлках, точно свечи, горят алмазы и яхонты...' - вспоминается какая-то сказка. Дно реки, через которую мы переправляемся, усыпано крупной бирюзой. Иногда попадаются удивительные экземпляры по величине и чистоте тона. Это та бирюза, которой славится Тибет. Видно, что ещё ни одна рука не коснулась этих богатств. Много этих ценных камней и на берегу - но никто не слезает, чтобы собрать их.

Песчаные берега поднимаются в холмы, покрытые травой, с изредка обнажёнными скатами коричнево-красной глины. На один из высоких обрывов выходит бурый медведь - хозяин здешних мест. Со спокойным вниманием смотрит он на караван и, пропустив последнего верблюда, опять скрывается за холмом.

В экспедиции начался падёж животных - главным образом, от истощения. Сегодня пал в дороге верблюд и брошен ещё один мул.

23.IX.
Лагерь расположен на перевале. Вокруг обрывистые горы, а перед рядом палаток течёт река. Верблюды и бараны нашего стада пасутся по скалам. Около самого лагеря река круто поворачивает под скалой и бьётся об неё, рассыпаясь брызгами спектра радуги под уже нежаркими лучами солнца. В пейзаже - акварель. Сегодня вдали, в скалах, люди видели тигровую кошку.

После чая снимаем лагерь и двигаемся в проход мимо скалы с шумящей под ней рекой. Горы предстают перед нами в красивой игре тени и света под лучами солнца в безоблачном небе. Общее внимание останавливает какой-то отдалённый рокот. Глухой ли шум горного обвала, а может быть, просто стук копыт наших лошадей по мёрзлой сухой земле. Горы поднимаются всё выше, и на одной из них точно фантастический город из волшебных сказок, окружённый зубчатой стеной скал, точно с белыми снежными крышами домов и шпилями башен.

Спускаемся в ущелье со сдвинутыми над ним утёсами. Идём глубокой заросшей тропой. Горы высоки, но мягких отлогих очертаний. Проходим лугами низкой альпийской травы, перемешанными с площадями ковров мха всех оттенков и всех цветов. Погода хорошая, солнце опять приветливо греет, и переход проходит как-то незаметно и не утомительно.

Поднимаемся на перевал Думбуре-Дабан-Хутунг и проходим местность Цаган-Обо, по-монгольски 'белый знак'. Хотя самого обо нет, но местность пользуется особым уважением монголов, относящихся с величайшим благоговением к этому символу.

За первым - связанный с ним второй перевал. За ним открываются дали. С придорожных скал ползут низкие растения с большими тёмно-зелёными листьями, расцвеченными красными жилками. Из-за холмов поднимаются горы с розовыми скалистыми склонами песчаника, покрытые белыми шапками снега. Спускаемся в долину и поворачиваем по ней прямо на юг. Потом входим в проход, окаймлённый горами светло-табачного цвета, к которым подступают луга, и выходим на нагорье. Идём вязкой глиной.
Осторожно ступают лошади. Одна ввалилась в жидкое месиво, и спешившиеся торгоуты с трудом вытаскивают её. Вокруг всё размыто, и надо тщательно выбирать путь, чтобы не провалиться в топкое место становящегося опасным болота. Дефиле пройдено, и мы на лугу около реки.
Впереди равнина с далями, завершёнными отдельными горными цепями. Самая дальняя из них Тангла.

Монголы ловят двух больших горных куропаток. Это красивые птицы с красными глазами и пёстрым оперением. Они так доверчивы, что без страха позволяют брать себя в руки. В Лхасе разводят их для яиц. Полюбовавшись на куропаток, отпускаем их на волю, и они не спеша скрываются в высокой траве.

Подошли верблюды с палатками. И только что вбит последний гвоздь последней палатки, как дохнул буран и завыла снежная буря. Кажется, в Тибете наступила глубокая осень с холодами и метелями - тёплые дни миновали. Очень плохо положение мулов. Шестнадцать из них с натёртыми спинами из-за грузовых, слишком узких седел. Их спины - сплошные гнойные язвы. Верблюды и лошади держатся хорошо и в полном порядке.

Вечером Н.К.Р. говорит, что ищущему идей высших миров следует выйти из предела обычных разговоров и приучиться держать себя на известном уровне высоких ощущений. Он должен также уйти из власти воспоминаний прошлого, обыкновенно захватывающих человека. Важен лишь духовный опыт, полученный через это больше не нужное прошлое.

24.IХ.
Ночь была очень холодная. Вода в кувшинах промёрзла до дна. Сегодня встаём позднее обыкновенного. Отблеск зари уже над горами. Розовое, голубое, потом тёмно-синее небо, и незаметно сменяются его оттенки, переходя друг в друга. Встаёт солнце. Блики света трогают то здесь, то там скалы или целые скаты холмов. Наконец вся местность озаряется светом, пронизанным лучами солнца. Наводит на размышления название Цаган-Обо и то, что самого обо нигде нет.

Сегодня люди быстро свёртывают палатки, вьючат транспорт и седлают лошадей. Уже в 7 часов утра мы в движении и проходим одиночную скалу, похожую на обелиск. Ручьи промёрзли тоже до дна, и собаки пробуют лапами 'твёрдую воду' и с осторожностью перебираются через лёд, так как в первый раз в жизни встречаются с таким чудом - водой, по которой можно ходить.

Тибетец Кончок выносится вперед на своей белой лошади с ошейником из бубенчиков. Наряд тибетца очень живописен. Малиновый платок на голове, обвитый вроде чалмы, короткая шуба со спущенным правым рукавом и узкая чёрная туника под ней. Из-под полушубка развернулись по всему седлу широкие чёрные шаровары. Ноги в фильцевых поножах, оканчивающихся наглухо приделанными к ним туфлями, делающими походку туземца какой-то неслышной, кошачьей. Через плечо винтовка с красной кистью в дуле.

По пути много холмов желтовато-коричневого песчаника с налётом травы, спускающихся обрывами к реке. Перед глазами с поворотом открывается далёкий, тонущий в голубоватой дымке безбрежный простор. В степи поднимается отдельная гора Буху-Магнай с невысокой цепью гор за ней, протянувшихся с востока на запад. В самой дали отроги мощного хребта Тангла. Вокруг нас широкая долина. Песок, галька сменяются пастбищами. Разноцветные лишаи на камнях и уже совсем пожелтевшая трава.

Долину обступили холмы красивых оттенков, от фиолетового до нежно-розового. Фиолетовый - цвет мантий кардиналов... и дальше от жёлтого до тёмно-зелёного. Холмы! Это, в сущности, лишь названия, чтобы отличить их, с мягкими линиями очертаний, от грозно изломанных с отвесами и пропастями неприступных горных массивов. На самом деле, в соотношении к этим холмам собор Св. Петра в Риме был бы как спичечная коробка в сравнении с шестиэтажным домом.

На равнине пасётся несколько диких яков, вдали маячит стадо куланов. Вот картина местности северного Тибета, через который мы идём 24 сентября в залитом солнцем, но уже прохладном утре. Переходим реку Чучум-Гол и входим на территорию системы озёр с наибольшим - Олун-Нор. Это монгольское название. Через несколько часов пути проходим ещё одну безводную реку, не обозначенную на карте, и перед нами уже совершенно ясно поднимаются предгорья Тангла.

По словам Кончока, где-то здесь стоит первый тибетский кордон. Несколько раз всматриваемся мы вдаль, надеясь увидеть настоящих тибетцев... но всё ошибки. То кулан, принятый за всадника, то камни, похожие на палатки.
Наконец, зоркие монголы указывают на самый горизонт: 'Дым', - говорят они. Бинокли подтверждают наблюдение. Совершенно ясно виден дым, поднимающийся тонкой струйкой к небу. Пройдя несколько километров, ясно различаем чёрную палатку, костёр и несколько человеческих фигур вокруг него. Возможно, солдаты, но не исключено, что это могут быть и разбойники.

Караван останавливается, и передний дозор с нашим тибетцем во главе двигается по направлению к замеченной группе у костра. Н.К.Р. выезжает на ближний холм и всматривается в направлении группы. Следует отметить, что Н.К.Р. редко пользуется биноклем, соперничая в остроте зрения с монголами. Видно, как от палатки, откуда нас тоже заметили, скачет конник в горы. Очевидно, военное донесение или весть разбойничьему племени о подходе большого каравана. Мы стоим в группе за Н.К.Р. На пике монгола полощется в ветерке флаг. Точно штаб отряда в характерном затишье перед первым выстрелом. Переговариваемся между собой. От дозора, подошедшего почти вплотную к чёрной палатке, отделяется всадник и скачет назад, а дозор скрывается за скалой.

Наконец, подскакивает Таши и докладывает, что перед нами военный тибетский пост. За Таши подъезжает к пришедшему в движение каравану Кончок. Всё благополучно. Он самолично был уже на посту. Это тибетские милиционеры, старшина которых уже послал сообщить о нашем прибытии начальству, которое скоро прибудет. Мы на фактической границе Тибета и должны выполнить некоторые пограничные формальности.

По распоряжению Н.К.Р. ставим лагерь на берегу маленького озера против тибетского поста, стоящего на его другой стороне, и ждём дальнейших событий.

За обедом говорим о редкостях Востока, и я вспоминаю богатую коллекцию драгоценностей шахского дворца в Тегеране. Переходим на Императорский музей в Пекине, уже три раза ограбленный, но сохранивший ещё удивительные картины древних китайских мастеров - акварели, обречённые на гибель, главным образом, из-за сырости... Лучше бы они попали в музеи Америки или Европы. Н.К.Р. против увоза китайских сокровищ искусства из Азии. Наступит день, говорит он, когда Азия потребует, чтобы возвращено было всё то, что увезено из неё и поступило в Европейские музеи. Но почему же, если Рокфеллер содержит на свой счёт целый университет, - другой миллионер не мог бы создать охрану сокровищ Китая и, в частности, музея старого Императорского дворца. Если имущие люди могут помогать больным людям, то почему же они не могут помогать и 'восстанавливать здоровье' гибнущих учреждений.

Поздно вечером прибывает начальник пограничного района. Он разрешает переход границы, а тибетский паспорт экспедиции и письмо губернатору Нагчу берёт для немедленной отправки по назначению. Приходят и несколько милиционеров с поста поглазеть на европейцев.

25. IХ.
С утра тепло и небо затянуто тучами, которые скоро расходятся. В золотой дымке испарений поднимается солнце. Горы в туманах, и земля покрыта обильной росой.

От поста к нашему лагерю приближается группа. Это воины, несущие подарки Н.К.Р. Масло, зашитое в бараний желудок, и овечий сыр.

Вчера мне не пришлось видеть вблизи тибетцев, и поэтому внимательно разглядываю эти странные облики, знакомые только по картинкам. Это определённо фигуры из XIV века, типа крестьян средней Европы того времени. Лица характерны. Особенно одно - старика. Орлиный профиль, угловатый подбородок и лукавая усмешка нормандского крестьянина. Они стоят в группе... Напрашивается какое-то разительное сравнение. Да, вот зашумят старые липы, с брёвен наскоро сколоченной эстрады завизжат скрипки и зальётся фагот, а тибетцы начнут приплясывать и притоптывать ногами в грубой крестьянской пляске картин Питера Брейгеля.

Но тибетцы стоят спокойно. Их фигуры облагораживают длинные прекрасной работы мечи, заткнутые за пояс, - национальное оружие страны. Одеты туземцы во всё тёмное. Кафтаны или полушубки на баране. Частью они в шапках-треухах, как носили их в Московии при после Герберштейне, судя по рисункам его книги, в войлочных ермолках или низких шапках вроде кавказских. Частью без головных уборов, с лохматыми длинными волосами, заплетёнными в косицы, вероятно, единожды в жизни. Кафтаны низко подхвачены поясами-шарфами и образуют сзади складку вроде мешка. Сапоги обращают на себя внимание: голенища суконные разноцветные, в квадратах, вышитых крестиками, низы кожаные с немного загнутым носком, и напоминают собой обувь, носившуюся в Норвегии средних веков. В ответ на их подарок Н.К.Р. распоряжается дать тибетцам барана, а начальнику - хадак с завёрнутой в него стопкой долларов. В благодарность туземцы высовывают языки. Это характерное приветствие в Тибете.

Всадник привозит пропуск. Всё устраивается дружелюбно, без трений и к обоюдному удовольствию. Показав ещё раз языки, воины уходят, ведя с собой барана.
________________________________


ТИБЕТ, ТИБЕТ... УЖЕ СЕКИРА ПРИ КОРНЯХ ТВОИХ

25.IХ.
В 8 часов утра экспедиция Н.К.Р. переходит государственную границу Тибета. Спускаемся в долину. Через дорогу проскакивает стадо антилоп с большими узловатыми рогами - похожих на африканских гну. Блестят озёра в зелёно-жёлтых берегах лугов. Горы и проход, через который мы вошли в Тибет, отражаются в спокойных водах, как картины. Становится теплее и легче дышится. Окружающие возвышенности и дальние снеговые горы в лиловых и голубых тонах. Идём прямо на юг. Нас обгоняют два воина на маленьких лошадках с длинными мохнатыми гривами. Высокие сёдла завьючены мешками и стремена подтянуты. Гремят бубенчики конских ошейников. Один воин в белой войлочной шляпе с бахромой красных кистей, другой - в лисьем малахае. Чёрные кафтаны подпоясаны цветными поясами и мягкие сапоги-мокасины глубоко вставлены в старинные гравированные мелким рисунком стремена. Уздечки в кистях. На вооружении милиционеров кремневые ружья. Это гонцы, везущие наши документы. В руке одного медное молитвенное колесо, которое он временами любезно одалживает другому. Некоторое время гонцы едут с нами вместе.

В степи удаётся наблюдать охоту волков за дикими козами, прерванную нашими собаками. Преследователи обращаются в преследуемых. Местность вокруг как будто пуста, но если приглядеться, она оживает, полная дикими животными, пасущимися в степи. Куланы, разновидности диких коз и яки.
Переходим серебристую Мар-Чу около целого часа. Вода в ней недавно спала. Идём зыбким затягивающим песком. Это опасная переправа, которую мы совершаем благополучно, благодаря умению сопровождающих нас воинов-гонцов находить твёрдые броды. Перейдя реку, разбиваем лагерь на высоком берегу, под которым струится прозрачная чистая вода. Гонцы, не останавливаясь, продолжают путь. Дружески распрощавшись с нами, они исчезают в надвигающихся сумерках.

26. IХ.
Встаёт солнце - золотые лучи по голубому небу. Точно пожар разливается между тучами на юге, и красный отсвет его окрашивает воды Мар-Чу. За рекой воют волки. Холодно. Китайская шуба из Сучжоу как-то мало греет.
Быстро готов караван, и мы двигаемся в путь. Дремлю на лошади, усталый после ночного дежурства. Какая-то дрёма. То кажется, что идём по карнизу с шумящей внизу рекой, то будто прорезаем площади какого-то шумного города, запруженные народом. Очнёшься... безлюдье и ровная степь.

Переходим цепь холмов. Между ними вздымается гора - точно гигантский небоскрёб. Только что начало греть солнце, как подул ветер, пронизывающий, холодный. На востоке гряда гор. Местность переходит в холмы - точно застывшие волны травянисто-жёлтого моря. Между ними синева реки. Сверкнув, она опять скрывается. Это великая река Китая - Янцзы-Кианг, или Голубая река. Делаем не-сколько небольших перевалов. Уже довольно близко курится облаками гора Буху-Магнай.

Глухая пустыня. Нет людей, и животные исчезли. И вот странное явление. По степи несётся аромат как бы тончайших индийских курений, и четверо из нас ясно обоняют его. Делаясь соучастником жизни пустынь Центральной Азии, нужно быть всегда готовым к непонятным явлениям. И мы вспоминаем Оссендовского и травлю, которую предприняли против него альберихи официальной науки...

Солнце греет, и ветер стих. До Голубой реки ещё несколько часов ходу. Н.К.Р. решает остановиться на ночлег. Ищут воды - но она горько-солёная. Наконец, проводник находит ручей с водой какого-то отвкуса, но пресной. Из-под камней выскакивает лисица и мчится по степи. Собаки бросаются за ней, но догнать не могут.

Завтра исторический день - переход через Голубую.
В пути брошены лошадь и мул.

27.IX.
Всё небо в разноосвещённых восходом облаках. Недалеко от лагеря у подножия горы точно спит густого прекрасного серого цвета облако. Снега Тангла розовеют по хребту и скоро окутываются облаками, через которые сверкают местами в лучах солнца ледники, ослепительно ярко. Идём холмами, потом мокрым лугом с осенней травой. Небо очищается от туч, и Тангла становится весь виден, эффектно выделяясь в синеве неба грядой своих снеговых вершин. Наконец перед нами Янцзы-Кианг.

Только путешественник знает особое чувство, когда тот или другой пункт, известный из географии или истории, в реальной действительности предстаёт перед его глазами. Немногие европейцы были у верховий знаменитой Голубой реки. В том месте, где мы переправляемся, она шириной около полукилометра. По каменистому руслу, благодаря сухой погоде, стремится только несколько разделённых рукавов. Главный из них - совершенно прозрачный, действительно голубого цвета, с очень сильным течением. Высота воды на месте переправы немного выше стремени, но если бы вода прибыла на несколько вершков - переправа была бы нелёгкой из-за силы течения. Во всяком случае, последнюю водную преграду до Брахмапутры преодолели мы благополучно, против ожидания проводника.

Террасами поднимаемся к предгорьям Тангла. Погода из холодной меняется на довольно тёплую, но осень чувствительна.

В высоте характерный крик журавлей. Их около сотни. Они кружатся в воздухе, одновременно сверкая при поворотах серебристыми крыльями.
Проходим солёные озёра. Поднимается ветер с дождём и градом. Температура сразу понижается.

Проходит шквал непогоды, заблестело солнце и опять тепло. Еду, по монгольскому обычаю, в шубе, сбрасывая её по мере необходимости с одного или с обоих плеч, и тогда она лежит на крупе лошади. Наблюдаем проход теней от облаков над глетчерами гор - это удивительно красиво. Около ручья остановка, и день закончен.

Вечером Н.К.Р. говорит, что следует избегать абстрактного мышления. И без того полки библиотек ломятся от трудов абстрактных мыслителей, которые ничего не дали ни себе, ни другим.

28.IX.
Утро пасмурно, к восходу солнца тучи расходятся. Идём холмами, потом через замёрзшее болото. К нашей дороге подходит тракт из Синина, ведущий к знаменитому монастырю Кумбум. Это место рождения реформатора буддизма в Тибете, мудреца Дзонхавы, бывшего, по преданию, учеником несторианского священника. Солнце чуть греет. Поднимаемся всё выше к Тангла, покрытому тучами. Впереди горы, а, сзади, насколько видит глаз, - океан степи.

В сотне шагов от нас довольно большой медведь. Он так занят выкапыванием из нор сурков для своего завтрака, что не обращает на нас внимания. Наконец, почуял, оглянулся и неуклюжим галопом поскакал к горам. Собаки бросились за ним со звонким лаем. Но одного поворота и грозного рычания довольно, чтобы преследователи повернули назад с поджатыми хвостами. Долго ещё виднеется сначала чёрный шарик, а потом точка в направлении гор. 'Мистер Браун' торопится домой.

Поднимается и крепнет ветер. Переходим гряду гор и останавливаемся в долине Адаг-Ханчига, по-тибетски Карга, где некогда стояли шатры Далай-Ламы при его бегстве от англичан. Сегодня верблюды пришли раньше мулов, и это показывает на утомление последних. Также много набитых и больных лошадей. Из окна моей палатки видны горы Тангла. Точно изнутри освещены глетчеры, а облака, проходящие над ними, дают красивую игру теней и света.
Поднимается вихрь. Со всех сторон стучат молотки - монголы крепят палатки.

29.IX.
Сквозь сон слышу точно грохот грозы. Утром пелена снега вершка в три покрывает всю местность. Погода совсем тёплая. Ночью, действительно, была гроза, по словам караульных. Красив снег и тёмно-синее небо. Через густую завесу туч пробивается заря, и облака делаются нежно-опаловыми. Начинается опять снег и переходит в дождь. Качающимся шагом уходят верблюды каравана. Пустеет место лагеря, и на нём остаётся стоять брошенная лошадь с понуренной головой. Грустная картина. Ещё одна жертва тяжёлого похода. Мы уже говорили с Н.К.Р. Пристреливать? Это, кроме всего, произвело бы нехорошее впечатление, а если оставлять, то животные могут ещё отойти. Корм и трава есть. Могут их подобрать и туземцы, залечить и откормить. Плохи и два верблюда. Они идут полуразгруженные, налегке.

Земля и горы в белом уборе. Небо затянуто жемчужно-белой завесой, и весь пейзаж в белых, серых и жемчужных тонах. Невидимое солнце в некоторых менее плотных местах точно изнутри освещает занавес туч. Часа через два проглядывает из разорванных облаков синева. Брызнули лучи солнца, и стало жарко. Поднимаемся на перевал. Солнце жжёт. Нельзя притронуться к коже седла или ложу карабина. Лучи обжигают лицо, а на земле снег. В этих условиях, когда снег отражает солнечный свет, - особенно жарко. Слепит глаза, и приходится одеть солнечные очки, иначе возможна временная слепота.

Тангла, точно фатой, покрыта прозрачными облаками. Проходим полуперевал по середине горного склона. Тропинка под снегом, и лошади то и дело попадают в довольно глубокие ямы с водой. В долине, в которой пасутся, разгребая снег, тысячи куланов, - останавливаемся лагерем. Градусник показывает -21° С. Сегодняшний переход был тяжёл. Одышка и особое сонливое состояние охватывает большинство людей.

Вечером Н.К.Р. говорит, что духовная работа должна сочетаться с работой в физическом плане на общую пользу. Иначе получится однобокое достижение, развивающее дух человека односторонне.

30.IX.
Поднимаемся под мелким моросящим дождём. Рассветает, но солнце заслонено густыми облаками точно порохового дыма на былых полях сражения. После вчерашнего дня в караване много больных, горная болезнь сказывается на монголах всё резче.

Ночью было холодно, и ручьи стянуты льдом. К полудню погода проясняется, и греет солнце. Большинство людей тоже защитило глаза. У них со лба спускаются на глаза занавески из якового волоса. Подымается ветер, скрывается солнце, и начинается дождь. Идём постепенными подъёмами. Дорога трудная, по кочковатому, частью покрытому снегом лугу. Лошади идут с отвисшими губами и оскаленными зубами.

И это признак их большой усталости, возбуждающий в нас тревогу. Местность полна стадами диких яков, куланов и газелей.

Входим в полосу тумана, в нескольких шагах ничего не видно, и проводник признаётся, что потерял дорогу и сбился с пути.

Н.К.Р. высылает разведку. Останавливаемся сначала до выяснения пути, а потом и совсем. Подходят верблюды, и на берегу реки разбивается лагерь. Чёрно-зелёными струями бежит поток среди белых берегов. С разведки возвращается Кончок и сообщает, что перевал, по которому надо идти, завален снегом, но подошедший туземец объясняет, что никакого снега на перевале, которого не существует, нет, и говорит, что, сбившись с дороги, мы несколько километров прошли по неверному направлению. Солнце Тибета горячо, и население его отчасти напоминает тарасконцев; не ложь, может быть, но несомненные преувеличения. На Кончоке уже много раз можно было проверить эту огненность воображения, которая иногда рисует то, чего на самом деле нет. Подошедший тибетец - в полушубке, спущенном с голого плеча. Ноги его в красных сапогах обнажены на колене, как у шотландских горцев. За поясом меч с изящными серебряными украшениями на ножнах. Непокрытая голова, а на носу портящие всё впечатление - европейские синие очки. Через этого же тибетца выясняется, что за горой стоит много тибетских солдат. Сколько же? 'У-у-у, много-много. Три, четыре... может быть, десять тысяч'. Последнее сообщение производит большое действие на монголов и особенно бурят, которые за последнее время не являются образцом дисциплины. Из-за финансовых соображений они всячески стараются оттянуть наш приход в Нагчу, где все туземные слуги каравана должны быть сменены тибетцами. Каждый же день - лишний доллар... и они всячески тормозят движение. Близкое наличие военной власти и начальства заставляет их призадуматься. 'Вы не боитесь солдат?' - спрашивают они нашего главного переводчика Ю.Н. - 'Нет? Ну, а мы их боимся'. Надо сказать, что положение было так остро, что ожидалось даже неповиновение и нежелание седлать верблюдов... Теперь всё как рукой сняло.

Два верблюда и мул остаются и разбираются местными жителями.
Так как мы прошли по неправильной дороге, то приходится вернуться назад. Переходим опять реку, переваливаем гряду низких холмов и входим в долину, которую обступил амфитеатр гор. По миниатюрным фигурам людей и животных, идущих в стороне от нашей конной партии, можно судить о протяжении пространств и величине гор.

Издали появляются два тибетских вершника. Ю.Н. и я едем к ним расспросить о дороге. За несколько сот шагов всадники спешиваются. Осторожность или приготовление к бою? Но оказывается, это третье. Знак уважения и боязни. Языки высунуты до отказа. Родная речь сразу успокаивает тибетцев. Тип их совершенно арийский с орлиными тонкими носами. Оружия нет, тёмные шубы и цветные сапоги. Лошади маленькие и невзрачные. Из их слов выясняется, что сбившись с пути и сделав крюк, мы тем самым миновали пост регулярной пехоты, высланной сюда из Нагчу.
Это и к лучшему. Приятнее иметь дело с генералом в Нагчу, нежели с сержантом на дороге. Спрашиваем, много ли войск за горой. - 'Да, сотни, много сотен...' Прощаемся с тибетцами и возвращаемся к каравану. Опять печёт знойное солнце, а под ногами хрустит снег. Для настоящей зимы рано - но высота, а по карте она не меньше 16.700 футов, дает себя чувствовать.
Воздух резкий и очень холодный. Когда идёшь против солнца, на лице впечатление близкого костра, а со спины - мороз. По пути встречаем того знакомого тибетца в синих очках. Он, оказывается, приказчик богатого купца из Нагчу и распоряжается пастьбой громадного стада домашних яков, которое мы проезжаем. Идём по реке с незначительными холмами по сторонам и перевалом, вырисовывающимся вдали. После шести часов перехода становимся на отдых. В 5 часов вечера идёт снег, но солнце знойно даже из-за туч. И вода в реке почти тёплая. Смотрю на градусник: --7 град. С.

1.Х.
Ночью крик и шум голосов. Оказывается, верблюд обрушился на палатку доктора. В шесть часов утра - 6° С.

К выходу каравана все появляются, одетые по-зимнему. Н.К.Р. в американской брезентовой шубе, тёплых фильцевых сапогах и шапке, напоминающей шлем с меховыми наушниками. Я в авиаторской шапке, шубе и очень тёплых фильцевых сапогах. Винтовка, револьвер и бинокль дополняют наряд. Это одежда и вооружение большинства. С солнечными или снеговыми очками мы не расстаемся.

Всходит солнце, и под его лучами облака окрашиваются в целую симфонию красок. Уходя, опять оставляем верблюда и двух мулов.

2.Х.
Утром туман, вроде лондонского фога, и довольно тепло. Солнце проглядывает из него, как металлический диск. Как призрачное шествие, выплывает наш караван из мглы. Идём большим трактом паломников от Кукунора на Лхасу, но он абсолютно пуст, хотя судя по описаниям - это самая пора паломничества. Везде безлюдье, и нас окружает степь. Туман ещё очень силён, и вот на нём появляется нечто странное: как бы белая радуга на сером фоне. Через час - сразу проясняется небо. С боков подступают к дороге горы, и образуется узкий проход, по которому мы несколько раз поворачиваем и наконец выходим к реке. По ней плывёт так называемое сало - полулед, полуснег. Скалы обросли зелёным мхом. Тропу пересекают характерные медвежьи следы. Взбираемся на крутой подъём, оставляя за собой обо, и всходим на перевал Тангла, очень длинный, километров в 25. Несколько тибетцев, взятых в помощь проводнику-монголу, просят громко не произносить названия прохода, чтобы незаметно пройти через владения здешнего духа гор, необычайно свирепого и придирчивого. Но несмотря на эту предосторожность, дух заметил наш караван. Поднялся ветер, режущий льдом. В горах завыло, застонало... и стало не до того, чтобы любоваться двумя альпийскими озёрами и грядой снеговых гор.

С трудом ставим лагерь на самом перевале. По ветру хлопают полотнищами палатки, и вырывает верёвки из рук. И теперь, когда я, сидя на своей походной постели записываю эти строки, ветер рвёт мою палатку, расшатывает её остов, и со звуком пистолетного выстрела лопаются две верёвки. Через час буря стихает. Из окна виднеется горная цепь такой воздушности, таких нежных тонов, благодаря редкому воздуху и снежному покрову, лиловеющему на склонах хребта. Над ним стоит точно флотилия облаков, а выше - это удивительное голубое небо. Уже так холодно, что мы не снимаем в палатках шуб.

Вечером Н.К.Р. говорит, что при работе космических масштабов следует быть всегда готовым ко всякой работе и к неустанным передвижениям. А духом следует подняться взлётом и, оставшись на этой высоте, - овладеть землёй.

3.Х.
Ночью довольно сильное колебание почвы. Утром любуемся точно медно-красным восходом. Постепенно его цвет переходит в медно-оранжевый, потом в палевый, и озаряются белые горы с чёрными скалами... Загораются блеском ледяные поля Тангла... и всё опять гаснет. Солнце зашло за тучи.

За рекой, текущей по пути нашего движения, чёрные тибетские палатки - может быть военный пост, может быть аил. Высыпает народ и долго смотрит вслед невиданному каравану чужестранцев. Идём к девятиглавой горной системе. По словам проводников, там живут двадцать два духа, и самый маленький из них лютее нежели гений прохода Тангла. Погода солнечная, относительно тепло и сухо. Совсем близко горы. Под ними луг и тёмно-синяя река с ледяной корой у берегов. Две красивые чёрные цапли неторопливо гуляют по оранжево-жёлтому песку. Идём, идём, но расстояния обманчивы, так же далеко горы, как были. Наконец, входим в проход между ними. На южной стороне скатов снега нет. Поднимаемся почти до 18.000 футов; одышка страшная. Ударил плетью лошадь, и кажется... вот-вот лопнет сердце. На пути много разрушающихся гор с остатками как бы скалистых остовов. Долина засыпана скатившимися в неё камнями, и животным трудно идти. Это один из самых томительных переходов. Наконец, показывается длинный обо, сложенный из тысяч каменьев. На нём обрывки молитвенных флагов и разноцветных лент, трепещущих в ветре.

Ламы возжигают курения стихийным духам и бормочут молитвы. Спуска ещё нет. Впереди опять горы и долина на высоте перевала, мрачная, пустынная. Встречаем двух тибетцев. Они гонят гружёных яков. Одного чёрного, другого... голубого. Хоть не часто - но эта странная масть встречается среди домашних яков. Дикие же - все угольно-чёрные. Каждый туземец вооружён кремневым ружьём и мечом. Проходим узкий коридор и после девяти часов утомительного пути ставим на берегу ручья лагерь.

Потери сегодняшнего дня - лошадь, мул и верблюд.
Вечером разговор касается общины. Идеал её подобен прекрасному цветку лилии, нежному и благоухающему, - принесённому с неба как дар земле. Но какова судьба всех идеалов? Так говорит Н.К.Р.

4.Х.
Обычные пейзажи. Дорога идёт по реке. Кругом обрывистые горы, снежные, с глубокими трещинами. Понемногу снижаемся по спуску. Из-за камня выезжает несколько всадников. Все они вооружены многозарядными ружьями старой системы, некоторые с длинными пиками, острия которых зловеще поблескивают на солнце. Это люди милиции, идущие занимать пост у прохода Кукушили. Удивительно удачно прошла наша экспедиция. Опоздай мы немного, какая была бы сложная процедура переговоров для получения пропуска. Теперь же мы прошли без всяких задержек. Видно, что лхасское правительство создает целую сеть кордонов для охраны путей во внутренний Тибет. Н.К.Р. предполагает, что это связано с приходом в Лхасу 'искателей с севера'. Несколько минут дружелюбной беседы с начальником воинов, который подтверждает предположение об охране путей и говорит, что таких отрядов отправлено много, - и мы расходимся в разные стороны. Выясняется также, что Нагчу в четырёх хороших переходах от нашей вчерашней стоянки.

Начинается спуск. На повороте натыкаемся на стадо домашних яков во много сотен голов. А на горе с головокружительным обрывом - их дикие родичи. На этой высоте громадные животные кажутся величиной с муху. Из скалы течёт горячий источник, чуть подёрнутый паром, и впадает в реку.
Собаки ложатся в тёплую воду. Проходим брод, а из-за скал выскакивают всадники и, остановившись в неподвижности изваяний, долго смотрят на проходящий караван. Вид у них довольно мрачный, и по приказанию Н.К.Р. некоторое количество наших всадников концентрируется на противоположном берегу против группы тибетцев и остаётся в таком положении, пока не проходит последний верблюд. Как у тех, так и у наших - снятые ружья на передней луке седла.

Следует сказать, что у встречавшихся нам тибетцев лошади недурны, но очень малы. Хорошие ноги, красивые шеи и породистые головы.
Сегодня переход невелик, и в час дня становимся лагерем, над которым парит большой орёл. После обеда с Н.К.Р. и доктором идём смотреть то место, где, по словам Кончока, должны быть ещё горячие ключи. И надо сказать, что хотя я с трудом дошёл до них из-за одышки, но не пожалел затраченного на прогулку труда. Быстрая река течёт мимо обрывистых берегов, высоких, созданных из отвесов-обрывов горы. Сначала берегом доходим до оригинальных губчатых скал, образующих полуоткрытый грот. В нём бассейн, соединённый с рекой, со дна которого поднимаются пузыри. Каменное дно бассейна точно пробито, и внизу образуется второй водяной резервуар. Там вода от верхнего освещения совсем голубая, а в ней ходят, чуть шевеля мохнатыми плавниками, тупомордые большие рыбы. А дальше по берегам реки со всех сторон бурлят кипящие гейзеры. Одни клокочут, как вскипевший котел, другие выбрасывают воду узкими струями фонтанов. Вода реки всех оттенков; от зелёного, как в озёрах Швейцарии, до цвета аквамарина, связанных бирюзовым, тёмно-зелёным и ярко-голубым. Трудно описать красоту этой картины природы, самой замечательной, которую я только видел в этом путешествии.

Над тем местом, где мы стоим с Н.К.Р., - скалы. Будто парапет разрушенного рыцарского замка, даже с намеченными природой ступенями лестниц. А на малодоступном утёсе благочестивая рука водрузила тёмный полированный камень с изящной вязью букв 'Ом мани падме хум', что в переводе значит: 'О Ты, драгоценность в лотосе'.

Вечером говорим с Н.К.Р. об учениках. Ученик, говорит Н.К.Р., должен стремиться почувствовать вполне божественность жизни и необходимость помогать всем существам. Он должен быть всегда готов идти туда, куда его пошлёт Учитель; и потому в Индии он называется бездомным. Одиночество и отсутствие дома на земле - таков один из признаков ученика.

5.Х.
Разгорается отсвет зари на западе, и небо принимает золотистый оттенок. Точно отрезанная, освещается верхняя часть горы. Потом противоположный берег реки принимает на себя первый луч солнца, скользящий по её серебристой поверхности.

В 7 часов утра двигаемся в путь. Идём через область гейзеров. Встречаются и недействующие жерла. Сегодня фонтаны бьют выше, и пары стелются в тихом воздухе над рекой. Но ни вчерашнего освещения, ни цвета воды ещё нет. Солнце поднялось недостаточно высоко. Тишина, и в ней лениво плещется река. Вершины гор в снегу и алмазами блестят на солнце.
Переходим приток реки и поднимаемся на отвес, по которому вьётся наша тропа. Маленькая птичка, раза в три меньше воробья, деловито порхает вокруг каравана. Горы постепенно снижаются в холмы, которые сближаются между собой. Идём перекатами, постоянно снижаясь вдоль многоводной красивой реки Су-Зап-Чу. За рекой на одной с нами высоте движется всадник. Он на прекрасной серой лошади и с ружьём за плечами. Сначала дорога хороша, но потом становится каменистой, что плохо для большинства наших раскованных лошадей. К полудню тракт оживляется.

Проходят несколько караванов яков. На маленьких деревянных сёдлах небольшие грузы - мешки ячменя. Становимся лагерем на обрыве, тылом к реке.

Приезжают два тибетца, предоставив третьему гнать по дороге яков. Оба вооружены русскими ружьями Бердана, с прекрасными светлого дерева ложами лхасской работы. Из вежливости тибетцы оставляют оружие у входа в палатку, в которую их приглашают, вынув предварительно затворы. Потом появляется из-за горы туземец с одним только мечом. Где мог я видеть это лицо? Сразу поражает оно, обрамлённое длинными пушистыми волосами, сходством с лицами французских портретов XVII-XVIII веков.

Правильные черты, тонкий точёный нос, маленькие усы и крошечная эспаньолка. Для придворного христианнейшего короля Людовика XIV черты недостаточно аристократичны, для корсара этих времён недостаточно грубы. Тибетец улыбнулся, и его лукавая усмешка дала точное определение.
Вместо полушубка - синий кафтан мушкетёра... и вот воплощённый д"Артаньян, как он мне всегда представлялся.

С пастбищ доносится лай сторожевых псов. За горами несколько аилов.
Н.К.Р. говорит о буддизме. Будда, говорит он, нашёл путь в сердца людей не путём чудес, но практическим учением улучшения жизни каждого дня и личным примером великого сотрудничества. Он строго запрещал своим ученикам обнаруживать их оккультные способности перед теми, кто незнаком с принципами, заложенными в них.

6.Х.
Опять спускаемся террасами вдоль реки. Потом переходим её вброд, что возможно только благодаря сухой осени, иначе каждая речонка превратилась бы в опасный, трудно проходимый поток. Наблюдаем много птиц, и хищных, и обыкновенных. Чёрные белоголовые орлы, беркуты и ястребы всех пород. Особенно красив громадный орёл, сидящий на камне и спокойно взирающий на караван. Но самая интересная птица - ворон. То важный и медлительный, то бочком скачущий к чужой добыче, то смешно бегущий вперевалку. Сколько ужимок и увёрток, чтобы выхватить из-под самой морды собаки лакомый кусок. Он малобоязлив и должен быть очень забавен в приручённом состоянии. К моим наблюдениям Н.К.Р. прибавляет, что когда ворон неотступно клюёт спины животных и заклёвывает их насмерть, - тогда он уже страшен. Попадаются чёрные клушицы с ярко-красными клювами и лапами и несколько разновидностей воробьиных пород.

Солнце греет - сегодня опять не холодный день. Идём по долине реки, окаймлённой холмами красного песчаника с покровом жёлто-зелёной травы.
Впереди виднеются фигуры тибетцев. Несколько человек построилось около дороги и, видимо, ожидают нашего подхода. Едущий впереди Ю.Н. вступает с ними в переговоры. Это пост милиции. Старший милиционер и при нём несколько подростков. Все, как, впрочем, и до сих пор виденные нами туземцы, - неописуемо грязны. Оружия, кроме пары плохих мечей, у них нет. Это представители племени хор. У них два резко разграниченных типа лиц.
Классически правильный и грубо расплывчатый. Арийский и монгольский.

Очень красив молодой человек с задумчивым лицом. Он точно отсутствует, и красивые глаза грустны. Он рассеянно вертит в руках сломанный рог антилопы. Слой грязи покрывает лицо и руки. Остальные пожирают глазами невиданных чужеземцев. Костюмы милиционеров нисколько не отличаются от уже виденных нами, за исключением остроконечной шляпы одного из них - совершенно такой, как их носили щёголи XIII века во Франции. От старшего узнаём, что в двух переходах отсюда находится ставка тибетского генерала, начальника всех вооружённых сил государства на востоке. С ним сто солдат. Письмо губернатору Нагчу уже несколько дней тому назад прошло через этот пост. Здесь же узнаём, что идущим впереди нас европейцам предложено, пройдя земли племени кам, повернуть на Синин. Дальше их не пропускают.

Двигаемся дальше. Поднимаемся на высокий перевал, за которым в котловине синеет озеро. Равнина широка. На юго-западе виднеется невысокая гряда гор. В степи дикие козы, гуляющие без всякой боязни между чёрными палатками тибетцев. Ближе к горам пасутся стада домашних яков.
Около часа дня останавливаемся. Местность называется Шингди.

7.Х.
Сегодня днёвка. Во-первых, нами получено сообщение, что в лагерь едут чиновники, а во-вторых - лошади сильно утомлены и им надо дать отдых. Н.К.Р. думает прикупить местных лошадей.

День выдался прекрасный, тепло, как в августе. Утром, не вставая с постели, слежу, как солнце заливает тёплым розовым светом зелёную ткань моей палатки. Пьём чай в столовом шатре, и в него просовывается голова тибетца. Его приглашают войти и дают кружку чая. На нём серый кафтан с белой барашковой оторочкой и красные сапоги с чёрными квадратами, в которые заправлены чёрные шаровары.

Кафтан высоко подобран красным поясом, и рукава с прорезями свешиваются до самой земли. Подкафтанье тёмно-синее, узко обхватывающее руки. Меч в тиснёных медных ножнах снабжён кистью вроде темляка; на ремне опускается из-под пояса узкий длинный кинжал с рукоятью, осыпанной бирюзой. Острые черты худощавого лица со спускающимися по бокам косами. Движения кошачьи, быстрые. На голове волчья шапка с цветным верхом. За ним появляется присланный от генерала офицер. Он в 'штатском' и фетровой европейской шляпе. Лошадь поседлана английским седлом. Начинается деловой разговор...

В лагере появляются туземцы. Среди них и наш вчерашний мечтатель. Видно, что он оделся сегодня в своё лучшее платье. Лисья шапка с чем-то вроде кисти, свешивающейся назад. На груди, на тёмно-синем кафтане на одно плечо - серебряный ковчег с кораллами, за поясом меч. А лицо густо смазано смесью крови и жира с красными кружками на месте румянца на щеках. Вид получается довольно зловещий. Приходит и подросток со вчерашнего поста. Он одет щеголевато, по-тибетски, конечно, и за поясом у него меч, вдвое длиннее, нежели он сам. Видно - это балованный ребёнок не бедной семьи. Гости сначала настроены будто недружелюбно, но осмотрев всё, что им интересно, и получив безделушки, начинают улыбаться. Лёд сломан. В то же время в палатке Чимпы, куда перешли представители власти, Ю.Н. ведёт переговоры о нашем дальнейшем продвижении вперёд.

Наши козыри - письмо к Его Святейшеству Далай-Ламе, наличие в караване казённого груза и... соответствующее количество долларов, завёрнутых в хадаки.

Приходят в лагерь старики. Многоопытные, лукавые - и выпрашивают всё, что только им ни попадается на глаза. На кухне они сейчас же приспосабливаются к каким-то остаткам и жадно едят их. Потом опять ходят по лагерю и, получив что-нибудь, высовывают в благодарность языки.
Впрочем, им дают немного - и они скоро исчезают. Приезжают таможенные чиновники, и начинается осмотр вещей. Это длинная процедура, и осматривается всё. Открывается каждая коробочка, с интересом рассматривается каждая мелочь. Впечатление производит ящик с танками - буддийскими церковными знамёнами, с изображениями Будды и предметами богослужения. 'Это Ваш лучший паспорт', - говорит один из чиновников, обращаясь к Ю.Н. У этого чиновника довольно симпатичное лицо - немного китайского типа. Одет во всё тёмное, а в ухе длинная серьга-кулон - оправленная в золото бирюза с подбоем из красной эмали. Серьга обычно является отличием ранга. На халат накинута шуба, на ногах зелёные сапоги.

Ещё продолжается осмотр - но я иду к себе в палатку. Туда же появляется маленький тибетец с большим мечом. Он внимательно рассматривает все вещи, а потом показывает мне мыло и помаду скверной европейской фабрикации, которые он как драгоценность носит с собой в тряпке за пазухой. Выкурив несколько миниатюрных трубок табаку, он, умильно и чистосердечно глядя на меня своими большими, ещё детскими глазами, начинает выпрашивать уже начатую тетрадь дневника, лежащую на столе, и уже тянется за ней. Я энергично отбираю её и предлагаю взамен четыре бланка визитных карточек. Тибетец в восторге, и я выпроваживаю уже начинающего надоедать дикаря. Он уходит, и я за ним, застегнув предварительно палатку, так как бродящие по лагерю тибетцы заглядывают в каждую, как это делалось бы в европейском музее по отношению к палатке Наполеона, Вашингтона или Шаляпина. Смотрю вокруг себя. Как всё необычно. Странные тёмные лица, своеобразные одежды и чужой непонятный говор. Подумать, что мы в Тибете - даже как-то не верится.

Вечером Н.К.Р. говорит: 'До чего разнится народ не цивилизованный от другого, уже изведавшего её плоды. У первого какая-то природная вежливость и природный такт, какое-то умение держать себя с достоинством, тогда как у второго всегда какая-то грубость и распущенность, а вместо подчас красивого национального костюма - жокейка, пиджачная тройка и руки в карманы. При этом какая-то разухабистость и известная наглость'.

К вечеру прибывает пост охраны, поставленный, как нам объясняют, чтобы сторожить наших животных. Тибетцы разбивают чёрную палатку и разводят костёр из аргала, у которого греются, сев тесным кружком.

8.Х.
Стоим на месте в ожидании разрешения тибетского генерала - следовать дальше. За обедом делимся впечатлениями.
Интересна версия Н.К.Р. о том, что тибетцы, потеснённые со своих мест китайцами, и были готами, двинувшимися когда-то в Европу. Поражают черты лиц тибетцев, такие похожие на облик романских народов. Интересна подробность, что в одном из иезуитских сообщений о Тибете указывается, что Лхаса некогда именовалась Готой. В тибетцах чувствуется и некоторая воинственность, связывающая их с готами - завоевателями Европы.

По словам туземцев, недалеко от нас на юг стоит европейский лагерь. В нём будто бы американец, два немца и японец. Н.К.Р. не исключает возможности, что это партия антикваров, подобная тем, которые приезжали в Синин в 1924 году и, подкупив китайцев, выкрали через них самые старинные и драгоценные изображения богов из храмов Дунхана. Тщательно запаковав, вывезли они свою добычу на многих подводах в Ланьчжоу и, через Шанхай, - в Европу.

Вечером приезжает от генерала офицер с предложением следовать в его ставку. Это типы, в которых что-то общее с офицерами времён Тилли и Валленштейна. Фетровые шляпы на длинных волосах дополняют схожесть их лиц с изображениями времён XVII века. Они в красных кафтанах, с мечами и на маленьких белых лошадках.

9.Х.
Холодная ночь и холодное утро. Журавли курлыканьем встречают солнечный восход. Уже в 7 часов утра мы в пути, сопровождаемые присланными офицерами. Ввиду нашего нахождения на государственной территории и такого солидного сопровождения - мы снимаем оружие и идём налегке, имея при себе только револьверы. Поднимаемся на короткий, но крутой подъём с аллеей обо. Над нами пролетают сотни уток, гусей и удивительно красивых диких лебедей. В стороне от тропы расположился на отдых тибетский караван. У костров сидят погонщики яков, а поодаль лежат яки и пережёвывают жвачку. Собаки неистово лают. Перед глазами проходит фильм холмов, озёр, равнин. Везде пасётся домашний скот. Диких животных больше не видно. Издали показываются чёрные палатки со снующими вокруг них людьми. Проходим через стадо яков, и странно выглядят коровы с точно куртизованными лошадиными хвостами. Морды яков - поразительно тупого и глупого вида. Дальше стадо коз с прекрасным длинным руном - знаменитых тибетских коз. Палатки уже у самой тропы, и их можно разглядеть поближе. Чёрный цвет полотнищ в сочетании с белыми молитвенными флагами, нанизанными на верёвки, протянутые по шестам, придаёт тибетским жилищам какой-то траурный вид. Сами палатки с плоскими крышами издали напоминают гробы. У одной из них толпа народа.
От дальнего аила нам наперерез скачут всадники, и двое впереди - в европейских шляпах. Значит - должностные лица. Машут руками: 'Стой'.
Подскакав, перегораживают лошадьми дорогу. Лица не внушают доверия.
Подъезжают наши офицеры, и следует короткий разговор. Лица подъехавших проясняются, и на них появляются улыбки. Они думали, что у иноземцев нет пропуска.

Идём дальше. Дорога ужасна. Или тропинка по кочкам, или без неё - прямо по щебню и острым камням. Но у лошадей тонкий расчёт, и им не следует мешать поводом.

Тропами идёт между большими камнями зигзагообразный подъём. Навстречу показывается всадник с двумя вооружёнными, вероятно, слугами. Через плечо красная лента. При виде Н.К.Р. он улыбается, приветствует рукой и произносит 'салям'. 'Это близость Индии', - говорит мне Н.К.Р., около которого я еду.

С вершины горы открывается вид на глубокую котловину. Мы на историческом месте. Это проход Бумза, последний, который удалось пройти Пржевальскому. Под ним он был остановлен - и повернул назад.
В котловине, за поворотом, как говорят офицеры, - раскинута ставка генерала. Мы едем, разговаривая с Ю.Н. Вдруг он заметно бледнеет и покачивается в седле. Я успеваю подхватить его. Подъехавшие монголы бережно кладут Ю.Н. на землю. Доктор склоняется над больным. Пульс слаб, сердце еле бьётся. Это острый приступ горной болезни, и доктор даёт самые сильные средства. Я улавливаю, как он озабоченно покачивает головой. В нескольких саженях позади - такой же припадок с бурятом, ламой Малоновым. Спереди приходит сообщение, что Е.И. тоже чувствует себя плохо. Самое скверное состояние у Ю.Н. Ему оттирают похолодевшие конечности, и он в состоянии полузабытья. Караван уже спустился вниз и разбиты палатки, когда Ю.Н. бережно сводят вниз и кладут в уже приготовлённую постель. Ввиду болезни нашего переводчика и слабости многих других членов экспедиции - свидание с генералом откладывается.
В лагере появляется толпа местных жителей. Между ними одна сравнительно красивая женщина - похожая на индианку. Остальные представительницы прекрасного пола ужасны. Особенно одна - сущая дьяволица, недалёкая обличьем от шекспировской ведьмы. В довершение всего, лица женщин размазаны свежей кровью. Лоб и нос естественного цвета, а с висков на щёки спускаются симметричные рисунки, соединяющиеся на подбородке. В необычайно сальных причёсках кораллы и бирюза. В косы как мужчин, так и женщин - вплетены эти камни. У последних они в браслетах и в широких полотенцах, спускающихся по спине, и перемежаются с серебряными монетами. Следует отметить, что в области вкуса монголы стоят выше тибетцев, в смысле же грязи последние побивают рекорд.

10.Х.
Выяснились титулы и ранг генерала. Имя его Кап-шо-па, а должность хорчичаб, то есть верховный комиссар области хоров, совмещающий в себе и командование всеми войсками, расположенными на востоке Тибета. Он принадлежит к старому княжескому роду, резиденция которого около Гиангцзе.

Сегодняшний день искупает по своему интересу многие трудности нашего далёкого путешествия. Но с утра - он начинается очень печально. С вечера Н.К.Р. получил приглашение от генерала пожаловать к нему в ставку. 'Но только, пожалуйста, пораньше', - предупредил нас начальник уезда, присланный с приглашением. Последнее, как потом выяснилось, исходило уже исключительно от усердия чиновника.

Около 10 часов утра наша кавалькада направилась к ставке хорчичаба. Впереди Ламаджан с флагом на копье, потом Н.К.Р., а за ним Ю.Н. и я. Нас сопровождают торгоуты. По обычаю, мы без оружия, дабы показать доверие и не оскорбить хозяина. В последнюю минуту ввиду нездоровья Ю.Н. - Н.К.Р. просит доктора присоединиться к нам. Оказывается, ставка не так близко, как казалось, - километров 8 по убийственной кочковатой местности без тропы. На полдороги Ю.Н. опять чувствует себя дурно. Его снимают с лошади и кладут на землю. Он в полуобмороке. Ампула с камфарой сразу улучшает положение больного. Подъезжает тибетский чиновник из ставки. Ему объясняют, что Н.К.Р. поедет к генералу и, не имея возможности говорить с хорчичабом без Ю.Н., который не может ехать дальше, - передав хадак, вернётся обратно и просит, чтобы для переговоров были высланы в наш лагерь доверенные офицеры. Садимся на лошадей. Опять впереди флаг, потом Н.К.Р. со мной и торгоут позади. Не доезжаем шагов трёхсот до ставки, около которой на мачте развевается большой флаг, - нас знаками просят слезть. После этого начинается невероятная путаница. Ни мы не понимаем тибетцев - ни они нас. Так стоим мы с Н.К.Р. на луговой кочке, а вокруг тесным кольцом обступили нас жители аила, около которого расположена ставка. Несмотря на открытое небо - становится трудно дышать от тяжёлого, дурно пахнущего воздуха, заражённого толпой.
Особенно это тяжко нам, так привыкшим к идеально чистому воздуху пустынь. Подходят какие-то чины, судя по серьгам в ушах. Что-то объясняют, о чём-то говорят. И мы стараемся объяснить им, что не хотим ждать и, передав хадак, желаем вернуться обратно к себе. Нам отвечают недоумевающие взгляды. Н.К.Р. хочет подойти к лошадям - но нас не пускают, вежливо, но категорично загораживая дорогу. В довершение всего приносят часы и начинается счёт на пальцах. По этому счёту выходит, что генерал примет нас в 5 - тогда как теперь только около одиннадцати. Видно, что Н.К.Р. немного раздражён происходящим, но замечает, что единственное наше оружие - спокойствие и терпение. И действительно - что можем мы сделать без языка. Как объяснить, что мы хотим уехать и приехать на другой день? Приносят какие-то круглые подушки и просят на них сесть.
Чиновники уходят. Опять сдвигается вокруг толпа, уже немного привыкшая к нам. Видно, что делаются какие-то замечания по нашему адресу. Всё это утомительно и совершенно невыносимо.

Так проходит чуть ли не полтора часа. Наконец, подходит солдат в хаки с толстой косой из-под какого-то странного головного убора. Опять пробую объяснить и ему, что мы хотим видеть генерала или уехать. Выслушав, он раздвигает толпу и просит идти за ним. Подходят и чиновники. Наш флаг свёрнут. Тибетцы знаками просят развернуть его. У входа в ставку поставлены часовые и, надо сказать, довольно печального вида. Недружно вскидывают они свои ружья и делают при нашем приближении какой-то ружейный приём. На мачте громадный флаг. Из середины его расходятся вверх синие и красные лучи, а нижняя часть не то размалёвана облаками, не то цветами. Мачту, а может быть, просто длинное древко - венчает железный трезубец, согнувшийся набок. Народ густыми шпалерами теснится по пути, по которому идём мы с Н.К.Р. в предшествии нашего флага. Н.К.Р. распоряжается его оставить около генеральского знамени. Входим в небольшой, чисто выметенный дворик, обложенный довольно высокими стенками из дёрна. В его глубине большая палатка, и в её полутьме виднеется что-то яркое - чего нельзя разобрать. Сопровождающие чиновники просят Н.К.Р. войти. За ним вхожу я, и с яркого солнца только вижу что-то жёлтое на возвышении. Глаза привыкают к полутьме, и из жёлтого вырисовывается кланяющаяся голова и рука, указывающая на тахту. Н.К.Р. отвечает на поклон. Его примеру следую и я. Потом мы садимся. Внутренность палатки велика и просторна. Одну её треть занимает возвышение, на которое опускается до тех пор стоявший молодой человек в шёлковом жёлтом халате - очевидно, хорчичаб. Бледное, слегка косоглазое лицо, опушенное усами и бородкой, азиатские глаза без ресниц и благожелательная улыбка на полных губах. Халат тиснён цветами. Из-под него виден голубого шёлка кафтан, подбитый тонким белым мехом. На голове мандаринская китайская шляпа, круглая, чёрная, со сверкающим над ней рубинами крестом - знаком Акдорже, составленным из пяти кругов-орнаментов.

На всём окружающем, начиная с костюма генерала, печать ещё недавно ушедшего Китая. Мы сидим с правой руки генерала, с левой на таком же диване три неподвижные фигуры. Это ближайшие помощники тибетского сановника. Три военных майора. Два помоложе, один пожилой, хмурый и замкнутый в чертах хитрого лица. Все три в шёлковых курмах, надетых на такие же кафтаны. Курмы голубая, вишнёвая и коричневая. Шапки у всех того же покроя, как у генерала, но только с парчовым верхом и шариками, обозначающими ранг. Бирюзовыми и нефритовыми, оправленными в золото.
Каждый - образчик тонкого ювелирного искусства. Под шапками майоров дамские причёски, собранные вперёд и завершённые сверкающими камнями - рубинами и бирюзой. У одного на руке прекрасное кольцо.
Бриллиант и рубин. Сапоги у всех китайские из парчи. Здесь сохранились, как видно, яркие костюмы былого Китая, составляющие резкий контраст между служилой знатью и населением страны, носящим одежды совсем другого покроя. На возвышении, на котором сидит генерал, набросаны ковры, валики и подушки. Самое сиденье покрыто тигровой шкурой, а дальше брошена шкура снегового леопарда. С правой руки маленький алтарь. Под божественными изображениями в чехлах стоят жертвенные приношения в серебряных чашах с водой и рисом. Ниже - ряд зажжённых лампад. За генералом лакированный ковчег, обёрнутый в шёлк, на поставце. Ковчег обвязан хадаком и, очевидно, содержит какие-то реликвии или грамоты. К главному столбу палатки ремнями прикреплено знамя, свёрнутое и завёрнутое в кисею. Навершие - трезубец, а на яблоке - двуликий янус. Это тёмная бронза превосходной работы. Это знамя олицетворяет полномочия генерала как верховного комиссара и командующего войсками. У знамени меч, весь в серебре, с рукоятью, усыпанной драгоценными камнями.

Боковые диваны тоже в коврах - но неважного достоинства. На полу разостланы чистые белые кошмы. Над сиденьем генерала балдахин, поддержанный копьями с бунчуками из красных, крашеных конских хвостов. Ящики, поставцы, низкий письменный стол с прибором и плохими томпаковыми часами на нём - всё носит на себе отзвук китайщины, дух которой ещё остался в Тибете.

Н.К.Р. передаёт хадак. Следует несколько улыбок и вопрос, который для нас непонятен... и воцаряется молчание. Наш флаг, оставленный из такта при знамени, - вносится во двор. Офицеры на противоположном диване нас внимательно рассматривают, а хорчичаб благожелательно улыбается.
Стены двора усеяны лохматыми черноволосыми головами любопытных.
Начинается объяснение жестами. Болезнь Ю.Н., высота гор, тяжесть дыхания. Генерал сочувственно улыбается. Майоры неподвижны как статуи. Положение, из-за невозможности объясниться, становится неприятным, а выхода из него не предвидится.

На дворе среди слуг происходит какое-то движение. В палатку вносят скамейку и покрывают её коврами. Входит Портнягин и сообщает, что Е.И., Ю.Н. и доктор едут сюда и уже близко. Значит, Ю.Н. стало лучше. И мы с Н.К.Р. облегчённо вздыхаем. Приятно выйти из положения немых. Майоры выходят на двор и подходят к стенке, с которой исчезают лохматые головы.
Офицеры по очереди смотрят в дрянной бинокль. Они священнодействуют. Останавливаются у ворот всадники, и в палатку входит Е.И. За ней остальные. Ю.Н. обращается с приветствием к генералу по-тибетски, и последний как бы не верит ушам, слыша родную речь в устах европейца.
Брови его малоподвижного лица удивлённо поднимаются, и... начинается оживлённая беседа. Тем временем слуги разносят угощение. Солёный, жирный, как бульон, чай прекрасного вкуса, сбитый с маслом, сушёные фрукты, какие-то печенья и сладости, среди которых первое место занимает сахар.

Один из приближённых генерала узнаёт Н.К.Р. и Е.И. - он их видел в Дарджилинге, где о них шла слава, как о людях, так хорошо понимающих буддизм и благожелательно относящихся к тибетцам и ламам. Это сведение удваивает любезности хозяина, и беседа переходит на вопросы буддизма.
Потом касается священной Шамбалы. Не забыты и деловые вопросы о нашем продвижении. Генерал приказывает написать распоряжение о нашем пропуске губернаторам в Нагчу, оказывается, их два, и обещает дать чиновников для сопровождения нас. Слуги следят, чтобы чашки были полны, и неустанно обносят нас достарханом. В удобный момент Н.К.Р. передаёт генералу завёрнутый в хадак подарок. Это прекрасные золотые часы с инкрустированными на эмалированной крышке букетами роз и мелким жемчугом. Вещь очень красивая и ценная, которая, вероятно, придётся по вкусу тибетскому князю. Он благодарит и кладёт подарок, не развёртывая хадака, на стол рядом с томпаковой дрянью рыночного производства - своими собственными часами. Один из офицеров тут же пишет распоряжение, и генерал, внимательно просмотрев его, прикладывает свою печать.

Во время приёма за моей спиной какое-то движение и шёпот. Это три тибетские дамы. Может быть, княгиня со своими женщинами или жёнами офицеров. Они держат себя с достоинством, не конфузятся и внимательно слушают идущую в палатке беседу, по этикету не входя в неё. Лица некрасивые, но молодые и некрашеные. У одной только на щеках еле заметные полосы из смеси жира с кровью. Одеты они по-старинному китайскому - но в тёмных тонах. Две - с плоскими простыми причёсками в косу. У третьей на голове вместо шляпы красный лакированный треугольник из дерева. Все угощения, вероятно, приготовлены при участии этих дам.
Немного притихший разговор опять оживляется и переходит на тему о гуру, духовных учителях Индии. Генерал совершенно в курсе этих вопросов и свободно говорит об эзотерике Востока. Е.И. показывает ему письмо одного из Великих Учителей, и генерал, взяв свёрток обеими руками, - благоговейно прикладывает его к своему лбу.

Приём затягивается часов до пяти. Н.К.Р. даёт знак к отъезду. Но радушный хозяин не хочет нас отпустить без нового угощения, после которого изъявляет желание проводить нас в наш лагерь. Новое угощение - рис, варёный на пару, с маслом и сахаром. Потом сласти и чай. Ю.Н. устал, и беседа опять затухает. Доктор всё время даёт ему поддерживающие средства. Во двор вводят приготовленного для отсылки к губернаторам Нагчу гонца. По всей видимости, народ в крутом повиновении у властей и почтительном страхе перед таким важным лицом, как генерал. Со шляпой в руках застыл гонец в позе поклона и очень напоминает собой зайца Гейнце в аудиенции короля из гётевской сатиры. Опять что-то пишут. Генерал поглядывает на нас исподлобья и улыбается. Ещё раз ставит печать на проверенную бумагу. В разговоре выясняется, что генералу только 25 лет и что своё назначение он получил из рядов гвардии Его Святейшества. У него право непосредственных сношений с Далай-Ламой. Очевидно, этот молодой человек - сановник на большом ходу. По иногда вырывающимся интонациям его голоса и чему-то еле уловимому в обращении - видно, что генерал умеет властвовать и имеет дар повелевать, перешедший к нему из поколения в поколение его знатного рода. Подчинённые с уважением относятся к своему, вероятно, сверстнику. Два офицера помоложе, хорошо воспитанные и породистые, производят впечатление сотоварищей детства князя. Пожилой майор, исключительно, как видно, подчинённый, имеет мало общего с остальными.

Передав корреспонденцию, генерал снимает шапку. На его голове две косы, свёрнутые в причёску, сколотую надо лбом аграфом чёрного и красного цвета. Приёму конец. Слуги обносят курильницами благовонного дыма - и каждый навевает его на себя. Генерал встаёт, и за оградой раздаётся резкий звук военной трубы. Это сигнал отъезда. Слуга почтительно подаёт хорчичабу очки, и мы все выходим из палатки.

За воротами выстроен почётный караул. За ним густые толпы народа. На первом плане лошадь генерала с седлом, покрытым ковром, который снимается при его приближении. У стремени приступка с наброшенной на неё цветной кошмой. Кланяюсь дамам, стоящим во дворике, что производит на них ошеломляющее действие, - прохожу к воротам, около которых наши лошади. Как только генерал занёс ногу в стремя - раздалась длинная команда и десяток солдат караула неуклюже взял 'на караул'. Солдаты в грязных английских хаки, ещё с английским гербом на пуговицах, защитных штанах и башмаках. Никакого снаряжения на них нет. Шляпы австралийские, вроде бойскаутских, с полем, пристёгнутым сбоку. Из-под шляп торчат толстые косы. Генерал садится, и раздаются три пушечных выстрела, изображённые петардами. Садимся и мы. Лошадь генерала трогается, солдаты караула вприпрыжку бегут к лошадям и садятся. Раздаётся нестройная музыка. Оркестр тибетцев в партикулярном платье играет на длинных трубах, вроде римских, и бьёт в литавры. Ему со всех сторон вторят яростно заливающиеся лаем псы.

Кавалькада выдвигается на равнину. Она удивительна по своей живописности и чисто азиатской нестройности. Вероятно, мы последние, кто её видит, и тем более интересно наблюдать этот отзвук отошедшего прошлого. Впереди знамя, стоявшее у ставки. Его везёт солдат на белой лошади. Дальше попарно почётный караул. У каждого воина вниз по спине коса до пояса, а справа налево старая английская магазинка.

Теперь это конвой. За ним, тоже попарно, едет оркестр военной музыки. Он состоит из кавалерийских труб, пехотных горнов и... бог весть как попавших сюда - шотландских волынок. По пути попеременно играют на трубах или на волынках. По этой игре можно безошибочно определить, что музыкальные способности тибетцев очень относительны. За музыкантами едут чиновники, тоже по два в ряд, в цветных китайских костюмах - и это очень красиво. Курмы одного и халаты другого цвета. Потом в ряд три майора ближней свиты, за ними хорчичаб, рядом с ним Н.К.Р. За ними члены экспедиции со звёздным флагом и остальная свита генерала, смешанная с конными любопытными. Немного поодаль группа, вероятно, сельских властей, вооруженная до зубов. Население - без мечей, как знак уважения, стоит по пути. Шагом, километр за километром, приближаемся мы к нашему лагерю. Он уже близко. Солдаты гурьбой скачут вперёд и, построившись со знаменем, берут по команде 'под козырёк'. Генерал, проезжая мимо них на своём бойком выкормке, привычным жестом прикладывает руку к своему головному убору, со всеми замашками настоящего генерала. Часть солдат соскакивает с лошадей и бежит к палатке Н.К.Р. - где занимает парный пост и опять берёт 'на караул' слезающему около неё военачальнику.

Администрация лагеря уже давно предупреждена о необходимости почётной встречи. Палатка Н.К.Р. осенена большим американским флагом. Под навесом накрыт стол с чаем и устроен достархан из скудных запасов, которые только ещё остались. Главное место среди них занимают несколько плиток шоколада. Н.К.Р., Е.И., Ю.Н., доктор и я размещаемся с генералом и лицами его ближней свиты за столом.

Идёт беседа, и тибетцы уничтожают шоколад. Генералу показывают виды Нью-Йорка, которые он с интересом рассматривает. Особенно его поражают небоскрёбы. Из разговора выясняется, что идущая впереди нас экспедиция принадлежит Фильхнеру. Выпив чай, генерал сам приступает к таможенному осмотру. Отчасти, конечно, из любопытства, отчасти из любезности - чтобы, как он говорит, руки меньших чинов, нежели он, не касались вещей такого великого человека, как Н.К.Р. Конечно, всё дело в любезности - ведь не далее как пару дней тому назад его же чиновники уже перерыли весь багаж.
Посидев в кресле и полюбовавшись вещами, генерал встаёт. Дальнейший осмотр произведёт его секретарь. Потом по предложению Н.К.Р. - хорчичаб идёт навестить Чимпу и, попросив Н.К.Р. передвинуть наш лагерь поближе к его ставке, - уезжает. Гремят трубы, и сопят волынки. Дружески попрощавшись со всеми, генерал в предшествии своего знамени скрывается со своей свитой в надвигающихся вечерних сумерках.

11.Х.
Встаём поздно. Понемногу убирается лагерь, и часам к двенадцати дня переходим на новую стоянку. Палатки разбиваются на небольшой речке с чистой прозрачной водой, протекающей через равнину. Из соседних аилов собираются толпы тибетцев, ходят по лагерю, заглядывают в палатки и исподтишка, в знак приветствия - показывают язык. Одним из распоряжений последнего времени было уничтожение этого старинного обычая.
Кончок, побывавший утром в ставке генерала, сообщает, что письмо о нас пошло к Далай-Ламе, так же как и распоряжение губернаторам в Нагчу пропустить экспедицию дальше на юг. Н.К.Р. приглашён сегодня к генералу и уехал к нему с Ю.Н. и доктором. Нам необычайно надоедает назойливое любопытство туземцев. Среди них появляется новый тип испанца и, надо сказать, очень красивого.

Приезжает Н.К.Р. Он рассказывает, что по отношению к нам как будто заваривается целая история. Губернаторы Нагчу, так как власть в Тибете одновременно возглавляется представителями светской и духовной власти, двумя сановниками, действующими одновременно и сообща, - написали генералу, который хотя и старше их по положению, но другого ведомства, что не берутся пропустить нас на основании существующего общего положения, и предлагают ему взять наш пропуск исключительно на себя. Хорчичаб остался очень недоволен таким поворотом дела и вызывает губернаторов в свою ставку, указав в своём письме, что 'Великий Посол... соглашается подождать вашего приезда'. Большое преимущество, что мы застали генерала. Опоздай мы на один день, и его ставка была бы уже снята.
Теперь генерал решил остаться до разрешения вопроса нашего продвижения на Нагчу. Любезность тибетского сановника очень велика. Вероятно, подарок сильно пришёлся ему по вкусу.

Впечатление Н.К.Р., что вокруг нас завязывается борьба между генералом с одной и губернаторами с другой стороны. Но, конечно, это пешки. За ними стоят силы покрупнее. Силы, которым во что бы то ни стало надо задержать Н.К.Р. и помешать выполнению им своей миссии. Это две силы, которые я пока не буду называть и которые в соединении представляют из себя самую большую мощь на нашей маленькой планете.

Только что явился караул тибетцев племени хор с десятником во главе. Пошли в ход палки, и назойливых туземцев точно водой смыло из лагеря.

Вечером из ставки генерала доносятся звуки труб и волынок с аккомпанементом барабана, который в некоторых местах - играет соло. Это вечерняя зоря, или 'большой сбор', играемый по распоряжению генерала в честь Н.К.Р., как сообщил об этом специально присланный офицер.

После ужина Н.К.Р. рассказывает об Индии, где он долго жил, и о великом Акбаре, который стремился к соединению религий в одну. Потом разговор переходит на искусство Индии. И чувствуется, как с большим художником сочетается знаток истории. И сколько ни говоришь с Н.К.Р., - никогда, даже мимолётного, повторения.

12.Х.
В лагере целыми днями идёт работа. Приводится в порядок инвентарь, чистится оружие и смазываются бараньим салом сёдла. Идёт ковка и осмотр животных. Сегодня генерал приглашён в лагерь. На кухне из ничего - стараются создать нечто для достархана.

Чимпа очень плох. Но доходят странные слухи, что он делает что-то несуразное, говорит скверно про нас и ведёт какой-то подкоп под экспедицию. Наши буряты-ламы всё время ходят к нему в палатку, которая отделена от нашего лагеря ручьём и сотнями двумя шагов. На запрос по этому поводу тибетцев - они отвечают, что Чимпа сошёл с ума и злые духи овладели его душой.

Для октября погода прекрасная и тёплая. Но беда, что на пастбищах почти совсем уже нет травы. Завтра ожидается приезд губернаторов из Нагчу.
Приезд генерала к чаю будет носить полуофициальный характер.

В назначенное время из ставки показывается группа. Два солдата ведут лошадь генерала под уздцы. Сзади едут три майора, и шествие замыкают несколько слуг. Поодаль скачут несколько солдат. Они опережают поезд генерала и, соскочив с лошадей, занимают парный пост у палатки Н.К.Р. Мы все выходим навстречу гостям. Сегодня князь не в своих парадных одеждах. Вместо шляпы со знаком Акдорже - на нём белый Тонкинский головной убор с красным султаном. Свита одета тоже проще. Через Кончока выяснилось, почему мы были так долго задержаны перед ставкой в наш первый приезд. Шло приготовление к приёму, и все чиновники, с генералом во главе, одевались. Благодаря неуместному старанию уездного начальника - мы прибыли слишком рано. Во время чая появляются 'нибелунги'. Н.К.Р. в шутку зовёт так тибетцев. Чёрные кафтаны, чёрные волосы и грязь смуглых лиц тоже в этом тоне делают их фигуры удивительно траурными. Так и представляются над их плечами носилки с белокурым Зигфридом, несомым со злосчастной охоты.
Нибелунгов около тридцати. С трепетом и испуганными взглядами выстраиваются они полукругом перед палаткой, под навесом которой сидит хорчичаб со своими знатными друзьями. Они принесли дары. Мешки с ячменём, рисом и сыром. Цибик чая и куски яковой говядины. Под навесом происходит обмен любезностями, а наши монголы берут у тибетцев принесённые подарки. Разговор, главным образом, касается Америки. Гости рассматривают альбомы фотографий и репродукций картин Н.К.Р.

После отъезда генерала сидим у палатки Н.К.Р., греемся на солнце и смотрим на развернувшуюся перед глазами картину. Жёлтый фон равнины и гор, а на нём чёрные палатки, черноволосые люди в тёмных одеждах. Чёрные яки и такие же чёрные вороны - вот преобладающие цвета Тибета под куполом вечернего неба, окрашивающегося в лилово-розовые тона близкой зари. Солнце скрывается за горой, ложатся вечерние тени и сразу становится холодно.

13.Х.
Утром с чаем пьём яковое молоко. Оно синеватое, довольно вкусное и жирное, как сливки. Грифы и белоголовые орлы неподвижно сидят на кочках вокруг лагеря. А между палатками скачут вороны, и наглость их выше всяких пределов. На кухне они стараются стянуть мясо, на палатках долбят своими острыми клювами брезент, а одна унесла в когтях алюминиевую чашку.

По сведениям из ставки к генералу приехал гонец из Гиангцзе. Там, со слов гонца, находится английский резидент. Другое сведение из Нагчу. Один губернатор отговаривается делами, а другой - болезнью, и они сюда не едут. Это, конечно, дипломатический приём, и наше положение усложняется.
Завтра от 10 часов утра продолжится таможенный осмотр вещей экспедиции.

Вечером говорим о современности. Н.К.Р. указывает, что самое большое зло нашего времени спекуляция, эксплуатация и конкуренция. Спасением от этого может быть только кооперативность.

14.Х.
Рано утром умер Чимпа. В последнее время он уже не лечился у нашего доктора, а пользовался лекарствами лам, которые одновременно изгоняли из него и злых духов. Положение больного было безнадежно в связи с тем, что он не держал диеты, курил и пил водку.

После его смерти власти ознакомились с документами Чимпы. Среди них нашли письмо, которое касалось нас и должно было быть отправлено губернаторам в Нагчу. Целая интрига плелась вокруг экспедиции облагодетельствованным Н.К.Р. и Е.И. человеком. Она заключалась в том, чтобы убедить монгольских слуг и бурят-лам бросить европейцев и идти дальше под начальством Чимпы. Смерть положила предел проискам тибетца и пресекла предательство. Так ответил он на всё сделанное для него. Такова была его благодарность. Буряты-ламы, ведшие двойную игру, стали на сильное подозрение у тибетцев и больше не имеют влияния на остальных слуг, открыто осуждающих лам. 'И это ламы, - одно, что сказал Н.К.Р. - Где же истинный буддизм!'

Днём происходил таможенный осмотр. Воспрещён ввоз в Тибет взрывчатых веществ и литературы. Ни того и ни другого у нас нет. Производил осмотр наименее приятный из всех приближённых генерала, пожилой майор. Он перевернул всё, заглядывая в коробку карандашей и открывая каждый флакон духов. В основе, конечно, лежало любопытство дикаря. Имея удовольствие путешествовать по Тибету, надо терпеливо сносить и его маленькие неудобства.

Н.К.Р. находит, что задержка нашего дальнейшего продвижения связана, главным образом, с проходом в Лхасу монгольского посольства, за что губернаторы Нагчу чуть не поплатились головой, и движением Фильхнера, идущего впереди нас.

Ночью монголы не выходят из палаток, боясь бродящего вокруг лагеря, по их мнению, духа Чимпы.
Н.К.Р. ценит в работе, как её качество - быстроту.

15.Х.
Сегодняшний день должен многое разрешить. Завтра с утра генерал уезжает. Видно, как к его ставке сгоняются грузовые яки с деревянными сёдлами.

Ночь была очень холодная. Днём воздух резкий, и у всех увеличилась одышка. Небо в тучах. Но когда прояснилось, начало греть солнце. Когда ветер - то против него дышать невозможно - захватывает дух. Местные ламы приготовили Чимпу к погребению, то есть, попросту говоря, разрезали его тело на куски. Потом, сложив их в мешок, - отвезли к горам и выбросили грифам. Однажды мы наблюдали из лагеря, как эти противные птицы терзают падаль - труп лошади. Это те же птицы, которые исполняют роль могильщиков в башнях молчания в Индии. Мне в Бомбее показывали деревья около этих башен, на которые обычно садятся грифы после своих страшных пиров. Деревья без листьев и засохли. Высотой гриф почти до трёх футов. Он не сразу подходит к добыче и садится в нескольких десятках шагов от неё. Потом, точно человеческой побежкой, глубоко спрятав свою голую шею в плечи, подбегает к падали и начинает её терзать.

Вечером говорим о нирване. Нирвана как небытие - есть результат незнания, что такое буддизм, на Западе. Нирвана есть состояние человека ещё при жизни, а паранирвана после смерти и есть полное развитие духовных сил человека.

16.Х.
Н.К.Р. с утра ведёт переговоры с хорчичабом. Последнему указывается, что чинимые экспедиции препятствия могут побудить американских буддистов выбрать своего западного Далай-Ламу, что создаст разделение буддизма на восточный и западный. Результатом переговоров является новое письмо генерала в Лхасу. Видно, что он понимает положение и делает всё, чтобы помочь нам.
День холодный, солнце прячется за тучи.

17.Х.
Холод увеличивается, и мы с доктором обкладываем наши палатки войлочными кошмами. Наглухо зашиваю окно и устилаю пол войлоком. В палатке как будто становится теплее, но зато делается темно. Главная проба палатки будет ночью.

В лагерь приходит пожилой майор. Выясняется, что он выслужился из солдат во время войны с китайцами и не умеет писать. Дальше его карьера ознаменовалась тем, что он гнался за Таши-Ламой.

Генерал ещё не уехал. Он просит Н.К.Р. приехать к себе для новых переговоров. По-видимому, начинается нескончаемая азиатская канитель, которой тибетцы научились у своих недавних властителей - китайцев.

После обеда сидим с Голубиным на берегу речки. Вода прозрачна и чиста, а в ней сотни форелей, которых можно ловить руками. Они набились в яму у подрытого течением берега. Это голубая форель. Дальше вниз по реке, точно в садке, распределились по возрастам и размерам меньшие, тогда как около нас самые крупные рыбы. Вечером они все поднимаются вверх по ручью и так густо идут на перекате, что спины их выдаются из воды. Охотятся за форелью вороны и, бог весть, откуда прилетающие большие чайки. Во всех водах Тибета масса рыбы, но туземцы её не едят. Мы же воздерживаемся от неё потому, что есть указание о ядовитости рыбы в Тибете. На то же указывает и Пржевальский. Однажды весь состав его экспедиции чуть не отравился. С другой стороны, по распоряжению Н.К.Р. мы строго придерживаемся обычаев страны, что является главным фактором дружественных отношений с туземцами.

18.Х.
Всё покрыто инеем. Ручей замёрз. В 7 часов утра в моей палатке -7° С. Благодаря кошмам у меня сухо и нет обычно покрывавшего по утрам весь купол палатки инея. Мой спальный мешок из бараньего меха и шуба достаточно спасают от ночного холода. Недели через две или три на Чантанге будет уже очень холодно. При морозах солнце печёт, как летом.
Голубин докладывает Н.К.Р. о положении животных, которое очень тяжело.
Вся дача ячменя около двух кружек в день, что составляет около полутора фунтов. Тающий на солнце снег замерзает ночью и образует наст над и без того замёрзшей землей. Пастбище кончилось.

Н.К.Р. и Ю.Н. поехали к генералу для переговоров, результат которых оказался неудовлетворительным. Хорчичаб сказал, что больше ничем помочь не может, и прощание с ним получилось очень сухое и натянутое.
Н.К.Р. решил совершенно самостоятельно войти в сношения с лхасским правительством. Ровно в 11 часов утра со стороны генеральской ставки 'загрохотали салютационные орудия', и хорчичаб отбыл. В наше распоряжение оставлен самый несимпатичный из всех аколитов генерала - майор из солдат, а уездный начальник получил приказ держать около лагеря 'почётный караул'. При прощании Н.К.Р. с генералом во двор ставки вошли старшины местных аилов. Пав на колени и высунув языки, они просили Н.К.Р. самовольно не уходить из их района, так как в случае, если бы это произошло... И они недвусмысленно провели ладонью по своему горлу.

Вечером говорим с Н.К.Р. и касаемся духовных учений. Ученик, говорит Н.К.Р., должен свободно мочь обсуждать преподанное ему учение, ибо лишь самостоятельными усилиями достигается познание и овладение истиной.

19.Х.
Н.К.Р. отправил сегодня письмо губернаторам Нагчу. В нём он указывает, что если экспедиции не будет дан свободный пропуск на юг, то лхасскому правительству могут грозить серьёзные неприятности. Кроме того, подчёркивается, что всё случившееся с членами экспедиции из-за задержки - ляжет на представителей местной власти в форме тяжёлого их обвинения и будет на ответственности губернаторов.

Наблюдаем тибетских воробьев, старающихся проклевать мешки с ячменём. Они немного больше своих европейских собратьев и с головками, расцвеченными чёрными полосками, точно на них надеты и повязаны чёрными бантами - вдовьи капоры с белыми оторочками. Кроме ворон здесь ещё маленькие птицы с оранжевым горлышком и серыми перьями - тоже какая-то разновидность воробья.

Сегодня прекрасная погода. Невысокие горы, окаймляющие нашу долину, чётко выделяются на ярко-голубом небе. Жаркое солнце греет, но в палатках очень холодно. На воздухе тяжело дышать и говорить.

20.Х. По словам майора, Фильхнер направлен тибетским правительством на Ладак и снабжён всем необходимым для этого путешествия. Это очень трудный путь вверх по Брахмапутре и вниз по Сатледжу. Возможно, что этот маршрут совершенно совпадает с намерениями самого путешественника.

В 10 часов утра в закрытой палатке около -4°С.
После обеда в лагерь является майор. Его сопровождает огромного роста солдат с густой косой. На нём рваный английский мундир и тибетская шапка. Солдат по английскому уставу щёлкает каблуками и отдаёт Н.К.Р. честь.
Майор сообщает, что на два письма о нашем пропуске губернаторы ответили уклончиво, а на третье, посланное самим майором, - они совсем не прислали ответа. Впрочем, писал ли майор и были ли отправлены до этого письма из штаба генерала, - проверить довольно трудно. Н.К.Р. настаивает на посылке майором нового письма, ввиду болезненного состояния некоторых членов экспедиции и усиливающегося падежа животных. Из ста пало уже 28.

С каждым днём становится труднее. Холод усиливается, а мы стоим на мёрзлом болоте в тропических палатках. Наши туземцы в продуваемых насквозь китайских майхане. По распоряжению майора тибетцы привозят по два мешка ячменя в день - но это капля в море сравнительно с тем, что необходимо. Лошади сдали и ослабели. Верблюды в ужасном положении. Их поддерживают чаем с распущенным в нём маслом.

21.Х.
По распоряжению Н.К.Р. губернаторам написана бумага с предложением дать пропуск на юг, а буде такого не будет дано, - разрешить экспедиции зимовать в одном из монастырей между Нагчу и Лхасой.

На ручье гуляет орёл. Белая голова с точно спускающимся на плечи белым париком. Шея и ноги розовые, а крылья чёрные. Спереди совсем английский судья в парике и чёрной судейской тоге.

Лошади получают по три фунта ячменя в день. Нужное на каждый день количество зерна с величайшим трудом достаётся от местного населения. Цены непомерно велики и ежедневно растут. Хоры разлакомились на серебро, которое до нас они никогда не имели в руках, так как ходячей монетой здесь являются медные шо. Верблюдам достают солому, но её скоро нельзя будет получить совсем.

22.Х.
Самый холодный из всех предыдущих дней. Ночью вокруг лагеря выли волки. С утра тёплый ветер. Он очень силён и рвёт палатки. Идёт дождь со снегом, и одновременно в горах гремит гром. К вечеру белая пелена покрывает долину, а с севера начинает дуть ледяной ветер.

Келейно через майора узнаём, что генерал писал о нас письма непосредственно Далай-Ламе, очень хорошо о нас отзываясь. Н.К.Р. и окружающие, говорилось в письме, люди особенные. Они знают обычаи Тибета, не снимают фотографий и планов и не стреляют животных.

23.Х.
Кончок уже давно отмежевался от экспедиции и живёт недалеко от майора, устроившегося на месте бывшей ставки. Он якобы охраняет казённое оружие, шедшее с нами и сложенное около палатки майора. Дружба между Кончоком и майором самая тесная, основанная на приверженности к ячменной водке и азартной игре. К вечеру, как нам рассказывают монголы, оба обычно совершенно пьяны. Как-то Н.К.Р. заметил майору, что западные буддисты не пьют и не курят. На это майор, усмехнувшись, заметил: 'А восточные и пьют, и курят'. Кончок женился на какой-то местной красавице.
Пост при лагере сменён новым. Видно, с какой радостью люди старого караула покидают лагерь. Даже привычные местные жители не могут противостоять холодам этой необычно суровой зимы, какой не помнят старожилы. Пурга, метёт снег. Голубин посылается за майором. Через час майор появляется с солдатом, несущим над ним бог весть откуда попавший сюда европейский зонтик. Идут медленные, вялые азиатские переговоры без всяких последствий. Недаром оставлен с нами майор. Это опытный и искушённый в своеобразной азиатской дипломатии тип. Всё труднее добывать провиант. Фураж для лошадей и мулов - ячмень плохо ими переваривается. Да и его так мало.

24.Х.
Установилась зима. Белая равнина, белые горы и голубые просветы на постоянно затянутом облаками небе.

Сегодня днём пришёл в лагерь Кончок. Он совершенно пьяный, затеял драку с Серингом из-за каких-то денег. Пришлось вызвать солдат, которые увели Кончока к майору. Торгоут Очир поехал сегодня в Нагчу к губернаторам в сопровождении тибетского солдата. Он везёт им подарки от Н.К.Р. Одному бинокль, другому чайный сервиз, и при подарках - соответствующее письмо.
Очиру, кроме этого, поручено сделать в Нагчу закупки провианта, а если удастся, и фуражу. В виде конвоя едут местные крестьяне с мечами и фитильными ружьями. У лагеря стоят заседланные, приготовленные для дальнего пути лошади. Одна покрыта синим чепраком и взнуздана жёлтой уздечкой с колокольчиками и красивым красным налобником. Это лошадь солдата. Уезжающие садятся и скрываются в хлопьях снега. Сегодня же уходят на лучшее пастбище верблюды. Оно довольно далеко, почти под самым Нагчу. Но лучше там, нежели здесь, где их ждёт голодная смерть.
Ведёт их называемый нами Том-Тит-Тот, так похожий на персонаж из английской сказки. С ним идёт конвой хоров. Лошадей тоже гонят в горы, где будто бы сохранилась трава. С табуном идут торгоуты. Из каравана осталось: 22 лошади, 17 мулов и 33 верблюда. Решено 4-х лучших верблюдов не отсылать под Нагчу и оставить при лагере.

25.Х.
Несколько дней тому назад майор сообщил, что лама соседнего монастыря погрузился в медитацию, чтобы выяснить, что произойдёт дальше с нашей экспедицией. Сегодня прислан ответ медитатора, что разрешение идти на юг уже санкционировано и из Лхасы спешит гонец. В благодарность ламе-прорицателю посылается хадак с вложением долларов.

26.Х.
Холодное утро. Понемногу исчезли все птицы, кроме ворон и воробьёв. Мы являемся гостями племени хор, так как жители будто бы должны нам доставлять все продукты даром, а правительство при сборе налогов сосчитается с ними. Практически хоры отказались брать деньги, но зато доставка продуктов совсем завяла. Теперь мы платим хорам, но 'из-под полы'. Похоже, что здесь какая-то комбинация майора.

27.Х.
Утром в палатке -12° С. Сижу у себя и пишу задеревенелыми от холода пальцами свой дневник. Входит доктор и сообщает радостную весть. Прибыл от губернаторов гонец с разрешением экспедиции двинуться в дальнейший путь. Подарки приняты, и нас приглашают в Нагчу в дзонг, то есть в крепость. Это, конечно, странное приглашение. Вечером ожидается прибытие фуража и продовольствия. Н.К.Р. распоряжается придвинуть к лагерю лошадей. Грузы пойдут на транспорте яков. Послезавтра, дав лошадям день полного корма - двинемся в Нагчу. В лагере общая радость. Уже надоело стоять в этих неприветных местах и мёрзнуть. Немедленно Голубин посылается за майором. Но он возвращается один. Из ставки майора сообщают, что он стоит на молитве и его нельзя беспокоить. Во время войны он перебил много людей и теперь молится, испрашивая себе прощение небес. Посылается тем не менее новый посол, которому поручается сказать благочестивому майору в промежутке между молитвами, что из Нагчу пришло разрешение трогаться дальше. Через час появляется майор, совершенно пьяный. Очевидно, его молитвы воссылались исключительно Бахусу и сопровождались ритуальными возлияниями олимпийцу. Он пьян, но вёе же прочитывает письмо и, что удивительнее всего, замечает фразу, ускользнувшую от Ю.Н., которая совершенно меняет дело. А именно, что приглашая в Нагчу, губернаторы просят Н.К.Р. только немного повременить с отъездом и подождать, согласно обычаям страны, - ответа из Лхасы. Сразу падает настроение. К вечеру подходит транспорт из Нагчу. Мороз крепчает.

28.Х.
Мимо лагеря проезжают шесть воинов, вероятно, смена на какой-нибудь пост в горах. У каждого на ружейных сошках по флагу: оранжевый, белый, зелёный, розовый... Звенят по морозному воздуху бубенцы. Чувствуется, что наши отношения с туземцами начинают натягиваться и портиться. Н.К.Р. распоряжается раздать европейцам карабины, которые были смазаны и уложены в ящик. Мы говорим, что похожи на бургундцев из саги о Нибелунгах, прибывших на пир по приглашению Кримгильды и окружённых в своём лагере враждебными гуннами.

29.Х.
Н.К.Р. отправил Далай-Ламе письмо с просьбой дать возможность экспедиции, которая находится в бедственных условиях, двинуться вперёд, на юг. Удивительно спокойствие, с которым Н.К.Р. относится к событиям. Смотря на него, мы подтягиваемся и черпаем силы. Каждый из нас сознаёт, что положение очень тяжёлое, а в то же время никто не согласился бы идти назад. Вперёд - девиз Н.К.Р. и его экспедиции.

30.X.
Уже три недели стоит наш лагерь тропических палаток в местности Чунарген на высоте 15.000 футов над уровнем моря.

Н.К.Р. ведёт дипломатические переговоры с Нагчу и через него с Лхасой, но пока результатов нет. Очень похоже, что вызов по нашему делу 25-летним генералом на Чунарген пожилых губернаторов - их сильно обозлил, и мы косвенно платимся за отсутствие такта в молодом администраторе.
Местные старшины, до которых доходят кое-какие слухи, утверждают, что кроме всего в дело вмешана и одна могущественная держава, агенты которой всячески стараются помешать продвижению экспедиции Н.К.Р. по Тибету.

Становится всё холоднее. Днём, при солнце, в палатках -1° С. Топливо приходится находить под снегом, его очень мало, и нет тёплой воды для мытья. Бриться все давно перестали. Палатки занесло снегом, и мы наваливаем его с наветренной стороны к палаткам, чтобы защититься от ветров. Сплю не раздеваясь и кутаясь во всё, что есть тёплого. Прибыл с пастбища торгоут. Он говорит, что и там высохшая трава под корой льда и пеленой снега, и лошадям нечего есть. Пал мул и верблюд. Очень плохи 5 лошадей, 3 мула и верблюд. Из-под Нагчу пришло сведение, что пало 4 верблюда. Скоро мы уже не сможем двинуться собственными силами. На указание майору, что Н.К.Р. желает продать часть животных и на это есть желающие хоры, майор ответил, что пока не разрешены вопросы, касающиеся самой экспедиции, продажа животных не может быть разрешена. Конечно, это заявление для нас не играет никакой роли, но туземцы боятся покупать, и все налаживавшиеся сделки расстроились.
Покупатели рассчитывали увести животных на восток, где ниже и есть пастбища. Теперь, распоряжением буддиста майора, животные обречены на гибель. 'Пусть всё живущее живёт' звучит здесь какой-то насмешкой над заветами Будды. 'И это в стране, которая считалась крепчайшим оплотом чистого учения Благословенного', - говорит Н.К.Р.

Вечером Н.К.Р. в разговоре вспоминает японца, написавшего в альбом английской даме: 'Вспоминайте нас при восходе солнца. Мы будем вспоминать Вас при закате'. Сильно сказано, и не придерёшься.

31.Х.
Довольно тёплый день благодаря безветрию и солнцу. Пишу в палатке с открытым пологом-дверью. У меня гости, птицы размером с дрозда с длинными клювами. В них трогательно то, что они совсем не боятся человека. Уселись на стол и, нагнув головки, смотрят, как я пишу дневник.
Не надо только делать резких движений.

Мимо гор тянется караван яков. Он идёт в Лхасу.
Хоры сообщают, что в соседнем монастыре, кроме прорицателя, имеется ещё маг, управляющий погодой. Вероятно, последний, узнав о подарке, сделанном прорицателю, захотел тоже помочь нам. Он сообщает через своего посланца, что последние дни трудился над тем, чтобы сдержать снег, который грозил завалить наш лагерь, а в настоящее время занят окончательной установкой хорошей погоды. Также и прорицатель прислал новое предсказание, совершенно подтверждающее первое. Мы скоро должны двинуться на юг. Майор сообщил, что после проезда Фильхнера Лхаса издала приказ пропускать через Тибет иностранцев только с особого каждый раз разрешения правительства. Поэтому, говорит майор, и приходится ждать так долго. Впрочем, он лично думает, что разрешение должно скоро придти.
Во время прогулки по дорожке, прочищенной в снегу по фронту лагеря, Н.К.Р. говорит, что полнота жизни только у тех, которые знают, для чего живут, кому служат и для чего работают. Полнота и интерес.

1. XI.
Весь день проходят на Лхасу чёрные караваны яков. Солнце греет, и относительно тепло. Читаем второе сообщение медитатора. Быстрота, удача и счастливое окончание путешествия вполне обеспечены. Наши ламы также гадают на бараньих лопатках по монгольскому способу - аналогичный результат. Есть степень развития, когда гадания, как бы они верны ни были - перестают интересовать, и события физического плана теряют свою значительность. Всё переносится во внутреннюю духовную жизнь, не имеющую ничего общего с триадой прошлого, настоящего и будущего внешнего мира.

2.XI.
С утра поднялся режущий ветер, и никуда не спрячешься от холода. Доходят слухи, что монгольское посольство Чапчаева, сторонника Московии, - выслано на уртонах из Лхасы. Уртонами называются подставы из лошадей или яков, выставляемые на известных пунктах-станциях по требованию едущего впереди правительственного гонца. Есть слух и о Фильхнере, будто он будет зимовать около Нагчу.

Тяжело приходится нам эти дни. Невыносимо мёрзнут ноги, несмотря ни на какие меры. Н.К.Р., ободряя нас, говорит: 'Терпение превращается во фризии преданностью и духовным обновлением'. У всех без исключения учащённый пульс, который вызвал бы тревогу в иных условиях. Но здесь, на такой высоте, это явление обыкновенное.

3.XI.
Медитатор сообщает, что через четыре дня будет получен благоприятный ответ из Лхасы. Начинаем понемногу, насколько возможно, устраиваться на зиму. Поднимаются выше валы из снега вокруг палаток, пол устилается добавочными кошмами и мешками. Чемоданы, подложенные под кровать, придают ей устойчивость. У меня становится очень уютно. Беда одна - уже несколько дней градусник, поставленный в палатке, выше -14° С не поднимается.

В лагере возбуждение. Прибыл гонец из Нагчу и... привёз обратно подарки губернаторам. Какое разочарование, какая безнадёжность. Бинокль и серебряный сервиз. Мотив - что администраторы хотят получить подарки от самого Н.К.Р. по его прибытии в Нагчу. В этом фальшь и очень скверный признак. Возвращение азиатом подарка-взятки - это нечто совершенно невероятное. Возникает вопрос - не сочли ли губернаторы подарки слишком легковесными и не изобразили ли своё неудовольствие по этому поводу.
Это с юга. С востока, из ставки генерала, находящейся в пяти переходах от Чунаргена, где мы стоим, более приятное сведение. Будто бы генерал написал о положении экспедиции Далай-Ламе. Одновременно получено сведение, что Фильхнеру разрешено идти мимо озера Тенгри-Нур на Ладак.

Н.К.Р. составил телеграмму в Америку, сообщающую о нашем трудном положении, и распорядился отправить её при письме губернаторам Нагчу, прося их переправить её на лхасский телеграф. Удивительны энергия и деятельность Н.К.Р. Он неустанно работает, диктует письма и детально разбирает создавшееся положение с доктором, исполняющим роль его секретаря. Н.К.Р. или занят работой, или на воздухе в непрестанном движении. Он во всё вникает, и самая мелочь в лагере выполняется по его личному распоряжению. Он не нервничает, удивительно спокоен и всегда ровен.

4.XI.
Хоры сообщают, что до них дошёл слух, будто бы пришло к генералу письмо от Далай-Ламы, в котором последний разрешает нам продвижение на юг.
Вечером Н.К.Р. говорит о возвышенной, одухотворённой жизни человека. 'Из обихода должно быть выкинуто всё пошлое - это груз, тянущий вниз, в обывательщину', - записываю я его слова.

5.XI.
Прибыл из Нагчу солдат, посылавшийся для покупок продовольствия и пришедший с целым маленьким караваном. Сдав счета и оставшиеся деньги, он произнёс трогательную формулу, что Будда в Лхасском соборе видит, как добросовестно и честно он выполнил данное ему поручение.

Лагерь совсем занесло снегом, но погода стоит мягкая и сравнительно тёплая. Приехал очень подозрительный лама. Возможно, что это беглец из монгольского посольства Чапчаева. Им привезено сведение, что тибетские войска сосредотачиваются между Нагчу и Лхасой, а в последнюю будто бы вошли англичане с артиллерией.

Приходится наряжать людей, чтобы прогонять ворон, которые таскают клоки кошмы и, что хуже всего, долбят верхи палаток. По распоряжению майора выпорот солдат, ездивший в Нагчу за продуктами и уличённый в наглом подъёме цен в свою личную пользу.

С обратным гонцом возвращена из Нагчу телеграмма, посылавшаяся Н.К.Р. на лхасский телеграф. Провод, соединяющий нас с цивилизованным миром, обрезан. Губернаторы сообщили, что они по закону не имеют права передавать в Лхасу письма иностранцев. Это, впрочем, старая история, судя по описаниям других путешествий.

6.XI.
Мороз с ночи крепчает. И днём и ночью мёрзнут ноги. Совсем трудно дышать. Положение животных трагично. Им выдаётся по одной кружке ячменя в день. Запас зерна, и без того скудный, - с трудом пополняется.
'Нельзя, будучи обычным 20 часов в день, делаться необычным на 4 часа, как это практиковалось прежними эзотериками и магами. Двадцать часов мелочный торговец и четыре часа властитель стихий. Так можно остаться ветхим, твердя величайшие формулы. Нельзя делить. Это основа, чтобы стать повелителем начал. Надо двадцать четыре часа в день быть необычным', - так говорит Н.К.Р.

7.XI.
Проснулся в три часа ночи. В палатке -19° С. Утро прекрасное. Светит солнце. Долина покрыта белой ослепительной пеленой. Нежно-голубое небо с белыми облачками на горизонте. Со всех сторон несётся чириканье птиц. Высоко, в самое небо поднимается прямыми столбами синий дым из крыш чёрных тибетских палаток. Доктор говорит, что из-за недостатка нужных элементов питания в лагере может появиться цинга.

Вечером говорим о великих учениях, данных человечеству. 'Ни Будда, ни Христос не оставили непосредственно своих учений, как это сделали Магомет и Моисей. Слова обоих Учителей только потом записаны их учениками', - говорит Н.К.Р.

8.XI.
Ночью градусник опускается на -25° С. Ничто не согревает, и от холода нельзя спать.

Н.К.Р. решает отправить новые телеграммы и на этот раз через генерала, с просьбой переслать их в Лхасу на телеграф. Телеграммы сообщают о бедственном положении экспедиции правительствам Англии, Японии, Соединенных Штатов, а также американским учреждениям, возглавляемым Н.К.Р., с правом последним опубликовать их в прессе Европы и Америки.
Содержание телеграмм: что наша экспедиция задержана без всякого основания тибетским правительством в пустынях Чантанга. Занесённая снегами, в крепчающих морозах, без топлива и в тропических палатках, она гибнет, потеряв две трети животных, и если в скором времени не удастся пройти на юг, то положение её катастрофично. Одновременно такая же телеграмма приготовлена и для Парижа. Основой апелляции к французскому правительству служит то, что когда в одном из предыдущих путешествий Н.К.Р. слухи о нём стали тревожными, - французы обратились к сыну Н.К.Р. с предложением послать правительственную экспедицию на его розыски.

Уже давно, давно стоим мы по милости тибетцев на нагорье Чантанга на берегу реки Чунарген, что в переводе на тибетский означает: 'река старости'. Однообразно проходят дни, и надежды на скорый уход отсюда еле теплятся. Распределение дня такое. В 8 часов утра - чай. Кирпичный чай, солодовый сахар по строго разделённым порциям и мучные лепёшки на бараньем сале. В столовой обычно собираются Н.К.Р., доктор, начальник транспорта Портнягин и я. Е.И. и Ю.Н. больны и не выходят из своих палаток.
В 12 часов дня - обед. Мясное блюдо и чай. В пять - ужин, не отличающийся от обеда. Утром и на вечерней заре происходит дача фуража животным каравана. Лошади и мулы опять при лагере. Но дачи так малы, что это, скорее, не кормёжка, а выполнение какой-то формальности. Еле передвигая ноги с промёрзшими копытами, уныло подходят к коновязи лошади, которых ещё так недавно ловили арканами. Грустно стоят они в ожидании, когда им нацепят маленькие мешочки зерна - горсти в три. Лошадь Н.К.Р., такая красивая, обратилась в худое косматое чудовище.

Около 6 вечера уже темно. Каждый идёт в свою палатку и остаётся там со своими мыслями и без света, так как свечи вышли, - до следующего утра.
День проходит сравнительно быстро, но томительно, тянется бесконечная ночь, особенно для тех, которые страдают бессонницей, связанной с горной болезнью. Не спится и потому, что проходят через голову тревожные мысли, и потому, что просто холодно. Завернёшься в одеяло с головой и зароешься в спальный мешок - душно. Откроешь голову - одышка от холодного воздуха. В палатке ночью ртуть спускается на -25-30° С.

Н.К.Р. говорит, что самое тупое, это превозношение своей собственной религии и умаление других. Причём курьёзно то, что обычно человек даже поверхностно незнаком с сущностью других учений. 'Я бы хотел, - прибавляет Н.К.Р., - чтобы христианские священники думали бы о Будде так же, как образованные ламы думают о Христе'.

Наше положение очень тяжело. Шансов на быстрое продвижение становится всё меньше. Погибло уже около половины животных. Необходима немедленная помощь и дипломатическое воздействие на Лхасу. И весь вопрос, как дать знать о нашей трагедии культурному миру. Но тибетцы не пропускают ни одного письма и ни одной телеграммы.

9.XI.
H.K.P. меняет свой план действий сообразно обстановке. 24 ноября в Америке произойдут выборы главы Западных буддистов. Если к этому времени Буддийским центром в Нью-Йорке не будет получено сведений от Н.К.Р., - то он считает, что его миссия в Тибете закончена, ибо фактически Западом будет выбран другой Далай-Лама и переговоры с Лхасой отпадают.
Поэтому Н.К.Р. диктует новое письмо, и на этот раз самому Далай-Ламе Востока, о том, что ввиду явного нежелания Его Святейшества вести переговоры с Посольством буддистов Запада, ими 24 ноября будет выбран Далай-Лама. Н.К.Р. считает свою миссию в Тибете законченной и просит у Его Святейшества распоряжения, чтобы Посольство было пропущено на юг, в Индию.

Сегодня наших людей не подпустили к шедшему на север монгольскому каравану, мотивируя это запрещение тем, что в караване идут 'злые люди'. Так трогательно оберегают нас добрые тибетцы. На самом деле экспедиция находится под негласным арестом. Вчера написано новое письмо генералу, чтобы он сообщил о нашем положении Далай-Ламе. На другие письма пока ответов нет.

10.XI.
Ночью мёрзнут ноги, будто бы вся ступня до щиколотки находится в холодной воде. Чувствительность пальцев совершенно атрофирована, и ноги, точно деревяшки.

Вокруг лагеря развелась масса полудиких собак. Они питаются трупами наших павших животных и нападают на всякого отошедшего на несколько десятков шагов от лагеря.

Н.К.Р. приказал заготовить письма на имя английского резидента в Гиангцзе, где расположен первый гарнизон британских войск.

Разница температуры ночью и днём очень велика. Днём на солнце доходит до -15° С, а ночью градусник спускается на -40° С. С трудом достаём топливо для кухни. Сегодня готовили обед на дровах из ящиков и верблюжьих сёдел.
Ячменя лошадям туземцы сегодня не доставили. Несмотря на невероятные цены, снабжение лагеря идёт всё хуже.

11.XI.
Ночью в палатке -30° С. Положение очень тяжёлое.
Говорили об архатах, о посвящении и красоте исканий.

12.XI.
Вернулось письмо, отправленное Н.К.Р. Далай-Ламе. Оно будто бы было обронено гонцом на дороге, найдено и возвращается нам. Конечно, это самая бесстыдная ложь майора. Насколько возможна потеря гонцом письма, вверенного ему для доставки его духовному государю, и ещё в Тибете, где не выведена рубка голов, - можно себе представить. Мы в настоящей западне. С пастбища сообщили, что пало три верблюда. Здесь пал наш лучший мул. Настроение подавленное. Холод и ледяной ветер. Только Н.К.Р., как всегда, ровен и спокоен.

13.XI.
Бывает и смешное. Тантрик, заклинатель погоды, прислал расписку в получении им трёх долларов за сдерживание снега в течение стольких-то дней. Впрочем, снегом мы завалены, и по утрам люди прочищают лопатами ходы сообщения между палатками. Майор просит о возвращении ему письма Далай-Ламе для вторичной его отсылки по назначению, но с изменением его даты на позднейшую. Надо думать, что письмо было просто задержано губернаторами и пойдёт опять в Нагчу, где губернаторы, 'сохранив перед нами лицо', - погребут его под сукном своей канцелярии. С новым гонцом послали письма Далай-Ламе и английскому резиденту в Гиангцзе.

14.XI.
Идёт снег. Относительно тепло. Пало два верблюда, мул и лошадь. Сегодня произошло столкновение бурята Бухаева с европейцем, начальником транспорта. Пришлось вызвать солдат, которые увели бурята на расправу к майору. Через час к Н.К.Р. пришли остальные буряты, кроме Кедуба, состоящего при мне, - требовать расчёта, очевидно, из солидарности с Бухаевым, который распоряжением Н.К.Р. уволен за свою дерзость со службы. Они очень легко получили увольнение, но без принятия от них хадаков, которые увольняемые всячески старались всучить, так как приём этих кусочков шёлка значил бы, что почин увольнения был со стороны Н.К.Р.

Любовь, говорит Н.К.Р., есть сотрудничество в его широком понимании и цельном объёме понятия. В это гармоническое сотрудничество и заложено духовное единение.

15.XI.
Уже сутки, как опять хлопьями валит снег. Верблюды, как седые старики, напудренные снегом, лежат, тесно прижавшись друг к другу. Из каравана у нас осталось 18 лошадей, 13 мулов и 23 верблюда, считая с теми, которые ушли под Нагчу. Вчера, когда не шёл снег, мы пошли по ручью к горам.
Звериные следы перекрещиваются во всех направлениях. Здесь в изобилии водятся рыси, волки, лисицы, снежные леопарды и тигровые кошки. Во время прогулки Н.К.Р. высказывает мысль, что половинчатость мысли создаёт лицемерие, а лицемерие ведёт к предательству, худшему преступлению, которое только может быть.

16.XI.
Пал мул. Лагерь, точно забором, окружён костяками животных нашего транспорта, начисто обглоданными собаками. Очень холодно, и за ночь опять навалило много снега.

За обедом Н.К.Р. высказал мысль, что при наличии на земле уклада старого мира - самое существование планеты теряет смысл. Эволюция и духовность должны заменить отрицательные качества современных людей.

17.XI.
Сегодня Н.К.Р. не выходит из палатки. У него началась ангина. В лагерь прибыл майор. Он предлагает наказать Бухаева палками, но ввиду того что Бухаев - лама, эта мера отклоняется. Тогда майор предлагает другое наказание - заставить виновного оползти кругом лагеря с земными поклонами. Наказание специфически тибетское и мало действенное. Н.К.Р. настаивает на самом чувствительном - денежном штрафе в пользу монастыря.

По вопросу нашего продвижения - со стороны тибетского правительства царит полное молчание.

Холод и снег. Обедаем в рваной палатке-столовой, и суп делается холодным, пока подносишь ложку ко рту. Яковое мясо надоело, чего нельзя сказать про баранину, которая никогда не приедается. Как лакомство, выдаётся ежедневно по 8 грецких орехов на человека.

Вечер. Сидишь в палатке без освещения. Снаружи, точно дети, плачут от холода верблюды, и им вторит противное воронье карканье. Крепчает мороз. Порывы ледяного ветра рвут палатки, и надвигается длинная зимняя ночь.

18.XI.
Утром к самому лагерю подходит стадо куланов, что редко в такой населённой местности. Их преследуют со всех сторон дохнущие с голоду полудикие псы. Но куда им догнать куланов. Через местного старшину выясняется, что в каждом округе страны содержится правительственный заклинатель погоды, колдующий над мёртвой верблюжьей головой. К 2 часам дня разражается шторм, и несколько палаточных верёвок лопается. От дыхания в палатке всё мокро. Руки мёрзнут, и писать приходится в перчатках. Общее желание - уйти скорее из негостеприимного Тибета. Через майора пришло сведение, будто едет гонец из Лхасы. Он потерял на перевалах пять лошадей и поэтому так запоздал. Он везёт разрешение экспедиции идти на юг. Трудно верится, хотя майор клянётся, что это правда.

19.XI.
Трудная ночь. Мороз не меньше -40° С. Одеяла и шубы плохо греют. При каждом движении одышка, сердцебиение, и кажется, что вот-вот лопнет сердце. Болит голова, и так холодно. Утром пала одна из лучших лошадей.

20.XI.
Гонца нет. Очевидно, это ещё одна бессмысленная тибетская ложь. Среди населения идёт какое-то глухое брожение неприязни к европейцам. Возникает вопрос ночных караулов.

21.XI.
Совершенно ясно, что помимо того, что нам известно, вокруг экспедиции идут ещё какие-то действия тибетского правительства, нам неведомые и держащиеся в секрете майором и администраторами Нагчу. Нас не пропускают ни вперёд, ни назад. Персонал экспедиции под всякими предлогами не выпускается из района лагеря, и как бы нарочно создаются обстоятельства, благодаря которым снабжение фуражом настолько мизерно, что мы скоро останемся без транспортных и верховых животных. При переговорах майор совершенно определённо ведёт с нами дипломатическую войну. Конечно, сам майор - величина ничтожная, но в его тоне, который довольно-таки агрессивен, чувствуется весьма нежелательное направление политики правительства по отношению к нашей экспедиции.

Удалось выяснить, что над внутренней жизнью лагеря идёт тщательное наблюдение. До того, что каждая бумажка, выброшенная из палатки, немедленно подбирается людьми из тибетского караула.

22.XI.
Сегодня боевой день в области дипломатических переговоров. Но я не в курсе, так как слёг. Подробности их занесены в дневник доктора экспедиции.

23.XI.
Ночью пало три лошади. Следует особенно отметить, говорит Н.К.Р., гостеприимство Далай-Ламы по отношению к Миссии Западных буддистов, шедших в Тибет с подарками и приветом от многомиллионных общин.

24.XI.
Холода такие, каких не помнят местные жители. У хоров начался падёж скота от бескормицы. По слухам, на ближайшем отсюда перевале замёрзло шесть лам-богомольцев. Остальные перевалы, по словам майора, завалены снегом, и мы отрезаны от Лхасы. Впрочем, последнее - вероятно, обычная ложь.

25.XI. Бродячие собаки разорвали в черте самого лагеря трёх овец. По этому поводу было совещание с майором. На вопрос, можно ли перестрелять становящихся опасными собак, оказалось, что по законам страны этого нельзя - 'пусть всё живущее живёт'. И кровь овец, которые стоят вместе с яками вообще вне закона, осталась неотомщённой.

Н.К.Р. поправился, и только чуть осунувшееся лицо говорит о его недавней болезни.

В майоре произошла перемена. Он горячо поддерживает желание Н.К.Р. идти на Индию. Он даже был ошеломлён, когда узнал, что экспедиция не намеревается идти в самую Лхасу, и вызвался сам от себя написать губернаторам Нагчу о скорейшем разрешении экспедиции тронуться в путь.
В этом письме будет указано и то, что идти назад, на Китай, нам нельзя, так как там война. Ясно, что это желание Н.К.Р. не является противным лхасскому правительству. Н.К.Р. отмечает, что главное - общий язык с людьми. Если бы он мог говорить с тибетцами лично, то было бы легче, и были бы достигнуты быстрейшие результаты переговоров.

26.XI.
Буряты, кроме Бухаева, явились сегодня в лагерь проситься обратно на службу. Их просьба отклонена. Житьё их у тибетцев несладкое. И вместо того, чтобы получать на всём готовом по доллару в день - они должны на всём своём платить майору по столько же за свой постой.

После обеда в гости пришёл тантрик - заклинатель снегов. Фигура мрачная. По мнению Н.К.Р., он прекрасный тип для постановки оперного колдуна. Ястребиный профиль уже немолодого смуглого лица, цепкие руки с крючковатыми пальцами. Он одет в малиновый колпак и синий кафтан с нацепленными на шею рядами всевозможных талисманов в виде ожерелья. В глаза он смотреть избегает и механически перебирает свои четки. На лице тупое выражение, а работа, не дающая результатов, указывает на то, что он просто плут. Получив в подарок несколько долларов, тантрик исчезает.
Под предлогом снежных заносов вернулся пакет со всеми посылавшимися за последнее время письмами. Привёзенный пакет приобщён к делу.

27.XI.
Портнягин в шутку проектирует перестрелять мулов, чтобы полной дачей кормить лошадей. Недурной проект в том смысле, что, может быть, эти выстрелы отзовутся в Лхасе, - смеёмся мы. Впрочем, и на это ответом был бы только лицемерный шёпот - 'пусть всё живущее живёт', говорит Н.К.Р.
Вечером лагерь пришёл в волнение. По дороге от резиденции генерала показались всадники. И притом не хоры, а настоящие тибетцы. Даже караул пришёл в восторг вместе со своим начальником, который начал выплясывать на снегу, с непокрытой головой и развевающимися волосами.
Прибежал от майора солдат сообщить, что приехал гонец от правительства, привёз распоряжение. Но какое - неизвестно. Через час выясняется, что это бумага от генерала с извещением, что ответ о нашем продвижении придёт из Лхасы на имя губернаторов. Сам майор не явился. Он опять молится, замаливая убийства, совершённые им на китайской войне. На самом деле он пьян. И это так по-тибетски.

28.XI.
Ждали майора, но он не явился. Это признак того, что в письме было для нашего сведения только то, что мы уже узнали.

Вечером Н.К.Р. говорит, что сознание своих малых знаний открывает следующую дверь достижений. Самое страшное решить, что много знаешь. Когда же нам кажется, что мы ничего не знаем - сознание наше растёт.

Интересен следующий эпизод нашей лагерной жизни, рисующий фальшь тибетцев. Как-то майору подарили сопровождавших нас петуха и двух куриц. Солдат взял их и унёс с клеткой к своему начальнику.

И через некоторое время из Нагчу пришёл срочный запрос, правда ли, что иностранцы убили птиц и сварили из них суп. Запрос, подписанный обоими губернаторами. 'Пусть всё живущее живёт'. А одновременно погибает уже третья четверть наших животных, и по вине тех же сострадательных и религиозных губернаторов.

29.XI.
Ночью было тепло. Утром вернулся посылавшийся через Нагчу пакет для Лхасы. Можно быть уверенным, что ни одна телеграмма, в которой наше спасение, - дальше губернаторской канцелярии в Нагчу не дошла. Ночью мыши натаскивают в палатки зерно и грецкие орехи. В наших сапогах и под подушками они устраивают свои продовольственные склады. Какая неутомимость и настойчивость в работе. Утром магазины разрушаются, а ночью они систематически их опять наполняют. Днём пало два мула от истощения. Один - любимец монгола, который держал до последнего вздоха голову животного на своих коленях.

Портнягин рассказывал, что во время прогулки видел, как тантрик переехал из своей пещеры в горах в палатку невдалеке от нашего лагеря. Над палаткой высятся четыре ветряные мельницы. На них флаги, испещрённые молитвенными надписями. Тантрик выходит из палатки, внимательно следит за ветром и, когда сочтёт необходимым, бьёт в бубен. 'Это начало метеорологии', - замечает Н.К.Р.

30.XI. Обсуждается вопрос о подаче иска на тибетское правительство за все убытки, понесённые экспедицией благодаря его неправильным действиям. Хоры принесли тибетский сыр чуру - нечто отвратительное по вкусу. Но его поджарили, и получились великолепные сырники.

1.XII. Н.К.Р. всегда подчёркивает разницу между истинным буддизмом и ла-маизмом. Одно - прекрасное учение, данное Благословенным Буддой, другое - тёмное суеверие и колдовство, в том виде, конечно, в каком ламаизм находится в настоящее время в Тибете.
Сегодня я не выхожу и лежу в кровати.
После обеда идёт киносъёмка лагеря.

2.XII. -15° С при резком холодном ветре. Прячешься в палатку и кутаешься во что только можно. За обедом делаются предположения о том, чтобы, остановившись на продолжительное время в Гиангцзе, посетить оттуда знаменитый Таши-лунпо и другие монастыри. Понемногу как будто является привычка к высоте - но работать, двигаться или дышать против ветра всё же очень тяжело.

Сегодня старшина хоров пробовал взять взятку за то, что Голубин ездил в окрестности для закупки продовольствия. Это рисует положение.
Прислушиваемся, не зазвенят ли бубенчики, не покажется ли со стороны Нагчу вершник-гонец. Но всё тихо, никого не видать и ниоткуда нет известий.

3.ХII. Стоят морозы. По утрам доктор обходит больных. Н.К.Р. распорядился вести медицинский журнал. Больных у нас много, и доктор говорит, что стояние на Чантанге должно отозваться на деятельности сердца в будущем.

4.XII. Идут переговоры с майором о нашем уходе, и ему для дальнейшей отправки передано медицинское свидетельство доктора о болезненном состоянии членов экспедиции и невозможности оставаться на этой высоте в разреженной атмосфере и существующих условиях.

5.XII. Майор даёт новое объяснение нашей задержке на Чантанге. Он указывает, что будто бы первые чиновники, прибывшие на встречу экспедиции в местности Шингди, дали о нас губернаторам Нагчу очень неблагоприятный отзыв, и последние сообщили его в Лхасу. Генерал же послал совершено противоположный, очень лестный отзыв, и Далай-Лама поручил девашунгу, то есть парламенту, разобрать дело. Теперь всё приведено в известность, и губернаторам будто бы грозит строгий выговор.
Всё это, конечно, опять сплошная ложь, тем более что соприкасавшиеся с нами офицеры и чиновники выдавали себя исключительно за принадлежащих к административному аппарату генерала, а не губернаторов. И здесь опять ложь. Майор утверждает, что дня через три будет получено приглашение идти в Лхасу - на что ему отвечают, что в Лхасу мы совсем и не собираемся. Но майор говорит, что от такого приглашения нельзя отказываться и что оно явится исключением из правил ввиду того, что Н.К.Р. такой 'великий' человек. Азиатская выдумка на китайской подкладке.

6.XII. Монголы, научившиеся довольно сносно болтать по-тибетски, рассказывают, что тибетцы больше всего боятся англичан, китайцев и нашу экспедицию. Ходит легенда, что к северу от Нагчу стоит большое войско, победившее осенью китайцев и идущее завоевывать Лхасу. Это войско - мы.

7.XII. Прибыли из Нагчу продукты, а с ними версия, что дня через два из Лхасы придёт благоприятный ответ о нашем продвижении на юг. Говорим о красоте и тепле Индии, кутаясь в шубы под резким, холодным ветром. Когда-нибудь мы выберемся отсюда - и это утешает нас и примиряет с окружающим.

8.XII. Майору указано, что все его слова и уклонения от истины будут запротоколены. Это ему совсем не нравится, и он беспокойно водит своими кошачьими усами. И его положение не из приятных.
_______________________

Продолжение следует