Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ДНЕВНИКИ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

Н. Декроа
ТИБЕТСКИЕ СТРАНСТВОВАНИЯ ПОЛКОВНИКА КОРДАШЕВСКОГО

Гл. IV. Тибет, Тибет... уже секира при корнях твоих
(продолжение)
***************************************************
 
ТИБЕТ, ТИБЕТ... УЖЕ СЕКИРА ПРИ КОРНЯХ ТВОИХ
(продолжение)

9.XII.
Н.К.Р. говорит, что идти в Тибет - значит, лезть в западню. Тибетцы боятся англичан, русских и китайцев, не любят непальцев и бутанцев, а монголов и сиккимцев презирают. Всюду видят они какие-то подвохи и никому не верят. Н.К.Р. начинает посылать Голубина и Портнягина на разведку дорог. 'Надо иметь на них свой открытый глаз', - говорит он.

Вечером в беседе Н.К.Р. замечает, что величайшей ошибкой было бы считать Тибет оплотом истинного буддизма. Как и учения всех других великих Учителей, буддизм в своём чистом виде, и особенно в Тибете, больше не существует. Ещё в XIV столетии, уже совершенно искажённый, тибетский буддизм был реформирован Дзонхавой, но дойдя до нашего времени, не только вновь потерял свою чистоту, но и извратился, став уже не учением Благословенного, а ламаизмом, примыкающим к самому настоящему шаманизму. Учение, ныне существующее в Тибете и возглавляемое Далай-Ламой, утратило дух и стало исключительно на догматическую почву, причём и эта последняя потеряла свой первоначальный смысл. Этот 'лже-буддизм', как по-настоящему следовало бы назвать ламаизм Тибета, в свою очередь превратился в утратившие смысл магические церемонии - богослужения, переплетённые с суевериями и колдовством. Община, завещанная Буддой, потускнела в монастырях лам, где совершенно не соблюдаются заветы Благословенного. Там гнездятся многочисленные неподвижные правила, которых именно не признавал Будда. С другой стороны, та духовность, та внутренняя дисциплина, которой требовал Благословенный, - совершенно оставлена в ламаизме Тибета. Красная, жёлтая, а особенно чёрная секта бон-по, иначе называемая чёрной верой Тибета, являются не чем иным, как колдовскими сектами, заклинающими над верблюжьими головами, гадающими на бараньих лопатках или бессмысленно бормочущими молитвы духам стихий под грохот барабанов и нестройный рёв труб. Нет 'знания, бесстрашия и сострадания', завещанных Буддой. Знание заменено тиной невежества, бесстрашие - робкой лживостью, а сострадание живёт только на языке и изгнано из сердца. Так извращено великое учение великого Готамы, названного Буддой, то есть тем, кто обладает 'совершенной мудростью'.

На фоне этих извращений учения значительной и интересной фигурой является Таши-Лама, отошедший от Лхасы и принуждённый бежать из Тибета. К нему сосредотачиваются лучшие элементы, не желающие терпеть эгиду жёлтого папы, которому по существу принадлежит не духовная, а административная власть в Тибете. Что скрыто за этим движением, группирующимся вокруг истинного духовного вождя Тибета - Таши-Ламы, - покажет будущее. Так говорит Н.К.Р. и прибавляет: 'Где же истинные заветы Будды?' - И добавляет: 'Конечно, не в Тибете'.

Вечер. Большой чёткий месяц. Синий небосклон заливается розово-лиловыми тонами заката и темнеет. Село солнце, и крепнет мороз. Лошади и мулы стоят у коновязи, точно призраки, закутанные в кошмы. Перед ужином майору посылается письмо для отсылки с гонцом к генералу. Оно должно быть переотправлено в Лхасу. В письме подчёркиваются тяжёлые условия, в которых находится экспедиция, и указывается, что мы задержаны, как шайка разбойников. Животные каравана почти все пали, и деньги на исходе. Указывается, что письма и телеграммы возвращаются властями обратно.
Миссия Н.К.Р. уже окончена, так как Далай-Лама Запада уже избран и 'поток Учения течёт беспрерывно'. Единственно, чего желают Посол Запада и спутники его, чтобы экспедиция-посольство была бы выпущена из Тибета на Индию.

10.XII.
Ночью холодно, и, вероятно, холода усилятся. Признак этому - новое исчезновение птиц. Однообразно и тоскливо проходит наша жизнь на 'реке старости'. Казалось бы, эта жизнь застыла и идёт только постольку, чтобы поддерживать физическое существование людей. Но это не так, жизнь духа и мысли не глохнет среди нас.

Шекспировское 'из ничего не выйдет ничего' не более как афоризм, говорит Н.К.Р. Часто из ничего выходит всё, а из всего в иных случаях не выходит ничего. Здесь, где, казалось бы, нет никакой работы, жизнь Н.К.Р. - сплошная деятельность. Не просто фраза в его устах часто повторяемое: 'Нет, лучше завтра - сегодня не успею' или 'подождите немного, мне сейчас некогда'.
Утром Н.К.Р. занят распоряжениями по лагерю. А надо сказать, что делать эти распоряжения - подчас трудно. При стоянке в пустыне и пассивности тибетских властей, с которыми иногда приходится вести дипломатические переговоры из-за одной кружки ячменя, - всё стоит многого труда и умения.
А доклады идут: 'нет больше цзампы', 'последний фунт соли' или 'нет топлива и не на чем готовить обед'. Надо указать, откуда достать, когда привезут... Приходит начальник транспорта: 'Монголы бунтуют и не хотят якового мяса. Они желают барана, а Таши ударил старшего'. Необходимо разобрать, кто прав, кто виноват, и наложить наказание на строптивого монгола. Несколько слов приводят в порядок бунтарей-монголов, и они идут на кухню за ногой яка. Строгий тон Н.К.Р. их немедленно укрощает. При всей этой деятельности - удивительно спокойствие Н.К.Р. Всегда спокойный, доброжелательный. Ни окрика, ни грубого слова. Тибетские власти должны быть дипломатическими приёмами поставлены в необходимость исполнить требование Голубина и достать ещё ячменя. Всё устраивается, приходит в норму без суеты, без крика и как-то незаметно неослабной волей, железной энергией и неустанной деятельностью Н.К.Р.

Если бы я был скульптором, то создал бы группу-памятник нашему вождю и его экспедиции. Я поставил бы его фигуру в походном уборе в спокойной простой позе, окружённую группой спутников замерзающего, потерявшего бодрость, погибающего каравана. Именно так изобразил бы я впоследствии памятник историческому Посольству Западных буддистов в Тибет.

Полдень. Быстрыми шагами входит Н.К.Р. в палатку-столовую. Обед длится недолго, но и за это время Н.К.Р. умеет повернуть разговор на какую-либо интересную тему. Вообще, за столом долго не сидят - это обычай Н.К.Р.

После обеда Н.К.Р. обычно занят вопросами нашего дальнейшего. Создаются твёрдые, стальной логики письма тибетскому правительству и ответы на письма генерала и местных властей. Всё тут же переводится, переписывается и направляется гонцами по назначению. В работе Н.К.Р. удивительна быстрота и незыблемость решений, обдуманных заранее и всесторонне. Иногда мудрость Н.К.Р. предусматривает события далеко вперёд. Мы уже не критикуем, как это раньше бывало, кажущееся нам непонятным в действиях Н.К.Р. В своё время казавшееся непонятным объясняется, а казавшееся неподходящим - становится на нужное место.

Раза три в неделю происходят встречи с вызываемым в лагерь майором - типичным азиатским дипломатом по хитрости и лживости каждого слова.

Н.К.Р. сам ведёт переговоры через переводчика Ю.Н., а это дело трудное. Потом в палатке доктора Н.К.Р. работает над дневником экспедиции. В этом дневнике не только занесено самое путешествие и события, связанные с ним, - в нём развёртывается образная и красочная политическая, религиозная и общественная жизнь Тибета, поскольку её можно отметить по нашим путевым впечатлениям. Здесь отмечена и беспринципность правящих сфер, и угнетённое состояние населения, и закат духовной жизни страны. Этот дневник-документ имеет громадную историческую ценность и когда-нибудь осветит с совершенно новой точки зрения всю историю Азии*. Поздно вечером уходит в свою палатку Н.К.Р., и долго ещё светится там лампа на его рабочем столе. Так течёт работа и жизнь Н.К.Р. изо дня в день на Чантанге во время стоянки у реки Чунарген.

11.XII.
У Н.К.Р. является мысль отправить телеграмму в Америку на Синин, где уже есть телеграф, но из-за того что линия телеграфа перерезана фронтами гражданской войны, - мысль отпадает.

Майору вручается протест на действия девашунга, который не имеет права пресекать наши сношения с Америкой и Европой, задерживая нашу корреспонденцию, а также не допускать наших сношений с проходящими мимо караванами. Если же мы арестованы, то нам должен быть предъявлен состав наших преступлений. Самым же незаконным является то, что экспедиция задержана при наличии у неё паспорта на проход через Нагчу, выданного тибетским посланником за границей. Копия протеста с указанием, когда он вручён майору, приложена к делу.

Попутно возникает мысль занять помещение в соседнем монастыре. Разведка Голубина и Портнягина выяснила, что там имеются две свободные комнаты, правда, без печей. Расположен монастырь в горах, в долине, защищённой от ветров. В монастыре, рассказывал Портнягин, два храма, и в одном - изображения богов Шамбалы. Четыре фигуры с грозными лицами, имеющими на лбу по третьему глазу. Третий глаз Озириса, третий глаз Шивы - символический глаз духовного видения. Так смешиваются в Тибете суеверие и невежество с осколками истинного эзотеризма.

Сегодня совершенно самостоятельно и трогательно вернулся с дальнего пастбища верблюд. Его закутали и напоили тёплым чаем, пожертвовав большим куском масла, которое уже на исходе.

12.XII.
Относительно тепло. Переговоры с майором входят в новую фазу. Н.К.Р. останавливается на плане идти на соединение с хорчичабом. Через него, как благожелательного человека, и от него - непосредственным каналом сообщения - легче войти в связь с Лхасой, нежели через майора и губернаторов Нагчу. По выяснившимся данным, до генерала, из-за снежных заносов, - девять переходов. Простояв около ставки неделю, можно дойти до Гиангцзе в 21 день и притом по южному склону Чантанга, где значительно теплее и нет холодных ветров. По этому вопросу будут вестись переговоры с майором. Пришёл майор, и заседание состоялось. Но, как и следовало ожидать, майор не взял на себя решить наше передвижение к генералу и снесётся с ним по этому поводу письменно, что опять займёт дней 18. По вопросу перехода к монастырю - майор препятствий не ставит, но в то же время клянётся, что через два дня должен прийти ответ из Лхасы, чему никто не верит.

13.XII.
Солнце совсем не греет, и очень холодно. Руки без перчаток точно жжёт. И подумать, что за каких-нибудь триста вёрст отсюда по прямому направлению уже в феврале поспевают мандарины, или, как их называют в Индии, танжерины, и вечно зелёные чайные плантации. Лхаса точно забыла о нас, а может быть, девашунг успокоился на том, что наша экспедиция вымерзла и весь вопрос ликвидирован. Большие труды и страдания выпали на нашу долю. Вокруг палаток подняты брустверы из льда и снега - но что же это помогает там, где нужны топливо, печи и тёплые зимние юрты.

Голубин и Кедуб опять поехали в монастырь для его осмотра на случай нашего перехода туда. Н.К.Р. считает, что этот переход необходим хотя бы для того, чтобы тибетцы потом не сказали, что их предложение, сделанное ещё в первые дни нашего стояния на Чунаргене, было отклонено. А это предложение было мотивировано тем, что мы сможем устроиться в каменных помещениях монастыря. В случае перехода туда возникает также вопрос хороших отношений с монахами. Они стоят вне всяких законов, и обычно правительство Тибета не берёт на себя ответственность за действия святых отцов, которые в случае недоразумений пускают в ход длинные железные ключи от своих келий. Впрочем, Н.К.Р. полагает, что сотня долларов всегда наладит хорошие отношения с ламами. Нашим посланцам указано на всякий случай иметь под шубами револьверы.

В аилах среди туземцев свирепствуют горловые болезни.
Чтобы поддержать жизнь верблюдов, Н.К.Р. распорядился распороть оставшиеся транспортные сёдла и пустить находящуюся в них солому на фураж.

14.XII.
Н.К.Р. окончательно решил передвинуть лагерь к монастырю и стать в горной долине, относительно защищённой от ветра. В монастырских помещениях так грязно, что поселиться в них - нечего и думать. Возникает вопрос, как снять палатки, так как палаточные гвозди замёрзли вместе с землёй. Пробовали разными способами, лучший - разбить землю вокруг колов топорами.

Сегодня мы говорили с доктором, и я внёс предложение совершить рейд и, добравшись до Гиангцзе, - сообщить английскому резиденту о нашем бедственном положении и через него послать нужные телеграммы. Или совершить такой же рейд на Синин и оттуда спуститься вниз по Жёлтой реке на плоту. И, дойдя до первого правильно функционирующего телеграфа, послать депеши о нашем трудном положении - SOS. Стоять дальше, как мы стоим, безнадёжно. Могут пройти месяцы, а по наступлению тёплого времени Лхаса предложит нам повернуть обратно.

15.XII.
Сегодня утром сварили остатки кофе. Было очень приятно выпить другое, нежели обычный кирпичный чай.

Н.К.Р. считает, что наше стояние обуславливается борьбой партий в Лхасе. Одна за нас, другая - против. Из монастыря получены сведения, что англичане усиливают свой гарнизон в Гиангцзе, а настоятели монастырей Чумби и Ташилунпо - бежали к Таши-Ламе. Несомненно, в Тибете не всё благополучно и идут раздоры и волнения.

Н.К.Р. говорит: 'За всё своё пребывание в Тибете вижу только одно - страна погружается в сумерки своего заката'. Говорили с Н.К.Р. о предлагаемом мной плане. Слабый его пункт - невозможность достать проводника. Если же мой тайный отъезд будет обнаружен, то экспедиция может быть уже окончательно лишена свободы. Возможно, по приходе в монастырь можно будет достать гонца - особенно, если настоятель - приверженец Таши-Ламы. Просто было бы, если бы в монастыре были его люди. При проезде Таши-Лама встретил в монастыре самый радушный приём, но монахи принадлежат к чёрной секте, и их радушие, по всей вероятности, было вызвано присутствием нескольких сотен вооружённых приверженцев Таши-Ламы. Познакомившись с настоятелем, можно будет выяснить и возможности.

Н.К.Р. рассказывает об осторожности тибетцев. Однажды к Н.К.Р. пришёл крестьянин-туземец и сообщил, что некто дожидается его на опушке леса. Подойдя к указанному месту, Н.К.Р. нашёл там тибетца, который, вытряхнув из рукава принесённый предмет, поклонился и, не произнеся ни одного слова, исчез. Это было несколько лет тому назад во время путешествия Н.К.Р. по югу Тибета.
Возможно ли при таких условиях добыть тайного гонца?

16.XII.
Сегодня выяснилось, что майор выехал рано утром по нашим делам в Нагчу. Тибетец Кончок сообщил, что это сделано майором будто бы по его, Кончока, совету. Следует думать другое - а именно, что майор вызван туда. Эта поездка, думается нам, есть какое-то начало перемены в нашем положении. Как я уже писал - ясно, что наряду с известной нам идёт и другая, секретная деятельность властей по отношению к нашей экспедиции.

17.XII.
Сегодня переходим в монастырь Шаруген. С самого утра кипит оживление в снимаемом лагере. Стучат топоры, и идёт погрузка вещей на ещё с вечера пригнанных транспортных яков. Хоры быстро и дружно работают под присмотром своих старшин и солдата, оставленного состоять при экспедиции за отсутствием майора. Между солдатом и старшинами вспыхивает ссора, переходящая в свалку. Доктор бросается с револьвером в кучку дрожащих от бешенства тибетцев. Е.И. с помощью других европейцев успокаивает и разводит поссорившихся. Началом всего послужило какое-то едкое слово солдата и вызвало инцидент. Спасительно то, что воины в Тибете оружия не носят, как это принято у гражданского населения, - иначе ссора стала бы опасной. Погрузка длится часа три. Яки не даются, сбрасывают грузы и носятся, разбивая ящики и волоча их за собой по замёрзшему болоту. Подымается резкий ветер. Но у меня прекрасная шуба, и холодно только рукам, несмотря на тёплые перчатки. Часть каравана уходит вперёд. Садится и наша конная партия. Мой серый 'монгол' в порядке, и я еду за Н.К.Р., лошадь которого ведёт солдат, скорее, впрочем, для почёта, нежели из-за необходимости. Вид тибетского марса - мало воинствен. Белая баранья шапка с синим шлыком, чёрная шуба на одно плечо и зелёные с красным сапоги. Из-под шубы виден грязный английский хаки с красным погоном. С равнины переходим в ущелье. Справа мягкие очертания невысоких холмов, слева скалистые обрывы значительных гор; красный и розовый гранит. Переходим через замёрзшую речку. Снега мало. Взбираемся на невысокий карниз. Два верблюда с него падают, поскользнувшись над кручей. По дороге несколько аилов, состоящих из чёрных палаток со стенками из земли с наветренной стороны. Местные жители высовывают кончики языков, что уже не так некрасиво, и приветливо улыбаются. У одной из палаток играют, высоко подпрыгивая в воздух, настоящие тибетские коты - дымчатые, с пушистыми хвостами. Издали виден каменный оштукатуренный обо. Против него в поперечной долине приютился маленький монастырь Шаруген. Поворачиваем к нему около обо в виде обелиска, его пьедестал обвит змеем - красивым зелёно-красным орнаментом на жёлто-кофейном фоне. В четверти километра выше монастыря по маленькой речке разбиваем лагерь. Я устраиваю свою палатку, укрепив её с наветренной стороны канатами, в которые ввязаны большие камни. Вешаю для защиты от холода кошмы и устилаю пол войлоком. Против самой двери - высокие розовые скалы с естественной тропинкой вверх, ведущей к маленькой пещере.

18.ХП.
Ночь была не холодная. Ранним утром в лагерь доносятся звуки раковин, которыми ламы созывают на молитву. Братии в монастыре человек 26. Часть из них, в том числе и настоятель, живут в скиту за горой. Монахи приветливы и благожелательны. В монастырь приехала жена майора. Ей монастырь устраивает парадную встречу с барабанным боем, что в переводе на европейские инструменты было бы - встречей с колокольным звоном.

19.XII.
Мы стоим в треугольной долине, относительно защищённой от ветра. На высотах появляются дикие козы, а через лагерь проскакивают зайцы.
Сегодня доктор ходил в монастырь лечить майоршу и принёс сахару, который у нас уже на исходе. Н.К.Р. распорядился сделать новую разведку дорог.

После обеда я ходил с Кедубом осматривать монастырь. Монастырь построен у слияния двух горных рек и притаился под защитой высоких скал. Он обнесён невысокими стенами с крепкими воротами и парой бойниц. Стены в квадрат, перемежаются двухэтажными зданиями. У задней стены - высокая башня. И здания, и стены сложены из камня, слегка скреплённого извёсткой. Тип построек, ворот, окон - напоминает древнеегипетский со сторонами прямоугольника, расходящимися книзу. По середине грязного двора шест-мачта с развевающимися на нём длинными молитвенными флагами. Храмов - два. Старый во втором этаже. К нему ведёт лестница, попросту балка с зарубками. Это низкое мрачное помещение. В полутьме стоит алтарь с золочёными божественными изображениями и ритуальными аксессуарами для богослужений. Укреплённый на свае потолка - висит громадный барабан. По стене десятка два страшных дьявольских масок, употребляемых при священных танцах-мистериях. Полы застланы грязными циновками и рядами коричневых матрасов для сидения монахов во время служб. Служение происходит в этом храме.

Другой храм, новый, через двор внизу. Он больше старого - в оба этажа - и ещё не имеет алтаря. Очевидно, его только что отделали. Живопись очень недурна. По верху идёт балкон на столбах с образами женских божеств - тар. Внизу стены расписаны изображениями основателя секты бон-по и её святых. Дальше духи стихий, многообразно и страшно вооружённые, и боги Шамбалы. Можно найти и священного коня, везущего сокровище мира, и божественного слона, и других мистических животных. Некоторые святые изображены с зелёными лицами; одежды и позы выписаны строго по канону. Цвета, преобладающие в росписи храма, красный и чёрный. Орнаментика - золотом. Очень хороша дверь, тоже с расходящимися вниз линиями. Она чёрная лакированная и художественно расписана красным и чёрным с добавочным зелёным. Во двор выходят двери келий, завешанные рваным сукном. Сами кельи грязны, неуютны и без отопления. За новым храмом помещение, занятое книгами Канчжура, обнимающими все священные знания. Долго ходим мы с Кедубом по монастырю. Нас сопровождают монахи и между ними миряне. Те и другие одеты здесь совершенно одинаково, и отличием монахов являются только чётки. Не зная языка, трудно получить больше, нежели внешние впечатления, и, поблагодарив присутствующих, мы возвращаемся в лагерь, сопровождаемые солдатом. Издали заливаются лаем монастырские псы.

Вечером любуемся удивительным солнечным закатом. Небо сменяет нежно-персиковый, розовый, 'сомон', лиловый, фиолетовый и малиновый цвета на тёмно-синий. Удивительна гармоничность и постепенность перехода из тона в тон.

20.XII.
Получены вести. Согласно им, как и предполагал Н.К.Р., наш вопрос является предметом дебатов в парламенте. Далай-Лама о нас будто бы ничего не знает. Это последнее опять ложь. Губернаторы предлагают Н.К.Р. ехать в сопровождении двух лиц для переговоров в Нагчу. Н.К.Р. от этого предложения категорически отказывается, так как предполагает со стороны тибетцев желание разделить нас. Губернаторам будет сообщено, что никакие переговоры места иметь не могут, так как всё уже определено нами и сказано. Кроме предложения ехать в Нагчу, губернаторы сообщают, что письма, посылавшиеся через них в Лхасу, ими пересланы. Опять ложь.

21.XII.
Майору передано письмо, что разделение экспедиции совершенно немыслимо и Н.К.Р. никаких переговоров вести больше не желает. Он желает только одного - уйти из Тибета, и это губернаторам и в Лхасе уже известно.
Как всё относительно. -5° С в палатке уже вызывает впечатление тепла - так мы привыкли к холоду. Получено известие с верблюжьего пастбища, что осталось всего 6 верблюдов, и то два совсем плохи. И это из 33, в таком прекрасном состоянии вышедших так недавно из Шарагольчжи.

Выяснилось, что в Нагчу приехал купец-тибетец, знавший Н.К.Р. в Индии. Возникает мысль связаться с ним и переслать телеграммы и письма через него.

22.XII.
Самое трудное и холодное время это с рассвета до 10 часов утра. Потом как-то легче, особенно когда около двенадцати всходит солнце и начинает сквозь брезент нагревать палатку. После обеда явился настоятель монастыря в сопровождении повара-монаха. Они принесли дары: кусок местного сыра в выброшенной нами вчера коробке от ботинок и дымящийся чайник с чаем. Одарённые долларами, они ушли обратно с довольными лицами.

23.XII.
От генерала получен объёмистый пакет. С интересом открыли, оказалось, что в нём все наши письма, телеграммы и деньги для их отправки. Н.К.Р. относится к этому акту хорчичаба с полной терпимостью и только полагает, что партия губернаторов в Лхасе сильнее приверженцев генерала и последний не хочет рисковать своей карьерой.

24.XII.
Сочельник. Получены хорошие вести, будто бы через две недели мы получим разрешение идти в Нагчу и оттуда прямо на Гиангцзе. Наше дело будто бы прошло через личную канцелярию Далай-Ламы. В большинстве слухи доходят до нас через Кончока, солдат или самого майора. Верить им и полагаться на сообщаемые слухи, конечно, нельзя.

25.XII.
День Рождества. Он проходит однообразно, как и все остальные дни. Серинг принёс мне чулки из овчины. Особенно в них хорошо спать - ноги в тепле и не мёрзнут.

26.XII.
Над лагерем летают красивые чёрные соколы.
Иногда на фоне скал выплывают какие-то странные образы. Точно из сказок. Вот идёт согбённый, точно гном Миме, тибетец с громадным мешком за спиной. Весь чёрный, длинные волосы и орлиный профиль морщинистого лица. А издали несется весёлый звон молота по наковальне - точно Зигфрид куёт в пещере своего воспитателя-гнома знаменитый меч. Это Портнягин куёт скобы для ящиков, а тибетец несёт ячмень для лошадей. Выясняются интриги местных старшин. Оказывается, что они хлопотали у губернаторов, чтобы нас не выпускали в Нагчу. Для населения наша экспедиция является курицей, кладущей золотые яйца - в виде серебряных долларов.

27.XII.
Из поездки прибыл майор. Он сообщил, что губернаторы сами едут сюда для переговоров. Будто бы, познакомясь лично с Н.К.Р., они пошлют в Лхасу свой окончательный рапорт.

28.XII.
Вдалеке какой-то грохот - точно шум обвалов.
Н.К.Р. считает, что если захотеть, то можно свести к нулю всю жалкую торговлю Тибета. Не говоря уже о печатании священных книг, являющемся главной статьёй дохода Далай-Ламы и монастырей. Любое американское издательство могло бы за сравнительно гораздо меньшую цену - дать лёгкие и изящные книги, гораздо лучшего, нежели тибетское, издания.

29.XII.
Выгнан лама, так называемый Том-Тит-Тот. Он самовольно явился в лагерь с сообщением, что все верблюды, порученные его надзору, пали под Нагчу. На самом же деле шесть верблюдов продолжают там пастись - как это выяснилось через хоров.
Наблюдалось лёгкое трясение почвы, замеченное Н.К.Р. и мной.

30.XII.
Раскрыта интрига майора. Он запрещал туземцам продавать нам продукты и требовал, чтобы вся продажа шла через него, очевидно, с должной для себя пользой. В случае непослушания - ослушникам грозило строгое наказание. При старшинах Н.К.Р. заставил майора снять запрещение на свободную торговлю, что очень обрадовало население и заставило майора фыркать и недовольно поводить усами. В полдень на солнце было почти тепло.

31.XII.
Сегодня целый день занимаюсь приведением в порядок своих записок.

1 января 1928 года.
Мог ли я предполагать год тому назад, что буду заносить эти строки в палатке экспедиции, лагерь которой стоит в горах Тибета. Как странна судьба, и какие неожиданности встречаются в жизни. Но можно разделить людей на две категории. На одних, жизнь которых течёт обычно, и на других - с которыми постоянно что-то происходит, и необычное является только этапами их жизненного пути. Я принадлежу к числу последних и уверен, что 1929 год мне придётся встретить в совершенно новых и неожиданных условиях. Так стоит жить. В этом и интерес, и красота, и жизненная сказка.
Майор сегодня не явился - отговариваясь болезнью глаз. Надо думать, что это предлог, вроде замаливания убийств, совершенных на войне. По всей вероятности, майор опять пьян. Доходят монастырские сведения, что губернаторы двигаются сюда с большой свитой и получен приказ готовить им помещение в монастыре.

'В жизни больше всего нужны наблюдательность и действие, - говорит Н.К.Р. - С момента, как мы делаемся отвлечёнными, сама наша жизнь становится отвлечённостью и абсурдом'.

К вечеру ветер стихает. За ужином получается самое серьёзное известие, что приезд губернаторов - реальность. Об их приезде пришла повестка в Чунарген, и завтра они уже будут здесь.

3.I.
Ночью очень сильный ветер. Приезд задержавшихся в пути губернаторов ожидается в монастыре завтра. За столом Н.К.Р. высказывает мнение, что губернаторы приедут не так скоро, так как тибетские чиновники путешествуют не на счёт казны, а на средства местного населения, и едут потихоньку - ни в чём себе не отказывая.

4.I.
В лагере, как общее явление, усиливаются бессонница и отдышка, особенно у монголов, и завидно смотреть на туземцев, которые карабкаются по скалам и бегают вверх по холмам без всякой трудности. Хоры утверждают, что через месяц здесь уже будет тепло.

В лагерь приходит женщина с ребёнком на руках. Её лицо густо вымазано кровью, лицо ребенка сплошная короста грязи. Нельзя описать, до чего эти два человеческие существа нечистоплотны. Следует подчеркнуть, насколько мало детей видно в Тибете. Н.К.Р. указывает, что это несомненный признак вырождения уходящего с исторической сцены народа. Ограниченность рождений - ясный этому признак. С ужасом смотрим на молодую женщину. Е.И. даёт ей какие-то безделушки, которым дикарка радуется со звериным повизгиванием. Монголы редко моются и, конечно, не образец чистоты - но разве они сравнимы с тибетцами.

Слух, что губернаторы приезжают в монастырь, разнёсся по округе. Со всех сторон стекается толпами народ. В монастыре чистят, метут и всё приводят в порядок. Теперь уже сомнений нет, что приезд администраторов - не очередная тибетская ложь, а редкая правда.

На наши скалы прилетает пара белых грифов. Они необычны после чёрно-рыжих и очень красивы.

5.I.
Утром безветренная, но очень холодная погода.
Следует отметить, что на наших глазах идёт глухое, но интенсивное брожение против властей. Раздаются даже голоса, что при китайцах жилось лучше. Поборы и злоупотребления чиновников, научившихся этому у китайцев и превзошедших их в этом, медленно, но верно раздражают народ.
Пришлось видеть и правительственную расправу. За уклонение хора от караула при лошадях - солдат расправился с ним. И хорошо бы кулаками, нет - тяжеловесными камнями по чём попало. Хор промолчал, но за спиной солдата язык его развязался и... далеко не в пользу начальства.

Умерла долго болевшая жена майора. Она умерла в 23 года от беспробудного пьянства при лёгочной болезни. Через несколько дней состоятся торжественные похороны молодой дамы - то есть передача её разрезанного тела в распоряжение грифов и... монастырских собак. Получено известие, что губернаторы, получив сведения о бунте находящегося в Нагчу монгольского посольства, - повернули обратно. Сведения недостоверны, но интересно, в какую басню превратят свой поворот губернаторы. А может быть, они никогда и не выезжали из своей резиденции и все приготовления к встрече - только искусная инсценировка. Н.К.Р. предполагает расценивать этот поворот губернаторов как акт невежливости по отношению к экспедиции.

Вечер - это большое удовольствие для всех нас. Мы слушаем Н.К.Р. Следует удивляться свойствам и значительности его речей. Обычно люди не говорят, а просто болтают, лениво цепляясь за несвязные мысли, проходящие через недисциплинированный мозг. А если они и бывают интересны, то на несколько часов, после которых всё их внутреннее содержание походит на выжатый лимон. Каждая фраза Н.К.Р. - это чёткая формула. Всегда значительная, интересная и никогда больше не повторяющаяся. Во всех его словах, действиях и мыслях виден полный контроль сознания и воли. То, что называется внутренней дисциплиной.
Начинаешь понимать разницу, указанную в Евангелии, - между глаголом и праздным словом.

Вечером на продажу приносят несколько тибетских мечей. До чего они похожи на мечи готов. Уже темно. У костра тибетец поет красивую песню о легендарном Гесер-хане, песню с грустным однообразным припевом. Гесер-хан герой, о котором существует целый цикл легенд. В прежних воплощениях он боролся за правду на земле. Теперь он опять должен скоро прийти со своими прежними соратниками и очистить землю, а в частности, Тибет, от зла и восстановить справедливость и истину. Ладакские короли, потерявшие трон после завоевания Ладака кашмирцами, с гордостью ведут своё происхождение от Гесер-хана.

6.I.
Приехали губернаторы. Духовный и гражданский, низший рангом, в сопровождении своих свит и челяди.

Наш лагерь вытянут в линию, имея в центре шатёр Н.К.Р. Над ним веет американский флаг на пике, а у входа водружено знамя с изображением Майтрейи - грядущего Будды. Впечатление лагеря почти военное. В палатке-столовой, тоже украшенной американским флагом, приготовлены чай и достархан. К часу дня на лошадях, покрытых яркими чепраками и ведомых приспешниками, появляются административные близнецы. Уже пожилые, в типичных китайских одеждах. На одном - мандаринская шапка с пером, откинутым назад, тёмный кафтан и тиснёная шёлковая курма. Подпоясан он широким красным шарфом. На другом - лисий малахай с жёлтым верхом, тёмно-красная курма и коричневый кафтан. Начинается заседание.
Губернаторы держат себя дерзко, почти вызывающе. Их страна не нуждается в иностранцах. Они не хотят видеть в своих городах ни китайцев, ни русских, ни англичан. По отношению к американцам у них, правда, нет такого интердикта - но появление их в глубине Тибета приведёт к приходу и других наций. Во все города въезд иностранцам категорически воспрещён.
Также и в Гиангцзе. Губернаторы предлагают маршруты на Синин, Батанг или на Симлу по Брахмапутре и Сатледжу, обойдя, конечно, Центральный Тибет. Все три маршрута для Н.К.Р. неприемлемы, и начинаются прения, которые ведёт через переводчика сам Н.К.Р. Паспорт, выданный дипломатическим представителем Тибета за границей, - Лхаса не признаёт. Это доньер, то есть уполномоченный, не по дипломатической, а по торговой части. Конечно, опять ложь, так как этот доньер даёт все пропуска на Тибет многочисленным паломникам.

Переговоры длятся долго, со всякими придирками, вывертами и подвохами хитрых губернаторов. Переговоры дня кончаются тем, что к завтрашнему дню Н.К.Р. сообщит маршрут, избранный им, и губернаторы его обсудят.
Н.К.Р. предполагает, что завтра будет оживлённая торговля, но в то же время думает, что все инструкции у губернаторов уже имеются. Завтра решающий, боевой день.

7.I.
Утром составляются телеграммы в Америку, английскому резиденту в Сикким и американскому консулу в Калькутту. Содержание - тяжёлое положение экспедиции и просьба о дипломатической помощи для дальнейшего нашего продвижения. Уходя, губернаторы сказали, что, вынеся самое приятное впечатление от знакомства с Н.К.Р., они перешлют в Лхасу телеграммы без всякого промедления. Тибетец Кончок, почувствовавший, вероятно, что положение экспедиции становится прочнее, опять у нас на службе и является деятельным посредником между нашим и губернаторским лагерем. С одним из губернаторов он однокашник по монастырю, в котором провёл свою юность. Через Кончока выясняется, что идти на Гангток, Гиангцзе, Чумби и Пари мы не можем. Но обход стен этих больших крепостей - уже другое дело. Это как раз соответствует планам Н.К.Р., который хочет, чтобы экспедиция вышла на Сикким.

К часу дня появляются губернаторы. На этот раз приходят пешком. Говорят они уже гораздо мягче и сильно сбавляют резкость вчерашнего дня. Они даже говорят, что если Н.К.Р. захочет идти на Лхасу... Но Н.К.Р. совершенно исключает, по особым соображениям, этот таинственный, а в сущности очень малоинтересный город. Впрочем, говорят губернаторы, идти на Лхасу иностранцам опасно. И они рассказывают сенсационную новость. Борьба новой и старой партий в парламенте - кончилась поражением первой. У власти стали консерваторы, реакционная ламская партия. Уничтожен телеграф, благодаря чему отпадает посылка наших телеграмм; электрическая станция и дома, в которых жили приверженцы нового строя, связанного с европеизацией страны, - разрушены. 'Уничтожено всё то, что нам было нужно прежде, чтобы поддерживать отношения с англичанами, помогавшими нам свергнуть иго китайцев. Теперь китайцы ушли - и англичане нам больше не нужны'. Так говорят губернаторы. Англичане ушли из Гиангцзе. И надо сказать, плохи были эти пелинги-англичане. Они плохо обучали тибетских солдат, продавали плохое оружие и... вводили большевизм. По последним сведениям видно, что губернаторы уже просто заврались. Особенно после того, как намекнули, что из Гиангцзе английские войска ушли под давлением тибетцев. Если англичане, действительно, покинули свой тибетский форпост, то, во всяком случае, по своим соображениям, а не под угрозой тибетской армии, так как достаточно было бы одной бригады с артиллерией из Индии, чтобы разогнать храбрую тибетскую армию на все четыре стороны. Сведения о перевороте в Лхасе более правдоподобны. Губернаторы говорят, что сторонник англичан генерал Ладен-ла убит и в уличных столкновениях имеются и другие жертвы.

Получили мы также сведения о положении дел в Китае. Гражданская война продолжается с перевесом то в ту, то в другую сторону.

В переговорах о маршруте губернаторы пробуют сбить наш путь на Катманду - столицу Непала. В поощрение администраторам переданы сервиз и бинокль с упоминанием, что в случае удачного разрешения вопроса о нашем дальнейшем пути их ждут и другие подарки.

8.I.
Утром слышу из палатки крик каких-то птиц - высокий, печальный. Сегодня довольно тепло. Через несколько дней идём в Нагчу, где для нас приготовлен дом, даже с печами и комнатами, обтянутыми материей. Там простоим около месяца, в течение которого будут вестись переговоры о нашем дальнейшем продвижении, маршрут которого, вероятно, и выпрямится в желательную сторону падкими на взятки тибетцами. Н.К.Р. считает, что посещение Лхасы - только вопрос той или другой суммы долларов.

При Далай-Ламе состоит герцог Доринг-Кушо, знакомый Н.К.Р. по Сиккиму. Он сможет много помочь нашему делу, если с ним только списаться. Это один из немногих порядочных людей среди тибетских сановников. Так или иначе - идём на юг и вообще идём, после томительной трёхмесячной стоянки в самых тяжёлых условиях суровой тибетской зимы. Мы будем вознаграждены интересным путешествием по югу страны от одной пограничной крепости до другой. Но это будет и поопаснее. Победившие прогрессистов фанатики-ламы могут настроить массы на самые враждебные действия против нашего маленького каравана.

9.I.
Вчера губернаторами посланы официальные письма в Лхасу с просьбой пропуска экспедиции на юг и снабжения её животными и всем необходимым. По словам губернаторов, правительство снабдит экспедицию охранной грамотой и для сопровождения даст конвой. Конечно, такой конвой будет немногим надёжней китайского, и надо быть готовыми к самым неожиданным случаям. Наша сила - пять европейцев и три торгоута, которые и хорошие стрелки, и неробкие люди, что они не раз уже доказали.
Оружия - вдвое больше потребности и за глаза достаточное количество патронов. Лишние винтовки очень полезны тем, что они могут заряжаться неучаствующими в стрельбе, благодаря чему увеличится интенсивность огня. В разговоре губернаторы отметили, что если бы переговоры сразу пошли бы через них, по правильному административному руслу, а не через генерала, то всё дело, не затягиваясь на три месяца, свелось бы на двадцать дней. Губернаторы отбыли в Нагчу.

На свежую память записываю слова Н.К.Р. 'Я отказываюсь понимать, - так начал Н.К.Р., - как губернаторы решились говорить так скверно об англичанах при иностранцах. Вполне официально и при свидетелях. И это в то время, когда Великобритания и Тибет находятся в отношениях "благоприятствующих" держав. Сколько помогли им англичане в дни китайской оккупации, да помогают и теперь, так как только благодаря договору Англии с Китаем - последний не наводняет своими войсками Тибет. А поношение теми же губернаторами монголов - разве это не есть политика самоубийства'. Дальше Н.К.Р. говорил о том, что наименьший потенциал истинного буддизма, сравнительно с другими странами, где почитается Имя Благословенного, - именно в Тибете. Потом Н.К.Р. переходит к вопросам религии. 'Верчение ручных, ветряных и водяных колёс, уснащённых текстами, - разве не колдовство? Потерянный смысл служения в бормотании ламами молитв, которых они не понимают. Ложь, пороки, лицемерие - это отвратительные особенности ламаизма, которым мы были свидетелями.

Высокое имя Учителя Будды не может больше унижаться среди невежества, суеверия и кощунства. Учение Благословенного должно быть восстановлено во всей его красоте и мудрости. По счастью, изучение первоисточников даёт возможность снять с Учения всю накипь веков и восстановить его во всей сверкающей величием первоначальной чистоте'. Но в то же время вспоминает Н.К.Р. и много хорошего, что он знает о Таши-Ламе, вспоминает умного, проникновенного настоятеля монастыря в Чумби, настоятеля Спитуга в Ладаке и благостно-трогательного старца, настоятеля в Ташидинге. Он вспоминает благочестивых живописцев-монахов, писавших для него лик Будды Всепобеждающего и картину Шамбалы. Говорит о прекрасных обликах галонгов и монахов. 'Знаю просвещённых учёных, буддистов Японии, Китая и Бирмы, - говорит Н.К.Р. - Встречал чутких лам в Монголии и Бурятии, но ведь все эти страны - не Тибет. Таши-Лама, настоятель Чумби и другие монахи Ташилунпо, дух которых возмутился против невежества последнего времени, теперь политические эмигранты, и по Тибету из уха в ухо передаётся осторожная молва, что лучшие ламы покинули страну. По собственным тибетским пророчествам, близится время Шамбалы и Господа Майтрейи. Время обновления духа и очищения Учения. И перед восстановлением истинного Учения Благословенного - показалась на миг уродливая маска безумия и глупости. Под камнем Гума, как предвозвестие духовного рассвета, лежит скрытое до времени пророчество великой Шамбалы'. Так говорил Н.К.Р. и, когда он кончил, воцарилось среди нас глубокое молчание. Среди нас, которые уже давно видели в Н.К.Р. скорее духовного учителя, нежели начальника.

10.I.
Как будто сегодня ещё теплее. Появились какие-то новые птицы. На скале над моей палаткой - воркуют голуби, и издали кричат горные куропатки.
Ночью шёл снег. С утра было облачно, но поднялось солнце, озарило окружающие лагерь горы, и небо стало прекрасного тёмно-синего цвета. Через 8 дней предполагается наше выступление отсюда, но Н.К.Р. думает сделать всё, чтобы его ускорить. Непонятно, что это - глупость, наглость или незнание тибетскими чиновниками географии своей страны. Для того чтобы идти на юг, губернаторы предлагают нам сначала пройти 200 миль на север.

Пока я пишу, в палатку явились два сурка. Маленькие зверьки умилительны своей доверчивостью. Они бегают по палатке, пробуют крошки лепёшки и играют, стоя на задних лапках, как маленькие медведи, давая друг другу пощёчины. Малейшее моё движение, и они прячутся за что попало. Тишина, и из-за сапога выглядывают две маленькие мордочки, чтобы узнать, в чём дело.

11.I.
В лагере началась цинга. Заболели Портнягин и Кончок. Бурят Малонов вернулся в лагерь. Он харкает кровью, конец его близок, и Н.К.Р. приказал его приютить.

Начались ветры. Это характерная особенность Чантанга в январе и феврале месяце. Сразу стало холодно, даже при солнце.

Сегодня вынос и погребение недавно скончавшейся жены майора. С утра прибегал солдат просить топор, которым на кухне рубят мороженое мясо. Из монастыря доносятся заунывные звуки раковин-рогов и глухой стук барабана. Печальная церемония началась. Через некоторое время лентой вьётся в горы шествие. В нескольких мешках несут то, что недавно было майоршей. И теперь нам становится понятно, для чего слугам майора нужен был топор. Для того, чтобы ламы разрубили тело майорши на куски.Н.К.Р. предполагает, что сев в 'бест' в Нагчу, мы заставим тибетцев быть сговорчивыми.

12.I.
Холодно. Ветер рвёт и парусит палатку. Вчера говорили об обычаях тибетцев. Пожалуй, самый скверный из них - это опускание в озёра и глубокие места рек умерших от заразных болезней. На пути через Тибет мы употребляем исключительно кипяченую воду.

'Конечно, - говорит Н.К.Р., - как погребение в воде, так и разрезание покойников на куски для кормления ими птиц и зверей следовало бы заменить сожжением трупов, но Тибет настолько беден топливом, что такой способ невозможен'. Насколько топливо драгоценно в стране, показывает то, что на скачках в Лхасе как третий приз фигурирует корзина с сушёным яковым помётом.

За яками для нашего транспорта послано в Кам и за Тангла. Сегодня наблюдали, что не только собаки, но и домашние яки едят падаль.

13.I.
Ночь и утро относительно были очень теплы. Н.К.Р. с утра чувствовал себя плохо и не выходил из палатки. Беспокойство за вверенных ему судьбой людей, неопределённость положения и предвидение будущего тяжёлого пути - должны действовать на него.

14.I.
Наше выступление предполагается через три дня. Записываю цены, которые мы платили в Тибете, в мексиканских долларах. Средней величины домашний як - 12-15; баран - 3-5; 40 фунтов цзампы - 8.45; фунт пшеничной муки с отрубями - 16; 60 фунтов ячменя - 8-10. Бутылка молока 40-50 центов. 1/4 фунта сахара - 1 доллар. Невероятна цена за табак (который, кстати сказать, никто из нас не курит), 1 фунт этого зелья ядовитого китайского приготовления стоит 40 долларов. Он привозной, из Синина. Аргал после выпадения снега стоил 20-30 центов за 20 фунтов.

15.I.
Доходят следующие сведения: губернаторы соглашаются на наш маршрут через Намру, так как выяснилась вся нелепость первого их предложения. На этот предмет они запросили Лхасу. Другой, более глухой слух утверждает, что если Н.К.Р. будет настойчив, то нам предоставят пройти прямиком на Гиангцзе, но с оговоркой, что это последнее будет зависеть от подарка губернаторам в виде долларов. Явился солдат сообщить, что к сроку будут доставлены 100 яков и 40 лошадей. Если опоздания не будет, то Н.К.Р. распорядился выдать солдатам и старшинам денежные награды. Первая наша остановка будет у 'реки старости' на месте нашего зимнего лагеря. Поступают предложения купить у нас патроны по 50 долларов за 100 штук. Но Н.К.Р. считает продажу патронов совершенно невозможной. Портнягин болен и несколько дней уже не встаёт с постели.

16.I.
Бурная, но тёплая ночь. Прилетал филин-пугач и жалобно кричал в темноте. Днём мела пурга. Кончок сообщил, что губернаторы действительно послали письмо в Ахасу, прося Далай-Ламу дать иностранцам более короткий маршрут. В письме есть будто бы и ехидное место, что американцы терпели лишения и стояли в ужасных условиях три месяца благодаря хорчичабу. Письмо подписано тремя лицами, причём третья подпись майора. Вино развязало ему язык, и содержание письма узнал Кончок. Майор поступил по отношению к своему генералу уже совершенно в тибетско-китайском духе. Смотрели карту, и я думаю, что буду в Индии в половине апреля. Н.К.Р. говорит, что совсем не плохо, что мы были задержаны тибетцами на три месяца. Благодаря этому мы узнали лицо современного Тибета. Иначе, пройдя без остановки страну, может быть, даже приглашённые в Лхасу Далай-Ламой, и так же скоро покинув её, - мы не видели бы всей подоплёки.

Тантрик сделал карьеру. Познакомившись с ним, губернаторы взяли его с собой как очень талантливого заклинателя. Он уехал со всеми своими дуделками из человеческих костей и барабанами - приводить в порядок погоду в Нагчу. Задача его сводится теперь к тому, чтобы смягчить морозы.
И вероятно, он блестяще справится со своей задачей, так как февраль и март - время посевов, а Нагчу по широте приблизительно находится на уровне Египта. Смотрели на проходившую по тропе группу путешественников. Все они вооружены, и их слуги с копьями. Разве это не средневековье?

17. I.
Понемногу сгоняют яков. В лагере налаживается наш подъём. Ослабляют гвозди палаток, складывают багаж, идущий на транспорте, и распределяют вьюки.

На передней линии лагеря - целый базар. Много народу, особенно женщин. Каждый старается что-нибудь продать напоследок.

Вышивка, масло, изображение тары... всё продаётся. Упрямый старик тупо торгуется и не сходится на цене мешочка ячменя. Молодой лама в сером кафтане и с головой, обвитой красным тюрбаном, продаёт священные изображения, большей частью из меди. Н.К.Р. замечает: 'Мена серебра на медь - но это уже последний день'.

Близится отъезд. Голубин послан с монголами приводить в порядок переходы через лёд, посыпая его для наших некованых лошадей песком.
Около 2 часов дня начинается падающий большими хлопьями снег. Он мокрый и скоро тает. Благодаря снятым с палаток кошмам я жестоко простудился.

18.I.
Нас будят рано. Спрашиваю, все ли яки? - Нет. И я не встаю. Меня знобит и лихорадит. Погода холодная, и в палатке мёрзнут руки. Части яков всё ещё нет, и им навстречу посылаются гонцы. Когда всё уложено и мысль витает уже где-то впереди, неуютны старые места... К вечеру подходят все животные. Завтра утром уходим.

19.I.
Поднимаемся рано. На длинных 'коновязях', верёвках, прикреплённых к земле маленькими железными колышками, привязаны ряды чёрных яков. Между ними с криками суетятся вооружённые мечами туземцы. Звеня бубенцами, приезжает на круглой сытой лошадке старшина, назначенный для сопровождения нас до Нагчу. Он в чистой шубе, шапке со спущенными наушниками и ярко-красных с чёрным сапогах. За коричневым поясом отделанный серебром короткий меч. Понемногу снимаются палатки, грузятся яки и появляются осёдланные нашими сёдлами лошади. Вперёд, вперёд - радуется сердце. На этот раз яки очень спокойные и охотно дают себя грузить. Только иногда склоняются рога, когда слишком близко подойдёт европеец. Выступаем около десяти часов утра. Наш караван уже имеет вид, отличный от того, в котором он пришёл на Чунарген. Из 33 верблюдов осталось только 5, и многих лошадей, не говоря уже о мулах, - не хватает.
Верблюды большого транспорта заменены яками, а на оставшихся верблюдах идут личные вещи Н.К.Р. и Е.И. в сильно облегчённых вьюках.
Безлошадные монголы едут на яках - и это не лишённое комизма зрелище. Н.К.Р. едет на своей лошади, которую ведёт проводник-хор. За ним Е.И. Мы едем с доктором, я чувствую себя отвратительно и еле держусь в седле. Кружится голова, знобит, и холод пронизывает до костей. В нескольких партиях идут вьючные яки, обрамлённые поводырями-туземцами в дорожном платье, коротко подвязанных поясами шубах. Они гонят животных свистом.

Пройдя километров пять за старую стоянку - ставим лагерь. День морозный, и поднимающийся временами ветер делает первый день нашего движения особенно трудным.

20.I.
Проходим два небольших перевала. Путь спускается в занесённую снегом кочковатую долину. Хоры, ведущие конную партию, запутались на тропах, и мы делаем крюк. Около часу дня становимся лагерем в глубоком снегу.
Дорога до Нагчу растягивается из двух переходов в четыре. По словам старшины, перед нами ещё два дня пути.

21.I.
Выступаем рано утром. Пейзаж 'блан е нуар', а над ним ярко-лазоревое небо без единого облачка. Но к середине перехода надвигается мутный туман, и сквозь него еле видно солнце. Идём в полном молчании. Холодно. Каждый закутался, съёжился и ушёл мыслями в себя. По параллельной дороге тянется большой караван яков. За ним несколько других. Между ними караваны наших старых знакомых, голоков и панагов. Они идут в Лхасу на богомолье. Первые без яков. Они верхом, все вооружены и под вьюками имеют заводных лошадей. Панаги в более мирном обличье. На яках, с жёнами и детьми. Голоки в остроконечных двухцветных шляпах и песочно-серых и шоколадного цвета кафтанах, отороченных бархатом. Один из них особенно красочен. Вместо шапки у него целый мех лисицы с головой. Хвост спущен на плечо. Дальше обгоняем ламу. Он весь в оранжевом, что составляет красивое пятно на белизне снега. За плечами прекрасно содержанный короткий 'манлихер'. Спрашиваю ламу Кедуба, почему лама с оружием? И получаю в ответ, что ношение в дороге оружия монахами разрешается для самозащиты. И здесь изъян, и здесь обход правил, установленных Благословенным. Если ламы ходят по дорогам с магазинными ружьями, то где же осталось их духовное оружие. Проходим мимо горы Бумза, но она в тумане и её не видно. Переходим перевал Тасанла и останавливаемся под горой. Старшина, сопровождающий нас, говорит, что несколько поколений аборигенов не помнят таких исключительных холодов, как в этом году. Это страшное несчастье, так как начался повальный падёж скота из-за бескормицы. Отчасти бедствие приписывается неудовольствию богов на власти за их несправедливое отношение к Н.К.Р. и его людям.

22.I.
Чантанг провожает нас всей силой своих злобных дыханий. Ночью мороз доходил до -45° С. С трудом снимаем лагерь. Руки леденит, и дышать иначе как через тёплый платок поверх рта - совершенно невозможно. Лама Малонов садится на яка и, покачнувшись, падает на землю бездыханный. Разрыв сердца... и его жизненный путь окончен. Надо надеяться, что это последняя жертва. Холод страшный. Мёрзнут ноги, перчатки не греют. Ещё раньше приучил я своего 'монгола' идти под управлением одних шенкелей и баланса - без повода, и теперь пользуюсь результатом своего труда. Бросив поводья, еду, глубоко засунув руки в рукава своей шубы.

Проходит пара часов, и перед нами в ложбине вырисовываются... здания. Здания, не виданные нами уже давно. Не мираж ли? Но нет, оказывается, это Нагчу, конечная цель этой части нашего пути. Точно, перед нами настоящий город. Предместья, дальше двухэтажные здания... но это уже мираж. Нагчу - два храма монастыря, правда, в два этажа, управление губернатора, или 'дзонг', то есть замок, три лавки и сотня безнадёжно грязных мазанок. Подходим к городу. Улиц нет. Вокруг домов пустыри, и всюду грязь, отвратительная грязь. За скованной льдом рекой - женский монастырь. Ещё дальше в горах скит. На вершине одной из гор место, обнесённое выбеленной стенкой, вокруг которой шесты с оборвышами молитвенных флагов. Это место для разрезания трупов. Мерзкое место. Женский монастырь со своими расходящимися вниз контурами производит впечатление, точно он привалился к откосу горы. Жёлто-серый - неприятным пятном выделяется на снегу. На краю города отведённый нам дом. Он грязен, довольно велик, и холодно в нём, как на дворе. Правда, стены обиты дешёвой материей индоанглийской фабрикации и есть нечто для разведения огня. Это нечто - стоящий посреди комнаты глиняный столб фута в 4 высотой с плоской купелью для аргала. Трубы, конечно, нет, и дым гуляет при топке по комнате. Дым аргала настолько едкий, что выдержать его можно только пару секунд.

Благодаря энергии Е.И. всё как-то начинает устраиваться. Работа идёт целый день. Метут помещения, выносят из них грязь целыми кучами и заклеивают окна промасленной бумагой. По городу собирают железные печки, установкой которых предполагается заняться завтра. Вечером у каждого есть комната и ночлег. Конечно, всё далеко от намёка на комфорт, но после зимнего похода по холодному Тибету - и это уже хорошо.

23.I - 29.I.
Утром Н.К.Р. и Ю.Н. были с официальным визитом у духовного губернатора. Во время визита шли переговоры о дальнейшем нашем продвижении, принципиальный благоприятный ответ на которое уже получен. Но вопрос в выпрямлении маршрута, который всё-таки почему-то должен начаться движением назад, на север. Он намечен на Намру, Наг-Цанг, Сага-Дзонг, Тенгри-Дзонг и Сикким. Н.К.Р. настаивает на прямом пути на озеро Намцо (Тенгри-Нур) и Харцзе-Дзонг на Сикким. Губернатор говорит уклончиво, ничего не обещает и ссылается на первый маршрут, хотя просит подождать дополнительного указания из Лхасы, которое и будет окончательным. С другой же стороны видно, что выпрямление пути будет зависеть от подарка.
На приёме присутствует и гражданский губернатор, но не принимает участия в прениях. Потом переходят на частную тему, и выясняется, что гражданский губернатор в восхищении от парчи, которую видел у Н.К.Р. в свой приезд в Шаруген, а духовный никогда не видел такой чудной лисы, как на шапке у Ю.Н.
Н.К.Р. прощается и уходит. Пока надо выжидать ответа из Лхасы - но, во всяком случае, непрерывный проход экспедиции через Тибет с севера на юг уже обеспечен. Вечером Ю.Н. опять виделся с губернатором, который показывал ему своих лошадей, очень недурных, но которых кормят ячменём пополам... с аргалом. Прибыл в Нагчу майор. Но он уже держится от нас в стороне и как будто при экспедиции больше не состоит.

Тёплый день, и все мы отдыхаем от холода. На солнце до +20° С. Снег начинает таять, и на окрестных горах образуются проталины. В доме ставятся железные печи и проводятся через окна трубы-дымоотводы. Стараниями монголов приведён в порядок внутренний двор. Вокруг него с трёх сторон дом с двумя крыльями. Четвёртую сторону замыкает стена с воротами в своде. Средний фас дома имеет веранду, крыша которой поддерживается тонкими колонками. На двор выходят двери и окна помещений. Над воротами укреплён шест-флагшток с развевающимся на нём американским флагом.

Во время прогулки говорим с Н.К.Р. о современном Тибете. 'В заметках прежних путешественников, - говорит Н.К.Р., - политическое и особенно духовное состояние страны затрагивалось по существу очень мало. И то и другое почти не отмечалось в книгах путешественников, как-то не соприкасавшихся с этими вопросами. Прежнее несуразное - обратилось теперь в нечто одиозное. Такое, что в этом своём виде больше существовать не может. Управление страной является не более как карикатурой на средневековую государственность, а ламаизм - мрачная противоположность великому и чистому учению Будды. Это сплошное суеверие и невежество, среди которых неуместно даже упоминание о великом Учителе, учение которого так величественно, жизненно и мудро'.

В Нагчу население двух видов. Двуногие и четвероногие, каждые живущие своей обособленной друг от друга жизнью. Тибетцы и собаки. Здесь собак не сотни, а тысячи. Полудикие, они не имеют ни дома, ни хозяев и живут в полуголодном состоянии. Это собачья республика с определённым, строго соблюдаемым укладом общественной жизни. Каждая стая имеет своего как бы старшего пса-руководителя и свой район. Горе собаке, которая забежала на чужой участок, - от неё летят клоки шерсти. В своём районе собаки живут с людьми мирно и как бы берут на себя обязательство охранять их.
Но стоит чужому зайти на территорию, на которой собаки его не признают, - надо защищаться от бешеной атаки всей своры. Вечером и ночью идти через Нагчу опасно.

Палка плохое орудие защиты - псы вырывают её из рук. Тибетцы защищаются от собак мечами, копьями и особыми кнутами, на конце кнутовищ которых приделаны тяжёлые куски свинца и железа. Ими бьют по лапам и перебивают их. Шумят собаки неистово. Днём беспрерывная грызня, а ночью лай и вой. Вместо того чтобы уничтожить несчастных животных, которые от голода доходят до роли отвратительнейших ассенизаторов, тибетцы благочестиво говорят: 'Пусть всё живущее живёт'. Самое мерзкое и лицемерное - это кормление несчастных животных ламами. В определённое время, раза два в неделю из монастыря выходят служки. В руках у них флаги, обычно зелёно-оранжевые, и большие подносы. А на подносах по две или три жертвенные куколки из риса, которые даются собакам. В одну секунду со всех сторон сбегаются сотни собак.
Сбросив куколок, с которыми ближайший пёс кончает в один раз, служки размеренным, торжественным шагом скрываются в монастырских воротах.

Посетили лавку монаха-торговца. Главным образом, он торгует ячменной водкой, ужасным пойлом, от которого непривычных тошнит после одного глотка. Лавка - довольно просторное помещение с полом и железной печью.
Мануфактура, чашки, рис, кнуты, китайская бумага и незатейливые предметы тибетского хозяйства. В углу большой алтарь со священными изображениями, жертвенными чашами и молитвенным колесом, стиль модерн. Оно вертится... часовым механизмом, крутит молитвы 24 часа и молится за ламу, попивающего на тахте чай. На низком столе кувшинчик с водкой, трубка и куча денег. Говорят, что лама местный кулак. На тахте копошится ребёнок, а на полу сидит молодая, но некрасивая и грязная тибетянка...

Над всеми домами Нагчу шесты с молитвенными флагами. Они хлопают по ветру на верёвках, протянутых от шеста к шесту. Эти флаги и есть неустанные молитвенники, заменяющие ламаистов, занятых земными делами.

Н.К.Р. послал к настоятелю монастыря спросить, можно ли посетить храмы. Пришёл ответ, что, конечно, часть монахов будет рада нас видеть, но другая, более диких, - может встретить нас камнями, и поэтому наше посещение храмов отклоняется. И как всё изменилось, когда Н.К.Р. велел сообщить настоятелю, что у него имеются для монастыря дары. Вышла будто бы какая-то досадная ошибка... все монахи радостно ждут нашего прихода.

Кончок принёс на пробу тибетское кушанье. В одной чашке сырое крошёное мясо с красным перцем и уксусом, а в другой цзампа, заменяющая хлеб.
Кончок опять на службе экспедиции и изображает тибетского чиновника, состоящего при ней. Он изображает что-то важное, говорит свысока с тибетцами и принимает от них дары, главным образом, кувшины с ячменным пивом, благодаря чему всегда навеселе.

'Состояние Нагчу показывает, - говорит Н.К.Р., - до чего жалка торговля страны. Нагчу должен был бы быть одним из самых цветущих центров Тибета, так как он является узловым пунктом всех караванных дорог, идущих из Монголии и Китая. После него на Лхасу идёт уже один только путь'.

Вечером сидим и смотрим на 'город'. Мы в центре Тибета, и перед нами развёртывается вся сущность его жизни. И судя по тому, что мы видим - она безотрадна и страшна. Освещённый последними отблесками зловеще-красного заката, расположен Нагчу в ложбине среди грязно-лилового цвета холмов с чёрными проталинами. Этот посёлок мог бы олицетворять собой картину жизни последних городов людей в стадии дегенерации на гибнущей замерзающей планете. Самая яркая фантазия не могла бы дать более совершенной картины последнего прозябания. Мазанки без печей, в которых влачат своё существование жалкие существа без проблесков интеллектуальной жизни. В сумерках высится мрачное здание монастыря без приветных огоньков в окнах, которых, кстати сказать, почти нет. А если есть, то без стёкол. Со всех сторон поднимаются миазмы невероятных запахов, сдобренные дымом топлива, приготовленного из экскрементов и насыщенного синильной кислотой. Через пустыри, служащие местами свалки нечистот, крадутся сгорбленные жалкие фигуры людей с безобразными мешками - складками одежд на спине. Это уже не хоры, вольные дети пустынь. Это тибетцы-горожане. Физически слабые, с потухшими глазами, они грязны, забиты и живут лишь сегодняшним днём. Лица измождены голодом, в котором эти несчастные живут годами. Раздобыть кусок падали, которой, кстати, тибетцы не очень брезгуют, - для них праздник. Мы смотрим на их неверные, шатающиеся походки. Точно не люди, а тени крадутся в сумерках и пропадают в надвигающейся тьме.

Кам - романтичнее, Тибет страшнее, говорит Н.К.Р. В Каме, в нескольких днях езды отсюда, сохранился замок Гесер-хана. Особенность его в том, что вместо обычных деревянных балок, как в других зданиях, там будто бы положены мечи.

Днём ходили по лавкам, и надо сказать, что купцы живут гораздо лучше рядовых горожан. Лавки - чистые помещения, одно даже с полом, одновременно являются и квартирами купцов. Отапливаются они железными печами индийской работы, не дающими дыма, с маленькими плитами, на которых обычно греется очередной чайник чая. В самой большой лавке - невероятная роскошь - застеклённая рама. В ней хозяйка, опрятная нестарая тибетянка, бывавшая даже в Калькутте. Она торгует, муж ездит в Лхасу и другие пункты Тибета, делая закупки и торговые обороты.
Помещение разделяется на жилую часть и самую лавку. Половина у окна уставлена по стенам мягкими низкими тахтами, служащими, вероятно, постелями на ночь. Перед одной из них лакированный низкий стол со шкапчиком. На стене ковёр с висящими на нём ружьями и мечом хозяина.

Оружие смазано, затворы завёрнуты от пыли тряпками и в большом порядке. С потолка свешивается большая керосиновая лампа-молния. Везде чистота, и чувствуется достаток. Потолок затянут материей. Сама лавка вся в полках с разложенными на них товарами: железные ящики с замками из Индии, много мануфактуры, предметы культа, хозяйственного обихода, ножи и несколько мечей. В общем, всё то же, что в других лавках. Можно купить и патроны, очевидно, приходящие из Индии контрабандным путём.
Двор завален тюками с зерном, кругом идут амбары, запертые большими замками. На цепи большой злой пес, бросающийся на чужих с хриплым лаем.

Губернаторы по отдельности говорили с Ю.Н., и каждый из них обещает полное содействие, но только просит, чтобы об этом не знал другой. Гражданский губернатор настаивает, чтобы при переговорах с его духовным коллегой мы держались бы более агрессивного тона. Администрация Тибета ужасна. Каждый большой или мелкий чиновник пользуется всеми возможностями своей должности, чтобы собрать как можно больше денег, и при этом не стесняется никакими видами поборов. К нам часто ходят чиновники из свиты губернатора. Нельзя себе представить более алчные существа. Один видом напоминает приказного старой Московии. Другой же фигура более мрачная. Это типичный руководитель пытками - личность, прямо выскочившая из средневековья. Грубость, лукавство и жестокость переплетены в нём в одно. Приходил Бухаев, выгнанный когда-то из лагеря и наказанный за грубость денежным штрафом в 35 долларов в пользу монастыря. Он пришёл с повинной, просит прощения и принёс хадак, который был принят. Каждому он принёс подарок. Мне была поднесена раскаявшимся грешником свеча. Выяснилась и причина раскаяния - он просит позволения поместиться в палатке с нашими слугами-монголами. Н.К.Р. разрешает. Но перебраться ему не удаётся. Губернатор воспротивился этому поселению у нас. Почему? А очень просто. По прибытию в Нагчу Бухаев поместился... у губернатора, который берёт с него за постой по доллару в день. Какой же расчёт губернатору терять доллар в день. Бухаев остаётся на прежней квартире, как бы полуарестованный.

1.II.
Сегодня идём в монастырь. Нас будут сопровождать чины из управления духовного губернатора. Монастырь Нагчу, о котором нам говорили как об очень большом, имеющем 8000 монахов, - на самом деле имеет не более 80 насельников. Больших построек только две. Один храм коричневый с золотом, другой - золотистый, с красными карнизами. Лабиринт дворов, в которых находятся кельи монахов без окон, с дверями, завешанными сукном. Всюду грязь. К храму ведут покосившиеся ворота на мощёный двор, на котором стоят мачты с молитвенными флагами.

Сначала нас провели в главный храм. Это большое высокое помещение без окон. В темноте горят ряды лампад. Потолок поддерживается несколькими рядами балок-колонн, обёрнутых шёлком. Полутьма, глубокая тишина и свет лампад, озаряющих гигантские божественные изображения, производят впечатление. Золочёная статуя Будды больше человеческого роста раза в три - с прекрасным выражением лица с миндалевидными глазами. Вправо и влево от неё несколько меньшего размера статуи святых. Перед каждой - горящая лампада. Среди изображений одна статуя с закрытым тканью лицом. Это первый настоятель монастыря. По канону его черты должны всегда оставаться закрытыми. И в этом есть что-то красивое. Чиновник губернатора идёт перед Н.К.Р. и набрасывает по хадаку на каждую статую.
Стены храма изукрашены живописью, изображающей божественные сущности, и орнаментировкой в красном, чёрном и золоте. Мы выходим из храма. На веранде поставлены тахты, на которые нам предлагают сесть.
Появляются служки с кувшинами и разливают приготовленный с маслом и солью чай. Веранда тоже вся в живописи, изображающей тар, духов стихий, покровителя Нагчу с тремя глазами и духов - властителей стран света, причём гении юга и востока изображены с музыкальными инструментами в руках. Выпиваем несколько чашек горячего чая, что так приятно после холода нетопленного храма.

Потом идём в другой храм. Его двор завален тюками шерсти и запружен вьючными животными. Поднимаемся по ступеням на паперть и проходим за завесу, заменяющую дверь. Это храм, посвящённый Владыке Майтрейе, царю мира, Бодхисаттве, которому скоро надлежит появиться на земле.

Тому, кого с благоговением ждёт вся Азия. Храм невелик, очень прост - но производит очень большое впечатление. Здесь преобладает художественная резьба по дереву. Горят лампады, и в их неверном свете глаза понемногу привыкают к темноте. В центре, на троне, большое изображение Господа Майтрейи. Это статуя большой красоты. С обеих сторон ряды Будд, уже приходивших на землю, и бодхисаттв, долженствующих прийти после Майтрейи при 6-ой и 7-ой расах. Буддизм не исчисляет годы планеты в шесть тысяч лет и не ждёт её скорого конца, при нормальных, конечно, условиях её дальнейшего существования. Оба храма производят хорошее впечатление своим относительным порядком и чистотой, так не свойственными тибетцам. Монахов немного. Все в тёмно-вишнёвого цвета плащах с бритыми головами. Некоторые с бородами.
Многие лица упитаны и заплыли жиром. Н.К.Р. передал монастырю дар - 100 долларов на лампадное масло. Узнав об этом, духовный губернатор, в подчинении которого находится монастырь, пришёл в совершенную ярость, что деньги прошли не через его руки. Зачем монахам деньги, им было бы достаточно масла, которое он бы послал им.

'Мудрец похож на стрелка, - говорит Н.К.Р., вспоминая слова Конфуция. - Истинный стрелок, не попав в цель, ищет причин неудачи в самом себе'.

2.II.
Стоят тёплые дни, благодаря солнцу, но в тени всё-таки не больше -20° С. Зашли после обеда в лавку ламы полюбоваться танками чудной старинной работы. Одна изображает Дзонхаву, другая - Ригден-Джапо, будущего победителя мира. Последний изображён со своими бывшими подвижниками, которые должны вновь воплотиться вместе с ним для последней борьбы и победы над злом. По дороге Н.К.Р. обращает внимание на кувшины водоносов - откуда взялись в них античные очертания амфор, воздушные и грациозные.

Сегодня майор попался в... мошенничестве. Штраф, наложенный на Бухаева, был передан майору для препровождения в монастырь Нагчу - всего 35 долларов. Теперь выяснилось, что монастырь получил только 10, а остальные двадцать пять - остались в кармане майора. Майор совершенно не отрицает факта присвоения им денег, но сначала говорит, что у него нет денег, чтобы возместить задержанную сумму, а потом, рассердившись на бестактность... просто заявляет, что денег этих не отдаст. Весь разговор происходит при губернаторе. И это штаб-офицер, приставленный к иностранной миссии. Губернатор потребовал у Кедуба кусок парчи, которую тот вёз в монастырь, в который он поступит, - в подарок настоятелю. Задержал и теперь предлагает, как последнюю, до смешного низкую цену. Судя по повадкам тибетских администраторов, парча, вероятно, безвозмездно перейдёт губернатору как компенсация за отправку её собственника в Лхасу. Кедуб ходит весь зелёный от душащей его бессильной злобы.

Губернаторы со всем своим штатом чиновников заняты обиранием экспедиции под всеми соусами. Это крупная дичь, попавшая в их административные тенета. Достаётся также монголам и бурятам, идущим в Лхасу. Под разными предлогами их задерживают, пока не договорятся о контрибуции. Только голоки беспрепятственно прошли Нагчу. Они слишком страшны и хорошо вооружены, а у губернаторов нет ни одного воина. Губернаторы рассказывают, что получено из Лхасы письмо; оно будто бы содержит указание, что правительство очень недовольно действиями хорчичаба, являющегося инициатором задержки экспедиции на Чантанге и причиной гибели всего состава животных каравана. Кроме того, правительство ставит генералу в вину, что он не донёс куда следует о нашем приходе в Чунарген, и выражает глубокое сожаление по поводу случившегося. Конечно, эти соболезнования ложь, а может быть, и всё содержание письма. Но что верно - это факт подкопа под генерала со стороны губернаторов.

За обедом Н.К.Р. говорил о людях, которые не могут есть или не любят той или другой пищи. Он считает, что человек должен быть выше этого, и постановка самому себе преград, измышленных в вопросе еды, есть самоунижение. Так же как и взгляд на питание как на самое существенное в жизни и особое удовольствие. Это, по мнению Н.К.Р., уже приближение к животной стадии.

Мы около пяти месяцев в Тибете. Н.К.Р. говорит, что, очевидно, курс изучения Тибета требует 150-ти дней.

Прибыла жена Кончока, и как снег на голову мужа, который, кажется, отнёс её существование уже к области прошлого. Она относительно чиста и миловидна. Приехала верхом и, кажется, совсем не собирается расставаться со своим ветреным мужем. Неизвестно, что происходит в каморке, отведённой ему... но видно, что события протекают не без драмы и молодая женщина разливается горючими слезами. Приехавшие с ней тибетцы утверждают, что они обогнали по дороге предназначенных для нас транспортных яков.

Губернаторам внесены деньги за нанятых животных до Намру, где губернатором брат жены нашего духовного губернатора. Сговариваясь о плате, последний просил держать её цифру в тайне, а майору назвать большую. Это особая якобы любезность, и здесь, как всегда, для чего-то нужен обман. Приём денег происходит во дворе нашего дома, в присутствии обоих губернаторов и свиты. Духовный губернатор по своей не внушающей доверия физиономии - олицетворение пирата. Какая-то перевязь вроде сабельной, исчезающая с левой стороны в складках накинутого на одно плечо кафтана, - дополняет сходство. В стороне монголы смазывают сёдла.
Сановник немедленно направляется к ним и приказывает намазать свои сапоги. Гражданский губернатор находит иголку с ниткой. Он втыкает с довольным видом иголку в свой кафтан и обматывает её ниткой. Приносят мешки с серебром, и губернаторы садятся на корточки и начинается счёт долларов. Одному подаются своеобразные счёты - мешочек, из которого высыпаются косточки фиников, камешки и пуговицы. Другой ведёт счёт на своих чётках. Каждый доллар осматривается и чуть ли не пробуется на зуб. Монеты с царапинами откладываются - они не годятся. Потом принимается всё, и губернаторы встают. Старшины, стоящие тут же, жалуются, что им что-то недоплачено за ячмень. По книгам начальника транспорта - всё уплачено сполна. Очевидно, дело нечисто со стороны чиновников, через которых шла уплата населению. Гражданский губернатор опять усаживается, и начинается разборка. Беззубый, в грязном шёлковом халате с вытесненными на нём драконами, губернатор паясничает и каждую цифру поёт. Счёт оказывается верным. Оказывается, что старшины хотели нагреть нас на десяток долларов, и это им не удалось. Их выгоняют, и они исчезают, изгибаясь в поклонах и высовывая на все стороны языки. Теперь чиновники приносят жалобу. Им вчера вместо 400 нарсангов (тибетская монета, приблизительно в 40 американских центов) дали только 300. Голубин, который платил деньги, утверждает, что дал им правильно - 400. А доказательств, конечно, никаких. Голубин зовёт Кончока и исчезает. Через минут пятнадцать он возвращается, торжествуя. Оказывается, мошенники не догадались сговориться с купцом, у которого Голубин разменял доллары. Купец подтверждает, что было разменяно долларов на 400 нарсангов, тут же переданных чиновникам. Всё хитрое построение, на котором предполагалось нажиться довольно крупно, у чиновников лопнуло. Губернаторы от души потешаются, а их подчинённые почесав голову... точно забывают о своей проделке. Во время разборки этого дела старшины стараются подменить проданные ими хорошие мешки рваными, но благодаря нашему цепному псу, который яростно рвётся на них, манёвр замечен. Здесь мошенники все, начиная с губернаторов и кончая последним нищим. Келейно выясняется, что из Лхасы пришёл караван с зерном для нас по лхасским ценам; губернаторы взяли его себе и продали экспедиции, но уже по здешним ценам, нажив при этом разницу. Обирание богомольцев и иностранцев, спекуляция чем только возможно - но полное отсутствие настоящей работы и продуктивного применения деятельности. Таков Тибет. И самое пикантное то, что духовный губернатор, 'купив' у экспедиции револьвер и патроны, послал за ними чиновников, которые между нашим домом и 'дзонгом' ухитрились украсть половину патронов. Это выяснилось в разговоре Ю.Н. с губернатором. Впрочем, сановник не смутился. 'Мои чиновники остаются при мне, и я знаю, как получить от них свои патроны', - сказал он. Но тут же прибавил, обращаясь к Н.К.Р.: 'Мои чиновники опозорились'.

3.II.
Тибетцы сдают в наш склад очередной запас зерна. Двор наполнен копошащимися туземцами. Смотря на них, Н.К.Р. замечает, что они подобны скучным этнографическим фигурам, которые обычно ставятся в подвальных этажах музеев, где полы уже каменные. Почти свалка ненужных вещей, среди которых стоит несколько манекенов из папье-маше...

Майор, как ни в чём не бывало, является 'купить' ружьё - то есть получить его в виде взятки. Ему напоминают о его недостойном офицеру поведении и ружья не 'продают'. Тогда он с лёгкостью переходит на предложение банковской операции обмена долларов на нарсанги с явной для себя выгодой. И в этом отказано, после чего майор, очень недовольный, уходит.
Н.К.Р. рассказывает, что один из великих Учителей, Махатм, как их называют в Индии, должен был во что бы то ни стало проехать огромное расстояние из Тибета в Монголию по срочному делу. По 60 часов, меняя только лошадей, оставался Он в седле. Велико было удивление Н.К.Р. услышать этот рассказ в одном из монастырей, рассказ, упоминаемый в письмах Учителей, изданных только на английском языке. Рассказчик-монгол, знавший только свой язык, указал, что Махатма ездил к ламе-держателю, и точно определил маршрут поездки. Чувствуется, сколько поучительного мог бы рассказать Н.К.Р., поучительного и необычного, которое так мало подозревают люди в кажущейся обычности нашей современности.

Сегодня я побывал в канцелярии губернатора. Это и есть дзонг Нагчу, замок, или крепость. Прошёл мрачные ворота, в их туннеле укреплено молитвенное колесо, которое обязан повернуть, проходя мимо, каждый добрый ламаист. Дальше узкий и длинный двор с конюшнями и кладовыми, посередине стоят грузовые яки. Несколько ступеней ведут к двери, в которой я сталкиваюсь с губернаторшей, молодой женщиной в пёстром тюрбане на голове. Она жестом приглашает меня в комнату, в которую надо войти через узкую переднюю. Это одновременно канцелярия и приёмная губернатора.
Просторно, довольно чисто, и большое окно со стеклами. Посередине железная печь, распространяющая приятное тепло. По стенам низкие тахты с лакированными красными столами перед ними. Полдюжины чиновников пишут бумаги. Один из них запечатывает свитки обычной в Тибете черной печатью. Губернатор сидит на тахте, поджав ноги, и из-за его спины любопытно выглядывает мальчик лет шести - сын Его Превосходительства. Под рукой губернатора, хотя он и духовный, висит на стене громадный револьвер, украшенный зелёной кистью. На другой стене ряд ружей с завёрнутыми цветными платками затворами и новыми, жёлтой кожи патронными сумками при каждом. Это вооружение гарнизона Нагчу. Губернатор очень любезен, угощает чаем, и мы обмениваемся комплиментами. Одет он совершенно по-китайски и по-домашнему. Уходя, замечаю 'Чинтамани', изображение сокровища мира, везомого в ковчеге белым небесным конём. И странно видеть, как в окружающем духовном убожестве и серых сумерках застывшей жизни Тибета - соприкасаются в легенде о таинственном камне Восток и Запад. Здесь - 'Чинтамани', а на Западе знаменитый миннезингер Вольфрам фон Эшенбах как бы поднимает над ним завесу тайны и говорит: 'Und dieser Stein wird Graal genannt'.* Это блуждающий камень, 'Lapis exilis', как звался он магами и алхимиками. Может быть, он существует, этот камень, и может быть недалеко от нас. Как знать?
Проходит караван монголов с Кукунора, богомольцев, держащих путь на Лхасу. Красочный, живописный. Сегодня осматриваем лошадей. Они
начинают сильно поправляться. Получаемая ими дача очень велика. На пастбище их гоняют ежедневно в горы, где есть на проталинах прошлогодняя трава. Верблюды тоже в порядке.

Стороной выяснилось, что в первые дни нашего прихода губернаторы допрашивали наших монголов, не 'красные' ли мы. Монголы отрицали это, но губернаторы качали головами и долго не верили. Похоже, что кто-то старался их убедить в этом.

4.II.
Из дзонга, ближнего к Нагчу по лхасской дороге, прибыл гонец и сообщил, что из Лхасы идет правительственное письмо, касающееся экспедиции, а кроме того, есть приказ собирать на уртонах по 40 яков и по 4 лошади. Очевидно, письмо и есть дополнительное указание девашунгом нашего маршрута, а яки заготовляются для каравана, везущего заказанные для экспедиции продукты и фураж из Лхасы. 4 лошади соответствуют числу посылавшихся по нашим делам в Лхасу гонцов. Впрочем, члены экспедиции недоверчиво относятся к этому сообщению. 'Конечно, хорошо - но только, если это правда'. Так мала у нас вера во всё, что говорят тибетцы.

Проезжают два всадника. У них за спинами английские ружья, тогда как снабжение тибетцев оружием строго воспрещается британскими властями в Индии. Должно быть, контрабанда. В Тибете очень трудно провести границу между легальными и нелегальными действиями властей. Часто трудно разобраться, есть ли покровительствуемая ими в том или другом случае коммерческая сделка торговля или контрабанда, в которой администрация обычно принимает самое трогательное участие.
Действительно, нажива чиновника всеми способами - есть принцип, возведённый в неписаный закон.

5.II.
Ночью -20° С, днем больше +30° на солнце. Лучи солнца знойны, но воздух холодный. Прибыл купец, муж хозяйки из большой лавки. Он говорит, что гонец из Лхасы по нашему делу с письмами едет ему вслед. Не лишено интереса, что в Тибете правительственных курьеров всегда обгоняют частные лица.

К часу дня температура снижается до 1,5° С на солнце. Подымается ураган. Ветер рвёт палатки, стоящие на дворе, забивает дым в трубы и обдает мелкой пылью с навозных куч. Во дворе нашего дома появляется сборщик пожертвований на 'дацан', или школу в Лхасе, имени Шамбалы. Но собирает ли он по собственной инициативе на себя или, действительно, на дацан - решить трудно.

Когда ветер стих, Н.К.Р. пошёл с доктором на прогулку. Около монастырского субургана они натолкнулись на груды образков-приношений из голубой глины и очень недурно сделанных.

Сегодня обратили внимание на приносимое на продажу туземцами мороженое яковое мясо. Оно уже очень подозрительно своим ярко-красным цветом и, без сомнения, от дохлых животных.

6.II.
На мой вопрос, почему, придя с открытым сердцем в Тибет, мы натолкнулись на такую действительность, Н.К.Р. мне ответил: 'Надо всегда идти с добрым глазом и не смущаться встречающимся несовершенством. Всякое действие, даже в неудачных условиях, - есть действие, строящее ступень будущего'.

Интересный образчик беззастенчивой лжи лхасского правительства рассказывает Ю.Н. Когда в 1904 году четырёхтысячный английский отряд занял Лхасу, к командующему генералу явились члены тибетского правительства и просили его очистить Лхасу, ввиду того что на город двигается 40.000 воинов из Кама и правительство не может сдержать их желания сразиться с англичанами. Конечно, это была сама бесстыдная ложь... и английский генерал только посмеялся над ней. Ложь, не достойная какого бы то ни было правительства.

Всюду отвратительное лицемерие и - перебирание чёток и верчение молитвенных колёс. Запрос о том, правда ли, что иностранцы вопреки законам страны, сварили в супе двух куриц и петуха, и параллельно с этим - уничтожение целого каравана. Ужас при мысли, что мы можем перестрелять диких собак, загрызших в самом лагере овец, и легальное истребление стрихнином тысяч диких животных для мехов. По поводу последнего Н.К.Р. замечает, что большой вопрос, насколько безвредно ношение этих мехов, с тканями, отравленными ядом.

Утром привели собаку вроде лайки. Условно её взяли и посадили на цепь. Это совпало с трагическим эпизодом. Тумбал, наш пёс, ушёл из дому и лёг в сотне шагов от него... чтобы умереть. Доктор предполагает прободение внутренностей острой костью. Через несколько часов Тумбал сдох. Н.К.Р. говорил о японцах, которым, как мы замечали, он очень симпатизирует. Он говорил об их искусстве. Вспомнил о японской даме и её мимическом танце на очень интересную тему. Няня маленького принца, у которой есть и свой ребёнок, узнаёт о готовящемся на её питомца покушении, которое невозможно предотвратить. Тогда она самоотверженно заменяет принца собственным ребёнком и, когда убийство совершилось, показывает свою печаль в строго официальной форме, не больше и не меньше, чтобы не навести убийц на истинное положение вещей. Н.К.Р. говорит, что исполнение этой драмы в танце японской дамы - было совершенством. И немудрено, прибавляет Н.К.Р., так как для маломальского умения надо учиться этому трудному искусству не менее семи лет.

Вечером смотрим на пейзаж. Как контраст грязному Нагчу, протянулись с востока на юго-запад Трансгималаи в своём девственно-белом уборе снегов. На склонах уже видны проталины. Вообще солнце начинает сгонять снег. В долине текут ручейки, а от зимнего покрова остался только тонкий ледяной наст.

7.II.
Приходят новые слухи, что гонец из Лхасы должен вот-вот прибыть. Духовный губернатор просит Н.К.Р. быть твёрдым и настойчивым, если гражданский будет ставить палки в колёса. Во время обеда прибегает чиновник и по секрету передаёт, что гонец прибыл и привёз долгожданное письмо. Оно по закону должно быть прочтено обоими губернаторами. За гражданским уже послали, и как только он придёт - печати будут сломаны.
Через полчаса является другой чиновник и официально просит Н.К.Р. пожаловать к губернаторам для выслушивания резолюции высокого правительства. Н.К.Р. и Ю.Н. уходят, а члены экспедиции собираются вокруг Е.И. и проводят с ней час ожидания. Нервы приподняты, и все несколько волнуются.

Наконец, Н.К.Р. возвращается. По его лицу видно, что всё прошло удачно и сведения из Лхасы утешительны. Ответ правительства гласит: 'Хотя по закону иностранцы не могут идти далее на юг и должны поворачивать на Синин или Ладак, но для Н.К.Р. Далай-Лама, впервые узнавший о нахождении экспедиции на тибетской территории, делает особое исключение и даёт позволение идти, как Н.К.Р. этого и хотел, - на юг, на Сикким. Исключение делается ввиду того, что Н.К.Р. великий человек, а его люди жестоко пострадали в Тибете от всяких невзгод'. Дальше в письме указано, что экспедиция будет доставлена до границы Индии, под ответственностью властей, на английский пограничный пост. К письму приложен довольно туманный маршрут, но во всяком случае, крюк не превышает 10-ти переходов. Не стоит препираться из-за этих десяти дней и ждать дополнительного решения ещё дней пятнадцать. Лучше идти. Губернаторы ставят вопрос довольно своеобразно. Получено, по их мнению, не категорическое разрешение, а расплывчатое позволение. Гражданский губернатор говорит своему духовному коллеге, что надо позволить нам идти, а то почему-то я и Ю.Н. поедем в Лхасу - а как нас удержать? Так или иначе, вопрос разрешён. Надо только ждать сбора транспортных животных.
Во время разговора духовный губернатор задал Н.К.Р. щекотливый вопрос - кто, собственно, задержал нас на Чунаргене. Очевидно, он считает себя совершенно невиноватым в этом и переносит вину на генерала. Из кое-каких намёков видно, что старая лисица старается через свою партию в правительстве съесть хорчичаба на нашем инциденте, человека ещё молодого и неопытного в интригах и кознях, в которых губернаторы - 'съели собаку'. Обвинение за наши злоключения губернатор возлагает сначала на доньера, чиновника, выдавшего пропуска экспедиции. Он сделал дело наполовину, говорит губернатор, но не договаривает, в чём вторая половина этого дела. Самым яростным обвинителем генерала явился майор. Кстати сказать, майор поссорился со своим другом Кончоком и теперь старается устроить ему тюремное заключение в лхасском дзонге за содействие иностранцам в проникновении в Тибет. Великие мастера тибетцы на маленькие гадости. В числе прочего, из Лхасы получено разрешение подать телеграммы в Америку. Разрешение, которое не давалось 4 месяца.
Восстание в Лхасе, убийство тибетского генерала Ладен-ла и разрушение телеграфа - оказалось очередной ложью. Так же как сообщение, что англичане вывели свой гарнизон из Гиангцзе.

У всех хорошее настроение, и разговоры о дальнейшем путешествии, о Сиккиме и Индии наполняют каждого из нас бодростью и ожиданием увидеть интересное и новое.

Завершился день приходом кучки нищих. Худые и оборванные, они жалобно просят милостыню. Как подробность - они вооружены копьями. Точно картина из постановок Мейерхольда. В пасти ворот видна стая собак, отступающих с бешеным лаем. Потом появляется ряд опущенных против них копий, и, наконец, за их древками видна сгрудившаяся группа нищих.

Вечером Н.К.Р. рассказывает красивую легенду о японской императрице Комио, владычице древней Неры, столицы Японии до Токио. На лугу она обращается к цветку и говорит: 'Я не сорву тебя и таким, как ты есть, посвящаю тебя Буддам прошлого, настоящего и будущего'.

8.II.
За ночь выпал глубокий снег, и Нагчу опять покрыт белым убором. Небо в облаках испарений, поднимающихся от тающего снега. Ночь была тёплая и, благодаря насыщенности воздуха, спалось точно после приёма большой дозы опиума.

Сегодня губернаторы приняли от экспедиции правительственный груз - американские ружья и патроны. И как здесь всё просто. Пришли несколько женщин и подросток, взвалили на себя казённый груз и унесли.

9.II.
За ночь прибавилось снегу. С раннего утра поднимается ветер, переходящий к полудню в ураган. Холодно, солнце в тучах. Тёплые дни временно миновали, но это не страшно. Дело идёт к весне, и холода Чантанга прошли. Налажено, как заведённая машина, - течёт наша жизнь. Настроение бодрое, спокойное, и всякий знает, что уход отсюда только вопрос времени. Впереди весна, тепло и интересное путешествие через Гималаи в Индию.

Параллельно жизни, не отличающейся от обычной жизни всякой экспедиции, - идёт работа Е.И. в области психодуховных исследований. Работа эта связана с большой болезненностью, следствием открытых духовных центров, именуемых в индийской йоге 'лотосами'. Реакция нервных центров повышается при этой работе во много раз, сравнительно с чувствительностью организма в обычное время. Работа эта происходит в области так называемой агни-йоги, вмещающей в себя особенности остальных йог. Тогда как последние разрабатываются в условиях, приуроченных для этой цели, в полном покое и удалении от жизни и её потрясений, агни-йога постигается в самых тяжёлых жизненных условиях, в пылу жизненной битвы - но зато она и поднимает человека на самые высокие ступени достижения. Агни-йога связана с устремлением к Дальним Мирам и получением понятия о тончайших энергиях, действующих во Вселенной. Каждый день работы Е.И. приносит всё новые факты громадной ценности - драгоценные вклады в науку.

За обедом Н.К.Р. говорит о месте нахождения Шамбалы - прекрасной, закрытой со всех сторон долине с субтропической растительностью, окружённой холодными и дикими пустынями, тянущимися на сотни квадратных миль и перерезанными неприступными горными системами.
Приблизительно в таких же условиях находится и 'Национальный парк' Североамериканских штатов. После красивой Аризоны поезд пробегает неприглядную печальную пустыню с жалкой растительностью и чахлыми кустами. Наконец, последняя остановка, и нигде ничего особенного. Через несколько сот шагов от станции - балюстрада. Подойдёте, взглянете вниз, и перед вами в глубине обрыва долина, и в ней - вся красота, вся роскошь залитого солнцем южного пейзажа.

Говорим потом, что хорошо бы довести несколько верблюдов до Сиккима. Эти животные, там никогда не виданные, - произвели бы своим появлением необычную сенсацию.

10.II.
Ночь страшно холодная. Но с утра тишина, безоблачное небо и сверкающее солнце. Часть монголов и буряты, бывшие при экспедиции, - идут на Лха-су. При этом замечательно, что астраханские калмыки и иркутские буряты получают на это разрешение раньше, нежели цайдамские монголы. Возможно, что тайна этой кажущейся несообразности прячется в складках парчи, которую купили у первых губернаторы по небывало низкой цене.

Н.К.Р. хотел взять на место уходящих слуг - тибетцев, но оказывается, что по гордому закону страны ни один тибетец не может опуститься до того, чтобы быть слугой иностранца. На фоне действительности этот закон немного комичен. Чтобы оставить Кончока при экспедиции, необходимо, по совету губернаторов, подать им же заявление, что Н.К.Р. нуждается в нём, как в хорошем слуге. Какая-то невежественная неразбериха во всём. Мы пишем требуемую бумагу. 'Не могу привыкнуть, - замечает при этом Н.К.Р., - что люди с такой наглостью и беззастенчивостью выставляют своё невежество и дикость. Даже очень малокультурные народы стараются как-то оговорить свою темноту - здесь же, в Тибете, она демонстрируется с особой настойчивостью'.

11.II.
Н.К.Р. очень беспокоится за здоровье Е.И. Она в связи со своей работой сильно больна. Эта болезнь есть горение воспламенённых центров. Воспламенение открытых центров угрожает большими опасностями, и обычные жаропонижающие и иные медицинские средства в этих случаях - малоприменимы.

Мы сидим с Н.К.Р. и доктором на террасе дома, и Н.К.Р. делится с нами своими воспоминаниями. Как раз в эти дни, в 1924 году, Н.К.Р. и Е.И. выезжали из Та-лай-Потанга, направляясь на Сикким. Они ехали по прекрасной горной местности в ясное весеннее утро и любовались раскинутыми по горным вершинам монастырями. 'Сикким не обманул наших ожиданий, - рассказывает нам Н.К.Р., - и дал нам целый ряд ценных, врезавшихся в память впечатлений. Сами туземцы и многие ламы оставили о себе тоже прекрасную память. Потом, в 1925 году, ехали мы около того же времени к границам Непала. Помню один день. Всё было окутано туманами, стлавшимися по горам. И Непал дал нам самые лучшие и полезные впечатления. Запомнились несколько типов племени гуркхов, прирождённых солдат, отличающихся сознанием воинского долга и преданности'. Потом Н.К.Р. переходит на Монголию и с удовольствием вспоминает о её истинных потенциалах, связанных с её славным прошлым, уходящим в глубь седой старины. Какой контраст - Тибет. Одичалый, отгородивший себя от всего мира вопреки заветам Благословенного. 'С отъездом Таши-Ламы, - продолжает Н.К.Р., - Тибет потерял своего истинного духовного руководителя, и теперь хранение Учения перешло к Монголии, Непалу, Сиккиму и Ладаку. Особенно значителен Ладак, по которому когда-то ступала нога Христа, где проповедовал Будда. Ладак, где высятся развалины, овеянные героическим прошлым, и стоят монастыри - хранители ценных реликвий'. Следует отметить, что Ладак часто является источником многих вдохновений Н.К.Р. 'Первое изображение Будды пришло в Тибет из Непала, и эта страна может гордиться тем, что в её областях трудился великий Учитель. Велика разница между Непалом и пусто-кичливым Тибетом с его невежественной наглостью. Здесь мы видим одно бесчеловечие, связанное с самым низким бесстыдством уже не дикарей, а животных - в низших слоях и с подражанием образцам потухшей культуры и государственности Китая среди чиновников и высших классов. Ни понимание ценности времени, ни простая международная вежливость не играют здесь никакой роли'. Так говорил Н.К.Р.

Сегодня опять холодно. Солнце спряталось, ветер играет полотнищами палаток, руки мёрзнут, и писать трудно. Но всё же я предпочитаю холод и чистый воздух - дыму аргала в своей комнате. В первую ночь я чуть не задохся в дыму и опять переехал в палатку, которую разбили во дворе. Когда солнце - то воздух в палатке нагревается так, что можно сидеть без шубы. Уже две недели нам сообщают, что караван с продуктами идёт - но о близости его ничего не слыхать. Приехавший из Лхасы лавочник сообщил, что встретил его в нескольких переходах от Нагчу, стоящим без смены грузовых яков на уртоне.

По поводу болезни Е.И., которая уже несколько дней не выходит из своей комнаты, губернаторскому чиновнику сказали, что её нездоровье отчасти вызвано грязью дома и вообще нечистотой Нагчу. На это чиновник ответил: 'Если Вы считаете грязным Нагчу, то как же вы бы жили в Лхасе?' Приходится поверить заявлению такого компетентного лица, как губернаторский чиновник. Впрочем, это и близко к истине. Путешественник Цыбиков отметил в своём дневнике, что даже в Потале, дворце-монастыре, в котором принимал его Далай-Лама, - невероятно дурной и труднопереносимый воздух.

12.II. Сравнительно тёплая ночь и солнечный безветренный день. Получается сведение, что караван из Лхасы с продуктами для экспедиции - подходит к Нагчу. Наш уход из Нагчу фиксирован губернаторами на 3-е число 1-го тибетского месяца, то есть на 23.II.

Во время прогулки Н.К.Р. говорит, что люди должны обращать серьёзное внимание на дисциплину своих мыслей и слов. Желание быть остроумным часто показывает на поверхностный и несерьёзный ум. Каждый человек должен иметь своё окружение не только в вещах, но в мыслях и словах. Если дисгармоничной являлась бы изящная кушетка в келье монаха, то так же неприемлемым был бы гроб вместо кровати в спальне светской красавицы... и печально звучал бы нескромный анекдот в устах оккультного ученика.

Здоровье Е.И. немного лучше, но горение центров продолжается. Очень вредно отражается на ней вдыхание синильной кислоты аргального дыма. Н.К.Р. отмечает, какие богатые наблюдения мог бы накопить доктор в области терапии, наблюдая Е.И. при её работе. Ведущийся опыт Е.И. опасен - но опасность есть основа подвига, говорит она. Поражено горло. Лекарства богатого аптечного набора оставлены, и единственное, что помогает, - это компрессы и молоко. Молоко здесь отвратительное, и его приходится доставлять издалека - потому приходится прибегать к отвару риса.

Н.К.Р. приглашён для новых переговоров с губернаторами. Приносят мороженых баранов для нашей кладовой. Они в сидячей позе, в которой их замораживают, и являют с ободранной шкурой необычно странный вид. Предлагается и свинина. Но так как тибетская свинья питается исключительно отвратительными отбросами и падалью, то свинину взять на кухню не решились. На случай слишком быстрого таяния снега и загрязнения реки - около скита найден источник, бьющий прямо из-под земли и далёкий от всякой грязи. Каждый день верблюды отправляются к нему и привозят бидоны с ключевой водой для кухни. Губернаторы приглашали Н.К.Р. для выяснения нужного количества грузовых яков. По их словам, наш уход опять висит в неопределенности, так как якам по прибытии в Нагчу надо будет дать некоторый отдых. А сколько времени им придётся отдыхать - это губернаторы определить не могут. Опять какая-то невязка и ложь. Не лишено интереса, что тибетцы пользуются своей ложью как-то по-детски, бессознательно и тотчас о ней забывают для нового лганья, противоположного первому. У них, даже у больших сановников, нет совершенно чувства ответственности за свои слова, что мы наблюдали несколько раз. Как приятно будет, наконец, сменить Тибет на Сикким и на Индию, после всех здешних безобразий. Во время визита к губернатору подросток, племянник губернатора, ловко вытащил у Н.К.Р. из кармана перчатки, но был замечен и при уходе перчатки у него отобрали. Этот инцидент вызвал взрыв весёлости у присутствовавших туземцев, начиная с самого Его Превосходительства.

Лхаса начинает естественным путём терять свою притягательную силу даже для монголов, шедших с нами и насмотревшихся на нравы и обычаи тибетцев. 'В Лхасу придём, проживём деньги и вернёмся домой без ничего - что толку в этом', - говорят они. Некоторые из них сопутствуют Н.К.Р. более года, получая на всём готовом, начиная с платья, по доллару в день.

Вечером по какому-то делу Ю.Н. хотел видеть губернатора, но принят не был. Духовный губернатор, его супруга и свита безнадёжно пьяны.

Тибетская действительность так мало известна в Европе. Совершенно не стесняясь, тибетцы называют Далай-Ламу 'рябым монахом'. Есть слух, что этот 'рябой монах' покуривает опиум.

Как приучаешься в пути быть неприхотливым. Гражданский губернатор прислал подарок. Редьки. Общее одобрение заслужил суп из баранины с редькой. Котлеты из якового мяса с чесноком - мы считаем большой роскошью.

13.II.
Сегодня день рождения Е.И., но она опять себя плохо чувствует и не выходит. Ночь была тёплая - но утро холодное. В палатке тоже мороз, пока горячее солнце не согреет воздух, который уже держится, так как ткань его не пропускает. Сижу на дворе. Монгол Серинг метёт его и швыряет камнями в голодных собак, которые появляются в воротах и крадутся по двору, пытаясь стащить что-либо съедобное. Новый пёс Каду, подарок одного из губернаторов, сменивший бывшего на испытании пса, пищит и умильно смотрит на меня. Ждёт, не спущу ли я его с цепи. На кухню приходят тибетянки с деревянными бадьями воды на спине, и непонятно, как они могут нести на себе такую тяжесть - вёдер в шесть. В ворота виден на пустыре дом-мазанка, увешанный молитвенными флагами. По тропинке через замёрзший ручеек проходит тибетец, вертя молитвенное колесо.

Вдали другой, сверкая обнажённым мечом, - отбивается от нападающих на него собак. Две девочки робко входят во двор, направляются к кухне и, став у двери, с любопытством наблюдают, что там происходит. Они обе невероятно грязны. На чёрной от грязи руке старшей серебряное колечко с кораллом. Вторая, поменьше, прелюбопытная обезьянка. Хорошенькое личико, насколько его можно видеть из-под коры грязи; она олицетворённое кокетство и пугается всего, после чего хохочет, показывая ряд сверкающих белизной зубов.

На тибетский Новый год мы все приглашены к духовному губернатору. Потом - в монастырь, на церемонию изгнания дьявола. В Нагчу уже чувствуется предпраздничное настроение. В лавках толпятся туземцы и закупают всякие вещи и незатейливые сладости.

Когда ветер от посёлка, у нас невозможно дышать от едкого дыма аргала. Н.К.Р. относит его ядовитость ещё и к тому, что яки питаются во время бескормицы падалью.

Наши монголы, лама-проводник, маленький Кончок и брат его Таши, приносят Н.К.Р. хадаки с завёрнутыми в них леденцами. Они покидают нас и, пользуясь проходящим на север караваном, идут обратно в Монголию. Их одаряют деньгами, вещами, и они, сердечно простившись со всеми нами, уходят. Это были очень хорошие люди, и с ними жалко расставаться.

14.II.
Вчера необходимо было послать за молоком для Е.И. Сообщили об этом губернаторам для соответствующего распоряжения. Но они бессильны помочь, не имея достаточно авторитета, чтобы добыть лошадь для посылки гонца. С одной стороны - наглость и заносчивость, а с другой - полное бессилие властей. Местное население в лице старшин совсем не считается с губернаторами и, только инсценируя внешний ритуал робких поклонов и высовывания языков, - совсем не исполняет их требований. Точно власть в Тибете существует исключительно для иностранцев, которые по чистому недоразумению и памяти о китайском владычестве - исполняют её директивы. Разложение Тибета идёт со всё увеличивающейся быстротой с того времени, когда Уодель и Мак-Говерн, предусматривая события, сделали в своих дневниках соответствующие намёки. Поворотным моментом истории Тибета, началом его разложения был, конечно, отъезд Таши-Ламы, мудрого провидца, может быть, и смутно понявшего, что он должен выйти из готового обрушиться горящего здания и вынести из него начала тех знаний, которые не должны погибнуть. Теперь всё, что только есть в Тибете, гнило и вот-вот рухнет. Ещё момент, и здание его религиозно-правительственной системы будет объято пожаром конца. Какие-то народные провидения называют теперешнего, тринадцатого Далай-Ламу - 'последним'.

Тибет, Тибет, - уже секира при корнях твоих, и сумерки заката твоего близки.
Вчера сдвинулся наш транспорт из Лхасы - но застрял на следующем уртоне, у следующего перевала. Даже правительственные яки - бессильны...

Весь Нагчу готовит громадные кувшины с ячменной водкой и пивом. Судя по запаху, сопутствующему всем приходящим к нам тибетцам, видно, что они уже начали пробовать их содержимое. Вспоминаются россказни, что за курение в Тибете вырезают губы, а за пьянство грозит высочайшая мера наказания. Какой абсурд, какая ложь.

На улице появляются более чистые и яркие костюмы мужчин. Женщины остаются в своих обычных цветах одежд. Было бы ошибкой смотреть на тибетцев, как на особенный народ, а на Тибет - как на особую по своей характерности страну. Всё - самое обыкновенное и стоящее на очень отсталом уровне развития. Тибет - это Европа XIV столетия в её отрицательных чертах - не больше.

Совершенно неправильно сочетать сокровенное учение, мудрость Азии и имена великих Гуру с этой несчастной невежественной страной, как это почему-то принято в Европе. Конечно, ищущие приходили в Тибет, но находили то, что жаждали найти, - только пройдя его. Учение и мудрость Азии и великие Учителя существуют - но во всяком случае, не в государственных границах внутреннего Тибета. Так говорит Н.К.Р. После обеда идём с Н.К.Р. и доктором гулять. Сегодня тепло и небо совершенно особенного нежно-синего цвета, оттенённое белыми перистыми облаками.
Около последних мазанок посёлка из-под сошедшего снега виднеется густая прошлогодняя трава. Если здесь может расти трава, то почему же не могли бы произрастать самые нехитрые овощи: лук, редька, может быть, картофель... но нигде, даже у монастырей с их громадной рабочей силой - нет огородов. А сколько этих огородов в самой Гоби, где нет и помину о траве, около юрт китайских торговцев. Во всех странах, у всех народов рачительная хозяйка заводит своё хозяйство и трудится над ним. У тибетянок нет ничего. Ни овощей, ни живности...

Идём к субургану у монастыря, обиталища сотни тунеядцев, тупых и невежественных, с грязными лоснящимися и упитанными мясом обликами.
Субурган окружён стеной наложенных друг на друга камней с плитами грифеля наверху. Каждый кусок грифеля имеет на себе вырезанный рисунок, иногда - тонкой работы. Изображение Будды или 'колеса закона', а чаще текст из священных писаний. Такие же тексты вырезаны или выжжены на рогах, лежащих на стене. А у самого субургана тысячи рассыпанных у подножия глиняных образков - приношения благочестивых рук.

Вечером приходит сведение, что завтра прибывает караван с продуктами из Лхасы.

15.II.
С утра свистит резкий ветер. Он треплет лохмотья молитвенных флагов, рвёт палатки и хлопает флагом на воротах нашего дома. Солнце не греет, и опять очень холодно. Со всех сторон несётся раздраженный лай собачьих стай. Нагчу проходят два каравана. Один в Лхасу, другой встречный. Удивительно, что при общем вырождении и сами тибетские яки маленькие, сравнительно с хорскими, и выродившиеся.

Уже несколько дней как вопрос доставки молока для Е.И. остаётся открытым. Для его доставки губернаторы никак не могут достать в подведомственном им округе одну лошадь.

Н.К.Р. рассказывает, что синьцзянский Дуту, генерал-губернатор Китайского Туркестана, распространял через своих людей слухи, будто бы Таши-Лама избран Императором Китая и уже получил Тамгу - но официально не объявляет о своём восшествии на престол из-за политических соображений.
Эти слухи выплыли через калмыков, которые, встретив караван экспедиции, справлялись, насколько эти слухи достоверны.

Духовный губернатор Нагчу оказывается одной из самых видных фигур среди дипломатов Тибета. После четырёхлетней отставки сам Далай-Лама призвал его к новым трудам на государственном поприще. Ему предлагалось на выбор два назначения: или послом Тибета при Таши-Ламе, или губернатором Нагчу. Он выбрал второе. Следует отметить самую должность посла при Таши-Ламе как указание на то, что его следует считать, даже согласно мнению правительства Далай-Ламы, - отделившимся от Тибета.
Ввиду возможности нашествия китайцев и слухов о прибытии нашей экспедиции - Нагчу считалось пунктом первой важности, и губернатор был назначен 'выдающийся'. Губернатор, как я уже говорил, был ламой - но потом женился, и так как он был нужен, то очутился духовным лицом при наличии жены, так как по должности считается и настоятелем монастыря Нагчу. Далай-Лама приказал считать 'бывшее небывшим', и официально губернатор опять монах.

Оба губернатора 'большие люди' - но лошади всё-таки достать не могут. Н.К.Р. замечает, что обычно власть сильна только в тех случаях, когда её носители безупречны во всех отношениях. Но когда власть рассыпает направо и налево компрометирующие её факты недобросовестности и взяточничества, повиновение народа этой власти исчезает. Не подобное ли явление и в данном случае.

Интересен разговор Ю.Н. с гражданским губернатором по поводу возможности вторжения генерала Фына в пределы Тибета. Губернатор интересовался, может ли американское правительство запретить Фыну вступить на тибетскую территорию на основании того, что он кончил американскую миссионерскую школу. В связи с возможностью продвижения красного генерала на Тибет вспоминается, как хорчичаб, а потом и старшины хоров неоднократно спрашивали нас: 'А много ли ещё военных людей идёт за вами вслед?' Не принимали ли нас за какой-нибудь отряд, идущий впереди китайцев, в появление которых в Тибете здесь искренно верят.
Теперь понятны вопросы, которые ставили бурятам губернаторы, - не 'красные' ли мы. Конечно, главный вопрос - приход китайцев, а краска, в которую они будут выкрашены, - безразлична. Таким образом, 'даже нелепое где-то имеет своё основание' - говорит Н.К.Р.

Наши буряты-ламы неустанно ходят к духовному губернатору для переговоров о своём дальнейшем пути в Лхасу. Сегодня они пошли опять, но вернулись ни с чем. Его Превосходительство с семьёй и аколитами - пьяны.
Так как губернатор видит, что буряты держатся отдельно от экспедиции Н.К.Р., с которым он сильно считается, то, вероятно, не выпустит их, пока не высосет последних долларов. И надо сказать, что в этом тибетцы устраивают пропаганду против самих себя. Кедуб признался Голубину, что он в жизни не видел худших разбойников, нежели губернаторы. Понемногу буряты начинают поругивать и самого Далай-Ламу.

После обеда на наш двор явились губернаторы сдавать груз пришедшего, наконец, из Лхасы каравана. Двор запрудили чиновники и толпа туземцев с мешками, тюками и ящиками. Все продукты третьего сорта, так как в Лхасе лучших не бывает. Отвратительные китайские консервы - три четверти количества заготовка из молодых побегов бамбука. Спички - которые не горят; труха, изредка при заварке попахивающая клопами, - вместо чая.

Присланы и маленькие сладкие апельсины - они замёрзли. Всё недоброкачественно и являет собой отбросы из других стран, выброшенные на тибетский рынок. Россказни об индийских товарах, английских консервах и европейских вещах оказались обычным враньём, как, вероятно, и то, что в Лхасе имеется электричество. Кроме ячменя пришло немного чеснока (лука в Лхасе не имеется), капусты, редьки и леденцов, которые перед едой надо отмывать. За обедом у нас свежие щи.

Н.К.Р. говорит о Лхасе и указывает на статистику: город имеет 6 километров в окружности, гражданского населения около 10 тысяч, а в окрестностях монастыри с 30 тысячами монахов.

Губернаторы пили у нас чай. Оба пришли в грязных халатах и сейчас же начали рассматривать вещи. Особенно понравилась им трубка для врачебного выслушивания. Гражданский губернатор, по своему обыкновению, держал себя шутом. Вообще как фигура он довольно бесцветен. Но духовный губернатор - тип яркий. Он ведёт себя с достоинством, а когда смется, то смех его безмятежный и детский. Но чувствуешь, прислушиваясь к нему, что не дай бог попасться в руки этому бесконечно жёстокому и беспринципному человеку, спрятанному под личиной смеха. Минутами из-под неё выглядывает хищник, и тогда лицо губернатора принимает облик пирата, за который любой режиссер кинопьесы из жизни корсаров заплатил бы большие деньги. Особенное сходство с морским разбойником придаёт губернатору стёганый шёлковый шлык, покрывающий его голову, похожий на подшлемник, какие носили в средние века. Из-под него выглядывает полное, без всякой растительности лицо, изборождённое морщинами, с невероятно жёстокой складкой поджатых губ.

Н.К.Р. просил губернаторов облегчить и ускорить отправку бурят и велел позвать их в комнату. Поговорив с ними, губернатор, сказав 'очень уже вы много врёте', выгнал их из комнаты и тогда рассказал Н.К.Р. об их поведении в отношении нас. Мы узнали интересные подробности предательства бурят.

Оказывается, пытаясь устроить свои дела, они думали выиграть, топя европейцев. Как в Чунаргене, так и здесь они неоднократно доносили властям, что мы - большевистское посольство. Очень многое в нашей задержке и в том, что генерал не брал на себя наш пропуск, может быть объяснено этими доносами. Теперь, когда выяснилась наша полная непричастность к мировой революции, - губернаторы рассказали нам о наговорах бурят.

Губернаторы предложили бурятам идти с караваном яков, но они отказываются от путешествия, и вот почему: Малонов, больше всего действовавший против нас, умер, садясь на яка, и теперь ламы боятся садиться на этих животных, чувствуя за собой предательство и боясь за него той же кары, которую боги послали Малонову. Так сплетаются в них суеверие, предательство и невежество. А ведь это будущие монахи...

17.II.
В Тибете всякое достижение зиждется на подарках. Гражданский губернатор получил лисью шапку. Духовный - парчу и одарён в лице своей супруги дамской сумочкой, шёлковым халатом и флаконом духов от Коти в Париже.
От духов губернаторша отказалась, сказав, что у неё довольно этой индийской воды, - остальное приняла. Каждый шаг, каждое разрешение того или иного вопроса связано с подарком. В Тибете можно в настоящие дни добиться всего - играет роль только достоинство подарка. После подарка - каждый раз наш маршрут выпрямляется...

Впрочем, было бы уклонением от истины не упомянуть, что и губернаторы отвечают на подарки. Увидев, что присланная им редька понравилась, гражданский губернатор прислал ещё несколько фунтов; а духовный подарил Ю.Н. собаку Каду, главной специальностью которой, как оказалось потом, - было душить не принадлежащих ей баранов. Соответствующая школа была серьёзно пройдена у своего старого хозяина-губернатора.

18.II.
Так или иначе, но через неделю нам окончательно обещан приход транспортных животных и через десять дней можно ожидать, что мы, наконец, покинем Нагчу. Устроилось также и сокращение маршрута от Шендза-Дзонга прямо на Сикким. Экспедиция получает лхасский паспорт и бумагу, что по приказу Далай-Ламы мы должны быть пропущены на Сикким с оказанием полного нам содействия властями по дороге. Последняя бумага большой ценности, так как она избавит нас от новых недоразумений и вымогательств со стороны властей. Губернаторы просят только не выходить на территорию Непала. Тибетцы смертельно боятся благородных и воинственных гуркхов.

Бухаев приходил справляться, не может ли он сопровождать нас в качестве слуги в Индию. Как быстро забыл он о своём предательстве. Подобная забывчивость, впрочем, обычна малоразвитым людям.

Сегодня с утра очень холодно. Сломалось ружьё 'маузер', имевшее слишком тонкую шейку приклада. Майор получил приказ собрать для экспедиции транспортных яков, и губернаторы вручили ему на этот предмет грамоту, начинающуюся так: 'Всем старшинам Чунаргена, их товарищам и подручным - приказ...' Майору для поощрения подарена пара перчаток вроде шофёрских и обещан, если яки будут доставлены вовремя, дополнительный подарок. Таким образом как будто обеспечены - рвение и своевременность. Наш белый мул съел попону, а майор 'проглотил' пару кожаных перчаток - оба всеядные, пошутил Н.К.Р.

19.II.
На рассвете из монастыря доносятся звуки труб. Низкие, глухие. Целый оркестр. И это очень своеобразно и красиво.
Около 10 часов утра в тени -22° С, а на солнце тает.

Губернаторы передают Н.К.Р. письмо с пропуском на Сикким. Правительственные паспорта догонят нас по пути около Намру. 'Наши пропуска непохожи на пропуска доньеров за границей, и наша помощь непохожа на помощь хорчичаба', - многозначительно говорит духовный губернатор, передавая Н.К.Р. бумагу. Наши ламы-предатели скоро отправляются в Лхасу. Интересно, что худшие, даже по мнению губернаторов, люди, из бывших с нами, - первыми получили пропуск.

Губернаторы просят написать о всех наших злоключениях, связанных с задержкой нас на Чунаргене генералом. Очевидно, скорпионы собираются съесть скорпиона и собирают данные. По словам губернаторов, письма генерала никогда не доходили до Далай-Ламы, так же как и посланная через него жёлтому папе парча. После обеда губернаторы приходят покупать ружья. Им предлагается чай и достархан из бисквитов индийского изготовления из Лхасы и леденцов. Гражданский инсепарабль поглощает громадное количество сахара, вытащив его из мешка по дороге в столовую.

При уходе сановники получают по куску парчи за одну золотую монету, которую они так и не дали, и покидают наш дом с довольными лицами и улыбками до ушей.

20.II.
Губернаторша прислала обратно сумочку, так как она слышала откуда-то, что есть более объёмистая. Не разберёшь - наглость или наивность дикарки.

Сегодня канун тибетского Нового года. Год 'зайца' сменяется годом 'земного дракона'. Целый день приходят нищие. Они жалобно причитают, делают земные поклоны и, получив мелочи, сменяют друг друга при непрерывном яростном лае собак. Интересно отметить, что собаки с гораздо меньшей враждебностью относятся к европейцам, нежели к тибетцам. Между нищими Голубин заметил двух наших поставщиков с сильно замазанными лицами... По пустырям ходят тибетцы, вертя молитвенные колёса.

Губернаторша прислала посланную ей сумку и потребовала назад первую, - которую ей для курьёза не замедлили послать.

Н.К.Р. идёт с нами на религиозную церемонию, которая начнётся после обеда. Видно, как заблаговременно сходятся к монастырю богомольцы с красно-жёлтыми флагами, несомыми перед каждой их группой. Ожидаются две церемонии: первая - у духовного губернатора, вторая - в монастыре. За нами прибегает чиновник от губернатора. Вокруг дзонга толпа, которая расступается при нашем приближении. В воротах встречаем процессию, идущую через пустырь по выложенной плитняком дороге. Впереди два чиновника в жёлтых халатах и тканых золотом шапках с красными ниспадающими султанами. В руках у них жезлы с пучками ароматических курений, от которых поднимается голубой дымок. Дальше четверо монахов несут ажурную башенку из струганых палочек - приношение злым духам.
Дальше идёт лама-священник. Он в красном колпаке, таком же плаще и имеет в одной руке колокольчик, а в другой чёрный платок. Лицо его тупое, на котором красуется пара тщательно закрученных усиков. По два в ряд шествуют за ним монахи в вишнёвого цвета плащах и огромных красных колпаках с гривами конских волос, похожих на древнегреческие шлемы. Они несут громадные золочёные барабаны и трубы. Шествие замыкается воинами. И это наиболее интересные фигуры. Они в несомненно старинных тибетских костюмах самых ярких цветов и наверченных на головах разноцветных тюрбанах. Кафтаны на одно плечо с подкафтаньями другого цвета. Оранжевый с чёрным, синий с жёлтым, зелёный с коричневым...
Чалмы красные, жёлтые, вишнёвого цвета... У каждого за поясом меч, а в руках длинное фитильное ружьё и дымящийся шнур. Пропустив процессию, мы проходим пустырь и через вторые ворота с молитвенным колесом входим во двор дзонга. На ступенях лестницы нас встречает губернатор. Мы входим в приёмную, и нас усаживают на почётные места. Тут же губернаторша. Некрасивая, но молодая, с живым подвижным лицом. Какие-то родственники сидят на тахтах. Суетящиеся слуги и служанки, с руками, облитыми, точно китайской тушью, многолетней корой грязи - наливают нам дымящийся чай. Тут же Кончок. Он принял на себя роль ближнего слуги Н.К.Р. и с почтительными ужимками подаёт ему блюдо с обычным достарханом: сушёные фрукты, литой сахар, твёрдые как камень печенья и леденцы. Идёт скучный разговор. Губернатор указывает, что сегодня Новый год и поэтому надо исключительно шутить... После этого он изощряется в плоских шутках.

Но к счастью, внимание тибетцев привлекается монографией картин Н.К.Р., которая отсылается Далай-Ламе в его Лхасу как обязательный, по обычаям страны, новогодний подарок Его Святейшеству.

Появляется чиновник, который приглашает идти присутствовать на дальнейшем ритуале - богослужении на пустыре. Когда мы туда приходим - палки доньеров, молотя по народу, расчищают нам дорогу. На пригорке поставлена башенка. Перед ней гнусавит молитвы священнодействующий лама, а против него стоят монахи с трубами и барабанами. Тут же разжигают костёр, сложенный треугольником. Помахивая чёрным платком в направлении башенки и позванивая в звонок, лама читает молитвы, и им отзываются барабаны, переходящие во всё более ускоренный темп, под стук которых барабанщики скандируют какие-то ритуальные фразы, всё время повторяющиеся. Изредка вступают своим густым рёвом трубы.

В церемонии играют роль четыре элемента. Однообразно повторяются одни и те же действия. Потом бонза хватает башенку и мечет её в разгоревшийся костёр. В это время появляются воины, которые до сих пор стояли в живописной группе на другом пригорке. Вереницей подходят они к костру, и каждый, приложив фитиль к затравке, - разряжает в костёр своё ружьё.
Пройдя через толпу, они приходят с другой стороны вновь, на этот раз с обнажёнными мечами в руках, и проходят мимо костра, махая своим оружием. Демонов привлекли подарком, а когда они собрались незримой толпой... в них начали стрелять и бить мечами. Таков смысл церемонии, в основе которой опять обман. Воины уходят, и тогда толпа бросается на костёр, топчет его и старается захватить горящие угли, которые каждый бережно прячет за пазуху. Происходит свалка, в которой участвуют какие-то туземцы в цепях, которыми скованы их ноги. Это колодники из городской тюрьмы. Оказывается, по поверью, что тот, кто захватит особые куски башни, посвящённой злым духам, не дав этим кускам сгореть, и носит их как талисман - становится неуязвимым для пуль.

Мы уходим домой в ожидании следующей части празднества в монастыре, на которую должно последовать особое приглашение. Сидим под навесом и слушаем Н.К.Р. Он вспоминает об обстоятельствах встречи сестры Ниведиты со своим будущим учителем Свами Вивеканандой, великим мудрецом ещё недавнего прошлого. Она встретила его впервые в большом европейском обществе, в котором он много говорил в тот вечер. После того как Свами ушёл, присутствовавшие поблагодарили хозяйку за доставленную им встречу с интересным индусом, но высказались в том смысле, что, собственного говоря, не слышали ничего нового. Так подумала и будущая сестра Ниведита - только много позднее поняла она, сколько нового было для неё в словах Вивекананды. Так бывает всегда, когда духовное не проникает дальше интеллекта и не может соприкоснуться с более глубоким сознанием человека. Особенно мешает этому скепсис, если он к тому же ещё не разумный, а слепо-упрямый. В силу своей невежественной узости люди часто, говорит Н.К.Р., упускают то, что могло бы самым решительным образом осветить им совершенно новый путь. Упорствующий тупой скептицизм чаще всего обрезает человеку все достижения в областях духа и строит перед ним глухие стены... В своём дневнике сестра Ниведита признаётся в этом скептицизме, в этом припадке современной болезни, что делает ей большую честь. Рассказываю Н.К.Р. об одном своём знакомом профессоре, который ни во что не верил, но... страшно боялся смерти. 'Как это характерно', - заметил Н.К.Р. За нами приходят, пора идти в монастырь.

Возвращаясь с церемонии, Н.К.Р. говорит, что нет разницы в богослужениях больших и малых монастырей - только, пожалуй, в первых роскошнее костюмы и больше народу. Но всё-таки, новогодняя церемония, которую мы только что видели, должна быть где-нибудь в Лхасе очень величественна.

Мы пришли на монастырский двор. Там уже толпа. Монахи проходят в храм. Через толпу идёт монах. Впереди него послушник, несущий на длинной палке его колпак, другой неистово колотит туземцев палкой. Толпа раздаётся и с поклонами высовывает языки. Это идёт благочинный. У жёлтого храма, соединенного с другим верхним ходом и похожего на ассирийскую постройку, сгруппировались давешние воины в своих живописных одеяниях. Опираясь на длинные ружья, ведут они степенную беседу. Так же как и губернаторы, они смахивают на каких-то оперных злодеев, но у этих не вяжущиеся с костюмами - добродушные физиономии. Из храма выносят громадные трубы, вроде римских буцин. При каждой два человека. Один трубит, другой поддерживает трубу на своём плече. Восемь таких труб ставятся в ряд, трубачи-монахи - прикладывают их к губам. Раздаются низкие глубокие звуки, от которых дрожит воздух. Тогда из храма появляются знамёна, увенчанные трезубцами в виде наверший. Они становятся полукругом.

После этого на пороге храма показывается процессия. Священник, тот самый, который служил утром с колокольчиком, за ним причётники и монахи с барабанами, флейтами и тарелками, которые становятся перед священником. Под тихий звук музыки скандируются молитвы. Темп учащается. Громче, скорее бьют барабаны, звенят тарелки, и учащается ритм молитв... К этой сарабанде звуков присоединяется низкий рёв труб.
Сразу всё обрубается, и в наступившей тишине лама читает молитвы. Есть что-то неуловимое во всём этом - похожее на католическое богослужение.
А в большом монастыре и при хорошем оркестре - картина должна быть внушительной. Во всём этом, говорит Н.К.Р., чувствуется что-то мощное, но уже выродившееся и потерявшее прежний смысл. Процессия трогается и выходит из монастыря. Опять несут приношение злым духам на пустырь.
Шествие выходит, а над входом в храм тихо поднимается громадная танка, изображающая добрых духов-эдамов, долженствующих охранять монастырь весь следующий год. На пустыре происходит сожжение сооружения и фигур из риса, посвящённых демонам. Стрельба, рёв труб и грохот барабанов.
Процессия возвращается в монастырь, и скоро начнётся пир, посещение которого Н.К.Р. отклонил. Варёное мясо до отвала, чай с маслом и реки ячменной водки...
_______________________
(Продолжение следует)