Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ДНЕВНИКИ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

Н. Декроа
ТИБЕТСКИЕ СТРАНСТВОВАНИЯ ПОЛКОВНИКА КОРДАШЕВСКОГО

Гл. IV. Тибет, Тибет... уже секира при корнях твоих
(окончание)
***************************************************
 
ТИБЕТ, ТИБЕТ... уже секира при корнях твоих
(окончание)

21.II.
Выясняется, что вчера был только канун Нового года. Утром гуляем с Н.К.Р. и говорим о воспитании молодого поколения. Детям, говорит Н.К.Р., следует давать всё настоящее и ничего поддельного. И когда ребёнок переступает порог детского сада, то он должен быть встречен словами: 'С этой минуты на тебя смотрят, как на взрослого'. Дети гораздо более взрослые, нежели это принято считать большими и, особенно, матерями, которым их дети всё ещё кажутся 'baby', несмотря на то, что они давно уже перестали быть ими.

Наблюдаем, как ревниво собаки оберегают свои участки от посторонних псов. Маленькая собака точно желает приписаться к стае. Она сидит, не защищаясь от дюжины собственников участка, яростно рвущих её шерсть. 'Вот начало национализма, - смеётся Н.К.Р. - Ещё немного, и собаки построят таможни и начнут объясняться на разных собачьих языках...'
Собаки Нагчу не лишены понимания и экономических вопросов. Ревнивое оберегание участков от соседей вызывается у них желанием самим использовать на своём участке попадающие на него отбросы.

Буряты появились во дворе и просят сёдла. Они не знают пределов попрошайничеству, иногда довольно наглому, и вчера пробовали объяснить Голубину, который прогнал их с конюшенного двора, что половина оставшихся у нас верблюдов принадлежит им.

22.II.
Несколько раз будят ночью собаки, носящиеся с лаем по пустырям. Маленькая кокетливая тибетянка носит воду в кухню. Е.И. обратила внимание на её удивительную улыбку. Мелкие ниспадающие на плечи косички делают её похожей на нубийскую рабыню в древнем Египте. Её волосы вблизи - нечто кошмарное. Грязь и сало образовали на её голове без преувеличения - какое-то болото. Одета в лохмотья, а при всём этом бездна кокетства и врождённая женственность и грация.

Н.К.Р. говорит: 'Неужели губернаторы, продержав нас чуть не в плену и вытянув всякие подарки, наивно думают, что приобрели нашу дружбу.
Неужели они думают, что мы забыли всё произошедшее с экспедицией по их вине'. Надо сказать, что теперь губернаторы стараются проявить всё своё расположение и любезность и подчеркивают, что они будут всё делать для нас даже в новогодние праздники, которые только крестьяне празднуют два-три дня, а чиновники... не менее месяца. Рядом с этим вспоминаются все притеснения, чинимые нам в Чунаргене. Если недобросовестны чиновники, то нечестен и сам народ. Старшины племени хор подали правительству прошение об избавлении в наступающем году их округа от налогов, потому что они потерпели убытки от стоянки на их территории американской экспедиции. Кстати, следует отметить, что из 4.000 долларов, истраченных во время стоянки, - 1.000 потеряна при размене на тибетские шо из-за неверного курса, по которому население разменивало китайские доллары. И за всё время не было случая, чтобы не только было бы не заплачено за каждую мелочь, но не было случая, чтобы человек, так или иначе соприкасавшийся с Н.К.Р. и его экспедицией, не получил бы денежного подарка.

Погода портится, солнце прячется в облака. Только Трансгималаи удивительно красивы, окутанные жемчужной дымкой.

В два часа дня идем к духовному губернатору с новогодним визитом. Администраторы, так как они неразлучны, встречают нас радостными восклицаниями. Сегодня - полный парад. Духовный губернатор одет в серебристо-жёлтый парчовый кафтан и такую же шапку с чёрным бортом и шишкой отличия из драгоценных камней. Гражданский - в золотисто-коричневом халате и меховой шапке. На руке у него большой ценности кольцо с индийским изумрудом. Губернаторша тоже в парадном платье и на груди у неё прелестный тонкой работы 'панделок' - жемчуг и бирюза в серебре. Причёска - распущенные волосы, на которых утверждён красный деревянный треугольник. В передних углах стороны надо лбом проходят две пряди, спускающиеся с углов как два конских хвоста. При губернаторше женщины, тоже принаряженные, - но точно в чёрных перчатках с надетыми поверх них кольцами. До того грязны их руки.

При входе нам подают рис и воду, которые мы бросаем в воздух в дар добрым духам. Садимся, и я разглядываю помещение. На домашнем алтаре, перед божественными изображениями, запертыми в стеклянных шкафах, горят огни в серебряных лампадах-чашах, стоят приношения богам, напоминающие европейские пасхальные столы. Не забыт даже ящик с какой-то выведенной в нём густой зелёной травкой. На самом видном месте почему-то стоит картонная свиная голова. Слуги разносят угощение, очень относительное. Это скорее отбытие церемонии, нежели настоящее хлебосольство, которого я в Тибете никогда не видел. Куда же гостеприимнее китайцы и монголы... Подаётся символическое кушанье - какие-то зёрна, сваренные в сахаре. Кончок от имени губернаторов подносит Н.К.Р. громадную вазу со всякими сладостями и говорит большую речь-импровизацию. Н.К.Р. дотрагивается до вазы рукой, и сласти относятся на алтарь к богам, где и остаются.

После обмена любезностями мы прощаемся и отбываем в свой дзонг. Идём в лёгкой снеговой пурге, переходящей в дождь. Становится совсем холодно. Отовсюду несётся действующий на нервы собачий лай, на фоне которого флейтой раздаётся визг пса, которому тибетец ловко дал камнем или кнутом с гирькой по лапе.

Вечером сидим за чаем в столовой, и течёт круговая беседа. Мы говорим о характерных чертах отличия Востока от Запада. Восток, говорит Е.И., можно охарактеризовать как тунеядство и разложение; Запад - как стремление к тупому материальному благополучию. Общего у них то, что как Запад, так и Восток вошли в тупик, и тупик безнадёжный. И ещё аналогия - как западные религии отошли от Христа, так ламаизм отошёл от буддизма. Потом говорим об искусстве, и я вспоминаю, что немецкий художественный критик Риттер - сравнивает, говоря о 'Парсифале', искусство Вагнера с искусством Н.К.Р.

23.II.
Сегодня месяц, как экспедиция находится в Нагчу. Всё-таки заметно становится теплее, хотя по утрам ещё очень холодно. Духовному губернатору напомнили, что ещё не пришли, согласно его обещанию, животные для каравана. Губернатор не отрекается от своего слова и клянётся, что яки будут в срок, 'тремя жемчужинами'. То есть самым священным для каждого буддиста - основами учения Благословенного: Буддой, учением, или законом, и общиной. Впрочем, эту клятву тибетцы дают во всех случаях, совершенно не стесняя себя её исполнением.

Очень красивы праздничные шапки в округе Нагчу. Вроде монгольских, с ушами, украшенными бирюзой. Верх из парчи, внутри мех. Кончок очень красочен в своём праздничном наряде. При зелёном подкафтанье на нём малиновый кафтан с длинными рукавами и подпоясанный красным кушаком.
Он похож на новгородца XII века. 'Удивительно, как костюмы состоятельных горожан похожи на старорусские одежды', - замечает Н.К.Р.

Получено известие, что из Чунаргена идёт 70 яков. Остальные, вероятно, будут заменены носильщиками, по расчёту - три человека вместо одного яка. И надо сказать, что люди с грузом ходят в Тибете лучше яков.

Ю.Н. занят дипломатической задачей - получить от губернаторов письмо, в котором было бы глухо сказано о маршруте, в том смысле, что экспедиция идёт через Намру кратчайшим путём на Сикким. Вот именно необходима эта формула 'кратчайшим путём'. Это дало бы возможность сократить путь почти на две недели. Сами губернаторы намекают, что от Намру мы сможем идти тем путём, который нам будет желателен. Правительство, разрешая проход экспедиции на Сикким, в то же время возлагает по своему каверзному обычаю ответственность за все наши действия на губернаторов.

Насколько велика нищета тибетского народа, настолько велика состоятельность чиновников. Сама же страна необычайно богата ископаемыми ценностями, лежащими без разработки. Тибет ничего не разрабатывает, ничего не производит, и нищенство введено здесь в традицию. Часто бывали примеры, когда к нам подходил туземец, а чаще - старуха-тибетянка, и униженно вымаливали несколько шо, а потом оказывалось, что это вполне состоятельные люди. Что же сказать больше, если главный доход самого Далай-Ламы - подаяния паломников. Только что гражданский губернатор присылал просить у Н.К.Р. лошадь, чтобы поехать на освещение нового субургана, но не лошадь доктора, так как у неё обрезан хвост.

24.II.
Третий день празднования тибетского Нового года. Нагчу расцвечен молитвенными флагами всех цветов, на которые сменены старые, выцветшие и обратившиеся в лохмотья. Над монастырем реют громадные жёлто-красные штандарты с острыми концами. Таким образом благочестивые ламаисты могут не заботиться о молитве, денно и нощно работают за них флаги, перед которыми задание делать это круглый год до следующего Нового года.

На крышах домов происходят какие-то колдовские операции с жертвенными приношениями и добрым, и злым духам одновременно. Бормоча заклятия, хозяйки обливают водой стены своих мазанок. Наш дом украшен Кончоком зелёными и белыми флагами. На каждом штемпеле поставлен текст.

Н.К.Р. замечает, что тибетцы взяли, подражая дореформенному Китаю, только его отрицательные стороны, и это доказывает слабость потенциала Тибета. 'До сих пор, - продолжает он, - не могу я привыкнуть к тому, что в каждом слове тибетца ложь. Впрочем, это, вероятно, считается самой тонкой формой политики'.

Кончок поднёс нам новогоднее кушанье. Рис с маслом и медовым сахаром. Но ели его только те, которые не видели приготовления.
Оказывается, рис был разложен на аргальном мешке, служащем одновременно и занавесью в апартамент Кончока, причём каждый входящий к нему посетитель вытирает об него или руки, или нос.

Вечером говорили о новой йоге, новой дисциплине духа, приуроченной к современному состоянию нашей эволюции. Тогда как прежние йоги требовали уединенных мест и полного душевного покоя при упражнениях - новая йога должна разрабатываться в самой сумятице жизненной битвы. Целью её является непосредственное развитие духовных центров человека, совершенно не известных науке Запада и называемых на Востоке 'лепестками лотоса'. Эти центры связаны с евангельскими духовными дарами. Но кто же смотрит теперь на Евангелие как на точную духовную науку, преподанную Христом. Начало йоги каждый ученик должен пройти сам, и совершенно самостоятельно. Дальше у него всегда является Учитель, который следит за работой неофита. Когда ученик уже достаточно продвинут на пути йоги, начинается период работы, сопряжённый с большой опасностью, так как может произойти воспламенение центров. Являясь свидетелями опытов Е.И. и её достижений в области агни-йоги, в самых тяжёлых условиях пути, мы можем сделать сопоставление с такими же замечательными достижениями Е.П.Блаватской, которые и той доставляли подчас мучительные физические страдания.

Йога, производящаяся в исключительно жизненных условиях, несомненно, тяжелее духовной работы мирного сосредоточенного отшельничества.
Задачи нынешнего периода эволюции, как я уже говорил, требуют перенесения мощи сосредоточия в подвиг жизни. Достигший высот духа должен в числе своих пяти знаний иметь и какое-нибудь ремесло. Достигать следует одновременно и головой, и руками. В религиях, главным образом, должны быть освещены не отвлечённости, а их практическая сторона, которой учили все великие Учителя. Притчи о евангельских талантах и виноградарях - указывают именно на эту практическую сторону в духовной работе человека.

25.II.
Е.И. больна и не выходит. Её стараются оберечь от всяких волнений. Очень плохо обстоит с продовольствием. Мясо недоброкачественно, и свежего достать нельзя. Масло такое, что приходится зажимать нос. Молоко в стадии разложения. Даже лошади плохо усваивают тибетский ячмень, и решено перевести их дачи на горох. Туземцы мелют на двух ручных жерновах мелкий сероватый горох. Мельницы - примитивы каменного века. Наряду с грязью и оборванностью работающих на них крестьянок, у одной - чудное ожерелье из бирюзы, нежной и чистого цвета. И каждый камень - в половину разрезанного воробьиного яйца. Оправа серебряная и очень тонкой работы.

В своё время были посланы Н.К.Р. письма военному министру и герцогу Дорингу в Лхасу, с просьбой содействовать продвижению нашей экспедиции. Обоих Н.К.Р. лично знал по Сиккиму. Письма эти точно канули в воду, и ответов на них нет. Интересен отзыв одного из видных деятелей и дипломатов Тибета, духовного губернатора, по этому вопросу. 'Видите ли, - сказал он, немного подумав, - надо большое сердце, чтобы говорить по вашему делу в совете министров, а у того и другого сердца маленькие'. 'Настал психологический момент для Тибета, - говорит Н.К.Р., - и наш инцидент - кульминационный пункт. Так начинаются обычно все пожары, освещающие истину'. И добавляет: 'Священная страна! Не в механизации же религии эта священность, не во флагах же с молитвами, не в молитвенных колёсах с часовым механизмом'. Следует отметить, что чётки вообще служат у тибетцев для расчётов, а молитва передана тысячам поворотов водяного колеса или хлопаньям по ветру флага с надписью 'Ом мани падме хум'. Н.К.Р. говорит, что на Тибете узнаёт свою картину 'Каменный век'. Стоило ли, говорит он, проходить миллионам лет существования планеты или двум тысячам нашей эры, чтобы существовал такой примитив, как Тибет.

Двор полон увязанными тюками и сундуками. Приятно смотреть на них и сознавать, что скоро мы тронемся в далёкий и приятный путь из грязи и миазмов Нагчу.

26.II.
Пришли два солдата, состоявшие при нас, - проститься. Они уезжают к хорчичабу. Получив подарки, они, забыв воинские салюты, радостно высовывают языки.

С каждым часом должны появиться яки для транспорта. Вечером Н.К.Р. говорит о Христе и о том пробеле лет Его жизни на земле, который не указан в Евангелии. Интересно, что в Ладаке, около города Ле, хранится в монастыре Хеми среди других ценностей документ о жизни и страданиях Христа и о том, что Он посещал Индию. Миссионер, живущий в Ле и, между прочим, жаловавшийся, что совершенно не имеет успеха у закоснелых в 'язычестве' туземцев, пришёл в совершенную ярость при упоминании о возможности пребывания Христа в Индии. 'Он никогда не был в Индии, Он был в Египте', - утверждал миссионер, хотя данных для этого не мог привести. Ему, как и другим, совершенно неизвестно, где был Христос от 12 до 30 лет. Приходилось слышать и другую версию, что в это время величайший Учитель духа работал в столярной мастерской в Иерусалиме. И почему для некоторых людей более обидно предположение, что Христос был в Индии и на Гималаях, нежели то, что Он был в Египте или 18 лет был столяром. И курьёзно, что если спросить по этому вопросу 'компетентных' лиц, то ни одно из них не ответит чистосердечным: 'Не знаю'. Они всё знают. Между прочим, магометане, почитающие Христа за великого пророка, прилагают все усилия, чтобы добыть из Хеми вышеупомянутый документ.

Есть в Ле ещё интересные данные по этому вопросу. От поколения к поколению переходит название пруда около Ле. Он именуется 'прудом Иссы'. Здесь, по преданию, проповедовал Христос, под сенью громадного дерева, перед своим уходом в Палестину. Дерева уже нет - но пруд существует. Разве во всем этом есть умаление Христа или расхождение с Евангелием. Возникает вопрос, мог ли вообще Христос быть в Индии? Никто не отрицает путешествия Аполлония Тианского из Греции в эту страну, как об этом говорит его ученик Дамид. Почему такое путешествие не могло быть предпринято из Палестины во времена Христа, когда последняя была соединена с Индией общеизвестными караванными путями, а ещё раньше была построена дорога Александром Македонским с побережий Малой Азии.

Вспоминается, какую бурю негодования вызвала в печати записка Н.К.Р. об этих самых фактах. Интересна не столько рукопись, находящаяся в монастыре Хеми, время создания которой и происхождение трудно установить, - сколько значительно предание, переходящее из уст целых поколений к другим. И это предание должно обратить на себя внимание каждого непредубеждённо мыслящего человека. Н.К.Р. называет предубеждение - чёрными очками.

Сегодня перед нами открылась новая страница нравов Тибета. Явился майор и, сообщив, что яки прибывают, спросил Н.К.Р., не угодно ли ему будет передать что-либо хорчичабу. Н.К.Р. просил его передать, что очень благодарит генерала за задержание в 140 дней. Во время разговора Кончок принёс тибетских угощений и чая, которым усердно потчевал майора, и тот залпом выпивал одну чашку за другой. Но чай был какой-то мутный, а после каждой чашки майор странно щёлкал языком. Оказалось, что это не чай, а водка, которая неожиданно развязала язык нашего гостя. И выяснились любопытные данные, о которых мы не подозревали. Оказывается, что непосредственно перед нашим приездом на Чунарген у хорчичаба был гражданский губернатор, и у них по нашему делу состоялось соглашение о нашем пропуске в Нагчу. Но губернатор духовный будто бы создал между обоими какое-то несогласие, и следствием его было наше задержание.
Письмо с благожелательным о нас отзывом было будто бы действительно послано генералом в Лхасу - но гонец-солдат бесследно исчез вместе с письмом в пути. История с гонцом напоминает самые мрачные времена средневековья, и становится подозрительным желание духовного губернатора скупить всё наше оружие. В своём рассказе майор чернит духовного губернатора, но в общем ругает и гражданского, прибавляя, что у последнего не одна, а три души. 'Я слышал о людях двоедушных, - улыбается Н.К.Р., - но о людях троедушных слышу в первый раз'. Майор, выпивая чашки, которые с хитрой усмешкой подливает ему Кончок, продолжает раскрывать тайные ходы тибетской дипломатии, и запутанный клубок лжи становится таким, что его невозможно распутать. Ясно только, что вокруг экспедиции плелась сложнейшая интрига. Наше задержание майор считает весьма отрицательным действием властей, но обрезает свои дальнейшие разоблачения, так как он солдат, ничего не знает и привык идти прямыми путями, что вызывает общую улыбку, после того как Ю.Н. переводит нам слова уже сильно пьянеющего воина. Следующая чашка опять развязывает майору язык, и он ругает духовного губернатора, с некоторой, впрочем, осторожностью. После этого его спрашивают, переслал ли он генералу все наши письма и медицинское свидетельство, - следует положительный ответ, после которого, точно сорвавшись с цепи, майор начинает ругать своего прямого начальника, генерала. Ю.Н. говорит, что это целые ушаты помоев. Это производит особенно неприятное впечатление. Необычно, чтобы офицер так беззастенчиво при иностранцах и свидетелях ругал своего начальника. В конце концов, не разберёшь, где майор говорит правду, а где он отчаянно лжёт. Уже совсем осоловелый, майор говорит, что никто не приезжал от генерала в Шингди, а какой-то самозванец произвёл таможенный осмотр каравана, после чего бесследно исчез. То же обстоятельство, что на другой день за нами были присланы от генерала два офицера с предложением ехать в ставку... он совершенно отрицает. Но ведь это происходило на глазах всех, офицеры не были призраками, а живыми людьми, которые нас довели до самой ставки, причём один находился первые дни при нашем лагере в Чунаргене. Дальше майор уже мало что понимает. Кончок берёт его под руку и с хохотом выводит на улицу. Майор, пошатываясь, идёт по пустырю и исчезает между домами.

Вечером Н.К.Р. был у губернаторов. Туда же прибыл и майор, зарядившийся на ночь, то есть совсем пьяный. Произошла ссора майора с гражданским губернатором, чуть не окончившаяся избиением последнего. Это была отвратительная сцена, на которую с интересом смотрел духовный губернатор и смеялся своим детским смехом.

Но в общем, как заметили Н.К.Р. и Ю.Н., - у администраторов Нагчу не всё благополучно. Какие-то данные заставляют их чувствовать себя не в своей тарелке. Келейно мы утром узнали от чиновника, полукитайца, держащего себя с превосходством перед тибетцами, что из Лхасы пришёл новый приказ произвести расследование о нашей задержке. Майор высказался, что вообще желает уехать, то есть, попросту говоря, удрать. Такое впечатление, что, по тибетскому обычаю, в случае грозы из Лхасы более важные чиновники отыграются на нём и, свалив на него всю вину, - сделают козлом отпущения.
И ещё не ясно - сумел ли он достать яков, которых ещё нет и в помине.

Во время пребывания Н.К.Р. у губернатора на дворе происходило наказание вора, приговорённого к 50 ударам. Ю.Н. прислушивается через окно к спору. Идёт торговля, после которой преступник ложится. Сговорились на 30. Во время экзекуции вор отчаянно кричит, и в крике можно ясно разобрать: 'Ом мани падме хум' - 'О Ты, драгоценность в лотосе'. Благочестивый Тибет...

Как странно, что губернаторы порознь всё время указывают на возможность продвижения нашей экспедиции на Лхасу. Непонятно, в чём тут соль. Есть слух из управления дзонга, что если не прибудут майорские яки - то нам предложат идти на Лхасу. Сроком ставится 9.III. Но это, очевидно, способ оттяжки времени. Конечно, губернаторам было бы очень не с руки наше прибытие в Лхасу и сообщение о наших злоключениях если не самому Далай-Ламе, то членам девашунга, среди которых, как им известно, у Н.К.Р. есть знакомые.

28.II.
Уже несколько дней стоит облачная холодная погода. Только изредка из туч проглядывает яркое жгучее солнце. В общем, не холодно, исключая несколько утренних часов.

Сегодня Н.К.Р. посетил гражданского губернатора, и я пошёл вместе с ним и Ю.Н. Живёт он домовито и довольно уютно в отдельной усадьбе на краю Нагчу. Он как будто и гостеприимнее других. Разговор начался с того, что губернатор поздравил Н.К.Р. с особым расположением Далай-Ламы и с тем, что едет гонец, везущий нам разрешение самого прямого пути. На указание, что майор как будто отлынивает от того, чтобы достать яков, которых старшины ему просто не дают, губернатор ответил, что Н.К.Р. такой большой человек, что может велеть наказать майора палками, но советовал на заседании не очень нападать на майора, а говорить одинаково резко со всеми, начиная с духовного губернатора, во что бы то ни стало, требуя яков. У губернатора сидит монах. Вероятно, друг или духовник, которого он совсем не стесняется. Судя по выражению хитрого лисьего лица, губернатор прекрасно настроен и приправляет беседу какими-то дьявольскими ужимками. Потом идём к его духовному коллеге. Он очень серьёзен, но поражает нас полной неожиданностью. Ещё вчера говорил он о кратчайшем пути, который мы могли бы пройти с наименьшим количеством яков, - а теперь отказывается от сказанного. Он никогда не думал говорить об этом.
Н.К.Р. гневно говорит губернатору, чтобы яки были в срок, и уходит, не прощаясь с растерянным тибетцем.

До сих пор дневники путешествий по Тибету обычно касались географии, этнографии и политических соображений - а теперь, замечает Н.К.Р., благодаря нашему насильственному задержанию, нам пришлось изучить его быт с человеческой точки зрения, и перед нами встала страшная гримаса гниющего трупа Тибета. Каждый день чиновники отказываются от слов, сказанных накануне, и всюду ложь. Н.К.Р. опять говорит, до чего его утомляет это лганье, это вечное изворачивание тибетцев.

Так или иначе - наш выход из Нагчу обещан губернаторами на 1 марта. Но как можно верить людям, каждое слово которых сплошная ложь. Теперь майор - козёл отпущения у губернаторов, которые забыли, что приказ о сборе яков выдан ему под их печатью. Кончок, хотя и был навеселе, сказал, что прошлое заседание у губернаторов - 'шутовское зрелище'. От него идёт слух, что действительно пришла из Лхасы бумага, чтобы было наряжено следствие по вопросу нашего задержания.

Портнягин доложил сегодня Н.К.Р., что фураж на исходе и кормление лошадей становится очень трудным. Очевидно, в окрестностях уже трудно доставать зерно, несмотря на распоряжения властей.

Н.К.Р. опять приглашён к губернатору. Мы сидим с Е.И. и беседуем о достижениях духа. 'Мы живём идеалами великих Учителей', - говорит она, и мне приходит в голову, не связано ли это с учением о благодати. Могучие мыслеформы основателей религий имеют непрекращающееся и неиссякающее действие.

Возвращается Н.К.Р. Кончок был прав. По словам губернатора, от Далай-Ламы действительно получено предписание произвести дознание и запрос, почему была задержана экспедиция и допущен падёж животных. Губернатор обвиняет во всём хорчичаба и майора, служебная карьера которого, вероятно, уже закончена. В письме из Лхасы есть указание, что экспедиция пришла в Чунарген самовольно, не дожидаясь разрешения, а также - что от генерала не было получено никакого письма о нашем прибытии. Запрошены и наши показания. В общем, каша заварилась и, возможно, не без участия и содействия герцога Доринга и генерала Царонга.

Губернатор - воплощённая любезность. Он опять сказал, что считает, что наш маршрут будет или кратчайшим путём от Нагчу на Сикким, или прямо на Лхасу. От последнего - Н.К.Р. категорически отказался, к великому удивлению губернатора, но сказал, что если вовремя не будет яков, то на этот раз его терпение истощится. Губернатор ответил, что во всём виноват майор и он предлагает передать его нам связанным для доставки в Лхасу.

Через губернатора передано письмо для Далай-Ламы. В нём сказано, что Миссия Западных буддистов шла в Тибет, чтобы предложить Далай-Ламе возглавить и их, слив как Восток, так и Запад в одно целое. Она везла подарки и орден Будды Всепобеждающего, а также 500 тысяч нарсангов (около 160.000 американских долларов)* на монастыри. Но Далай-Лама даже не выслал никого для приёма миссии. Теперь поручение Н.К.Р. окончено, Глава Западных буддистов выбран и поток учения свободно течёт на Западе.

29.II.
Тёплая туманная погода. К 10 часам утра облака расходятся и проглядывает солнце. Яки из Чунаргена ещё не пришли. Доньер приходит и просит Н.К.Р. к губернатору. Сегодня должен произойти серьёзный разговор с тибетцами, и Н.К.Р. предупредил, что желает, чтобы присутствовали оба губернатора и майор, который систематически не исполняет то, что ему поручено.

Мы приходим, и духовный губернатор любезно приветствует нас. Майор тут же, он сумрачен и водит усами. Гражданского губернатора ещё нет. Кругом молчаливо стоят чиновники. Слуги разносят чай. Проходит некоторое время, которое все пребывают в молчании. Духовный губернатор предлагает начать переговоры, но Н.К.Р. говорить отказывается до прибытия гражданского губернатора. Мы не уверены, действительно ли только опаздывает он, или это опять какой-нибудь фокус по сговору обоих администраторов. Спешно посылается посланец за старой лисицей. Время идёт. Н.К.Р. указывает, что необходимо послать ещё доньера. Губернатор говорит несколько слов, и отправляется второй посол. Наконец, через дверь просовывается опоздавший губернатор. Он хитро улыбается, кивает головой и усаживается на тахту. Торжественно передаёт обеими руками духовный губернатор пропуск на юг Н.К.Р. и прибавляет: 'Теперь вы можете ехать, когда хотите. Путь перед Вами открыт'. Духовный губернатор многозначительно играет чётками и усмехается. Главного для отъезда нет - яков. Ю.Н. прочитывает и переводит пропуск. Он дан в 'величественном снеговом дворце'. Тибетцы любят пышные названия, и так официально назван грязный дом губернатора. Потом все превращаются во внимание и слушают Н.К.Р., речь которого переводится Ю.Н. фраза за фразой. Н.К.Р. указывает, что экспедиция задержана уже шестой месяц. Несмотря на то, что Далай-Ламой дано разрешение на наше продвижение на Сикким и что правительству уже сообщено, что завтра мы трогаемся в путь, яков нет и не видно, когда они будут. Пока мы получаем одни обещания, которые не исполняются, и его терпение лопнуло. Майор, которому была поручена доставка животных, - ничего не сделал... Так или иначе, Н.К.Р. не желает больше оставаться ни одного дня в Нагчу. Потом он категорически требует, чтобы указан был окончательный срок нашего ухода. Когда?

Между тибетцами смятение. В голосе Н.К.Р. строгие ноты, и голос звенит металлом. Духовный губернатор как-то робко предлагает вызвать из монастыря гадателя. Но Н.К.Р. говорит, что, в данном случае, гадания ни при чём. Губернаторы просят Н.К.Р. подождать прибытия яков ещё 4 дня.
Обращаются к майору, и он даёт слово, что в этот срок яки будут. Но Н.К.Р. отклоняет всякое промедление, а майору приказывает перевести, что не может базироваться на его слове, так как последний уже столько раз проявлял самую бесстыдную и беззастенчивую ложь. Ю.Н. переводит слова Н.К.Р. майору и ещё поясняет ему, что несмотря на тот срок, который был ему дан, - он ничего не сумел сделать. Майор вдруг возвышает на Ю.Н. голос и начинает, судя по тону, быть грубым. За эти дни он окончательно потерял под собой почву и, как это обычно бывает с наглыми людьми в этих случаях, - показывает всю низость своей натуры. Духовный губернатор с непроницаемым лицом слушает диалог Ю.Н. и майора. А гражданский смеётся беззвучным, чисто дьявольским смехом, очевидно глумясь над взбешённым, фыркающим, как рассерженный кот, - майором. Чувствуется, что он понимает себя вне игры и наслаждается разворачивающимся перед ним спектаклем. И чем больше горячится и запутывается майор в своих малоудовлетворительных аргументах защиты - тем больше беззвучно хохочет губернатор. Н.К.Р., видя дерзость майора по отношению Ю.Н., строго указывает духовному губернатору, что он не допускает подобного поведения младших чинов перед собой и членами экспедиции и требует, чтобы он немедленно поставил на место дерзкого майора. Тот успокаивает майора, и он замолкает. Но потом майор опять вспыхивает и начинает так грубо говорить с Ю.Н., что Н.К.Р. распоряжается передать ему, что всякое его оскорбительное слово будет записано и сообщено как его правительству, так и в Америку. Это отрезвляюще действует на майора, и он замолкает.
Дальше к нему больше никто не обращается. Н.К.Р. ещё раз указывает губернаторам на грубость майора и на то, что ему придётся ответить за своё поведение. После некоторого молчания, с улыбочкой, издалека начинает речь гражданский губернатор. Он говорит, что раз Н.К.Р. так долго ждал, то, может быть, согласится подождать ещё немного. Что же касается уже сообщённого, но не состоявшегося дня отбытия экспедиции, - то правительству можно дополнительно сообщить другой день... Ю.Н. переводит, а гражданский губернатор вынимает из-за сапога нож и начинает сосредоточенно точить его о блюдечко.

Н.К.Р. отвечает, что появление яков из Чунаргена настолько проблематично, что основываться на этом для дальнейшего ожидания совершенно невозможно. Майор вмешивается в разговор и доходит до предела лжи, утверждая, что мы пришли в Чунарген без всякого приглашения со стороны генерала, что это было сделано нами самовольно, что нас никто к хорчичабу из его офицеров не провожал и что он имеет во свидетельство этого - письмо от самого генерала. Тут же один из доньеров и Кончок свидетельствуют, что слова майора, от первого до последнего слова, ложь и нас сопровождало два офицера, которых они лично знают. Но майора ничто не может смутить, и он поворачивает дело иначе. Приезжал сержант, бежавший с женщиной из ставки и хотевший купить в лагере экспедиции лошадей. Но ложь опять срывается, свидетели указывают, что оба офицера довели нас до самой ставки генерала, чего бы не сделал дезертировавший с дамой сержант. Тогда майор истерически кричит: 'Так идите же в Лхасу, возьмите с меня письмо, что я во всём виноват. Теперь мне всё равно - вяжите меня'. И показывает многоречивым жестом ладони на своё горло. 'Вот вы пришли, и все мы разрушены', - добавляет он и замолкает.
Так как 70 яков уже обещаны губернаторами из района Нагчу, то Н.К.Р. вновь указывает на бесстыдную ложь майора и потом говорит, что он желает вместо яков из Чунаргена - получить ещё 70 животных иждивением губернаторов из того же района Нагчу. Губернаторы коротко совещаются, после чего гражданский покидает заседание, дабы переговорить с находящимися тут же старшинами.

Воцаряется молчание, которое прерывает майор. Он советует духовному губернатору переменить своего гражданского коллегу и начинает ругать последнего без всякого стеснения перед доньерами, иностранцами, из которых один говорит по-тибетски, как тибетец, и слугами. Дальше оба начинают ругать генерала, причём духовный губернатор, обращаясь к Н.К.Р., сообщает, что то, что генерал говорил о своём непосредственном сношении с Далай-Ламой, наглая ложь, так как ни один чиновник, какого бы он ранга ни был, не имеет права обращаться к жёлтому папе иначе как через девашунг. 'Когда я был простым монахом, - говорит губернатор, - я часто общался с Далай-Ламой. Но теперь, как чиновник, на это уже не имею никакого права'. Майор вмешивается в беседу и присовокупляет, что генерал совсем не генерал, но только на один чин старше его, майора.
Очевидно, майор уже забыл, как титуловал ещё так недавно своего прямого начальника и что он о нем говорил. Эта забывчивость, переплетённая с ложью, - характерный признак спившегося дегенерата, лучше которого тибетское правительство никого не нашло, чтобы прикомандировать к нам.

Н.К.Р. вновь поднимает вопрос о своих требованиях и указывает, что они являются только справедливыми. На это духовный губернатор отвечает, что совершенно согласен с Н.К.Р. и ничего не может сказать против. Вообще, за эти последние дни духовный губернатор очень серьёзен, видимо озабочен и не знает, как подчеркнуть свою любезность. Очевидно, он больше других чувствует, насколько ответственно его положение. Разговор замолкает.
Губернатор и майор говорят между собой о прошлом и утверждают, что не Тибет был под властью Китая - а Китай под духовным протекторатом Тибета. Это уже такая наглость, после которой трудно идти дальше. Ю.Н. переводит нам, и Н.К.Р. смеётся над наивным высокомерием тибетских дикарей.

За нашей спиной звенит серебро. Идёт непрерывный счёт денег губернаторшей, которой слуги приносят мешок за мешком долларов.

Наконец, возвращается гражданский губернатор. Он переговорил со старшинами. Яков можно достать, но только через несколько дней. Н.К.Р. сначала протестует, но видя, что, с одной стороны, другого выхода нет, а с другой - что, как будто, вопрос уже переходит в реальность из царства обычной лжи, - соглашается, но при этом требует письменной гарантии губернаторов, что яки действительно будут доставлены в указанный срок.
Духовный губернатор говорит, что берёт всё на себя и отвечает за то, что обещанные яки явятся в срок, но всё же Н.К.Р. заставляет его выдать письменное удостоверение - что губернатор и выдаёт, несмотря на то, что это ему очень неприятно. Всё-таки несколько дней мы будем ждать. Майор хохочет насмешливым хохотом из-за спин доньеров... но следует сказать, очень негромко. Духовный губернатор бросает в его сторону грозный взгляд.

Теперь всё улажено, и Н.К.Р. собирается уходить. Но чиновники просят его подождать прихода старшин. Почему? Оказывается, необходимо, чтобы старшины видели нас, иначе они не поверят, что яки, а особенно зерно предназначаются для экспедиции, в чём, не видя нас, они могут усомниться.
И это заявление недурно для тибетских чиновников... Очевидно, денежные расчёты с властями делают крестьян осторожными. Потом духовный губернатор берёт календарь и ищет счастливое число для нашего отправления из Нагчу и находит 7.III - Ю.Н. настаивает на 5.III, что вызывает замечание гражданского губернатора, что мы не верим в счастливые дни.

Дальше возникает спор с духовным губернатором, который привожу в форме диалога.

Духовный губернатор: 'Вы не настоящие буддисты, так как не признаёте счастливых дней, а значит, и тибетский Новый год, как самый счастливый день в году'.

Ю.Н.: 'Ваш Новый год не буддийский, а попросту китайский'.

Дух. губ.: 'Вы не употребляете чёток'.

Ю.Н.: 'Мы не употребляем их, как вы, - для коммерческих расчётов'.

Дух. губ.: 'У вас нет обычая крутить молитвенные колёса'.

Ю.Н.: 'Если мы молимся, то молимся сами, а не поручаем своих молитв неодушевлённым предметам'.

Духовный губернатор замолкает. В это время открывается дверь и в комнату, почтительно согнувшись, вбегают старшины, являя собой какой-то грубый примитив из средневековья. Чёрные, всклокоченные, они складывают руки точно на молитву, высовывают языки и, не разгибаясь, остаются в позе почтительного поклона. На всё, что говорят им губернаторы, следует один ответ: протяжное, в нос, гнусавое 'лалес', то есть 'слушаюсь'. Но это только одна видимость, ритуал, не больше...
Наконец, всё решено. Быстро, как вбежали, выбегают старшины, дробно стуча ногами в мягких кожаных сапогах-чулках. Мы прощаемся и подаём руку губернаторам, обходя майора без рукопожатия.

По прибытии домой нас уже ждут старшины. Хотя они очень вежливо себя держат, подобострастия в них нет. Очень быстро решается денежный и другие вопросы, а также час и день прибытия животных. Они высовывают языки и уходят. Всё решено, и теперь мы уверены, что 5.III покинем надоевшее до смерти Нагчу. Вместо эфемерных яков майора мы строим свой уход на получении настоящих яков от старшин округа Нагчу.

1.III.
Туманный день. Днём поднимается ветер и разгоняет тучи. Получаем сведение о подходе яков из Чунаргена через два дня. Этим больше никто уже не интересуется.

Вечером прогуливаемся с Н.К.Р. перед воротами и говорим о Шекспире, о том, сколько версий существует о действительном происхождении его сочинений. Так мало прошло, говорит Н.К.Р., со времени его жизни, и уже истина затуманена. А если подумать о тех изменениях, которые происходили с религиями в течение тысячелетий.

2.III.
Трудна борьба, ведомая за каждый мешок ячменя, за каждого барана или горсть аргала. Доставать всё это ужасно трудно, несмотря на то что уплата идёт чистым серебром. Но курьёзней всего, что продукты, продаваемые казной через губернаторов со скидкой, - гораздо дороже тех, которые продаются нам, правда, под сурдинку, из лавок.

3.III.
Сегодня происходило прощание с губернаторами. Оканчивается 155-й день изучения нами внутренней жизни Тибета. Тибета, который принял на себя показаться нам именно в этом виде, а не в другом.

Как резюме, говорит Н.К.Р., можно отметить следующую картину отношений чиновников к событиям, связанным с нашей экспедицией. Майор чувствует, что дело его проиграно и ему не миновать серьёзного наказания.
Гражданский губернатор опрометчиво считает, что он во всём деле ни при чём, и для него вся история кажется чем-то удивительно забавным.
Духовный губернатор чувствует, что дело пахнет чем-то очень серьёзным, и, взяв на себя организацию нашего нового каравана, думает, что становится в такие хорошие отношения с иностранцами, которые гарантируют его от дальнейших неприятностей, связанных с разборкой правительством дела о том, кто был причастен к нашему инциденту, поднявшему бурю в Лхасе.

4.III.
С вечера старшины распределяют грузы между людьми своих кланов. Подошли яки, и их с вечера расположили длинными линиями вокруг дома. Часть грузов уже находится на руках туземцев, другая ещё во дворе, и при ней два стража с мечами. Надвинулась ночь, и после шума и возни наступила тишина. Завтра на рассвете мы покидаем 'величественный снежный замок Нагчу' с его грязью, губернаторами, аргальным дымом и дикими собаками. Рано расходимся, я иду в свою палатку и долго ещё прислушиваюсь, лёжа в кровати, то к говору тибетцев за стеной, то к крику ночной птицы. 'Парвуа'... зовёт тибетский голос кого-то из сторожей... 'Парвуа', и на этом я засыпаю.

5.III.
Темно, холодно, когда мы просыпаемся. Все оживлены и бодры, всех тянет в путь. С нами идёт около 50 туземцев и 150 яков. При экспедиции находятся два доньера-чиновника от губернатора и проводник. К 8 часам утра всё готово. Ю.Н. сообщает, что майор не желает принимать письма, адресованного генералу, своему прямому начальнику, если ему не будет сообщено содержание письма. Письмо будет препровождено при посредстве британских властей тибетскому правительству для хорчичаба, с прибавлением описания деятельности и поведения майора, последняя дерзость которого взорвала Н.К.Р. и всех нас.

И сразу все забывают о майоре. Мы садимся на лошадей, и с чем сравнить радостное чувство сознания, что мы уходим. В трёх группах двигаются яки транспорта, потом 5 оставшихся из 32 верблюдов, конский табун под присмотром торгоутов и наша конная группа. Большинство наших лошадей идёт без всадников, чтобы дать им окрепнуть, мы же едем на тибетских лошадках, оседланных нашими сёдлами. Перед Н.К.Р., едущим, по обыкновению, впереди, развевается американский флаг. За Н.К.Р. едет Е.И. и мы. Цепочку замыкает доктор, нежно зовущий приблудшую собаку, которой было дано имя 'Регату' - вероятно, потому, что приобретение её не стоило ни гроша. Мы проходим через Нагчу. То здесь, то там нас приветствуют. У ворот монастыря стоит кучка монахов в своих вишнёвых плащах и плоских фригийских колпаках, одетых чуть набок. Проходим пустырь, затянутый едким аргальным дымом. Хрипло лают на нас собаки. Посёлок кончен, и мы спускаемся на реку. Монголы, которые возвращаются обратно на Цайдам, посыпали лёд песком, чтобы не скользили лошади, и ждут нас. Сердечно прощаемся с бывшими спутниками и переходим реку. С нами идут Кончок и три торгоута. Солнце сильно греет, небо чисто, и ветра нет. Перейдя реку, подымаемся на крутые холмы, по которым вьётся тропа на Намру. Нежный голубой цвет неба, на котором вырисовываются зубчатой грядой Трансгималаи, недавно только открытые и занесённые на карту Свеном Гедином. Они белые, снежные с лёгкими синеватыми тенями. Е.И. выезжает вперёд. По сторонам её лошади проводник и конюх. Немного впереди молодой тибетец с развевающимися по ветру чёрными волосами. В одной руке у него цепь, на которой рвётся вперёд подаренный губернатором пёс Каду. В нём что-то дикое, волчье. Тибетец в сером кафтане, спущенном с обнажённого бронзового плеча, и с мечом за поясом... это опять картинка из средневековья.

Снегу ещё много, но всюду проталины. Видно много трупов скота, павшего зимой в бескормицу. Ни людей, ни зверей не видно. В высоте реет орёл. Мы опять идём пустыней, чувствуешь, что опять путешествуешь, и это сознание наполняет радостью. Идём параллельно цепи холмов, над которыми во всю длину протянулось мрачное красно-туманное облако. Проходим виднеющийся вдали дзонг, окружённый стенами с приземистой сторожевой башней, расположенный в центре громадной долины, окаймлённой по всему горизонту горными цепями. Потом проходим несколько аилов, около которых туземцы придавливают к земле и без того привязанных злобно рвущихся на нас знаменитых тибетских собак. Пройдя километров 30, останавливаемся около аила в ожидании транспортов, пошедших по другой дороге. Поднимается ветер, становится холодно, и радостно приветствуются показавшиеся вдалеке верблюды. Быстро разбиваются палатки, и через полчаса поспевает обед. Холодные котлеты и чай с леденцами. В лагерь приходит молодой лама, местный духовник, спрут, живущий на иждивении населения, и полный невежда в духовных вопросах.
Не больше его познания и по географии. Он утверждает, что если идти большими переходами, то до индийской границы 5 месяцев пути. Спадает ветер. Вечером чудный закат - точно зарево пожара с клубящимися над ним серо-дымчатыми облаками. На юге вырисовывается цепь Трансгималаев, серебристо-белая с розовыми бликами на фоне тёмно-персикового цвета неба.

6.III.
Как всегда в пути - встаём рано. В небе на западе полный диск месяца, а восток уже бледно окрашивается светом. Понемногу тёмно-синие облака делаются, клуб за клубом, - сначала розовыми, фиолетовыми, а потом становятся золотыми с серыми тенями; в отзвук им розовеют снежные Трансгималаи. Красота гор поразительна. В ней развёртывается какая-то немая поэма, какая-то сказочно-прекрасная легенда...

Н.К.Р. приказывает тщательно распределить грузы, с тем чтобы по приходе на место остановки было бы сразу всё, что необходимо. С трудом удаётся разбудить доньеров и заставить их работать. Один, впрочем, сразу понимает своё положение и начинает весело работать. Другой - принципиальный лентяй и всячески старается спрятаться от дела. Впрочем, Портнягин быстро приводит в порядок и его.

В 8 часов утра двигаемся обычным порядком. Идём равниной между высокими холмами и входим в долину реки, которая, как и большинство тибетских рек, называется Цангпо. Долина кочковатая и летом болотистая. Теперь она скована льдом. Всюду снег. Под Е.И. упала лошадь, но падение обошлось совсем благополучно.

Вчера доньеры завели нас километров на 15 в сторону. Сегодня их вообще не видно. На дороге поставлены белые палатки, которые обычно ставятся проезжающим нотаблям. Около них ожидает группа туземцев, издали высовывающих языки. Это встреча, устроенная на основании повестки губернаторов, которую везёт гонец на один переход впереди нас. Но так как останавливаться ещё рано - то мы проходим мимо. Со всех сторон сдвигаются горы и амфитеатром окружают узкую долину, по которой идёт наш караван. Около 12 часов дня поднимается ветер, резкий, нестерпимо холодный, как всегда на Чантанге.

Около 2 часов дня останавливаемся у места, где опять поставлены для нас палатки и ждут тибетцы. Разбиваем свой стан, предоставляя слугам приготовленные нам палатки. Любопытствующие туземцы окружают невиданное зрелище и даже набиваются в шатёр Е.И. Ни доньеров, ни Кончока нет... но старший торгоут берёт кнут и, взмахнув им, кричит несколько тибетских слов, после которых надоедливые и дурно пахнущие туземцы исчезают, как тени. Выясняется, что доньеры не прибыли, потому что население не пожелало выполнить повинности и снабдить их лошадьми, как обычно выказав ненависть к чиновникам. Они появляются поздно - один пешком, другой на нашей заводной лошади. Несмотря на то, что мы лишь второй день в пути, доньеры уже начали свои тибетские проделки - явившись к Н.К.Р., они докладывают, что яки так устали, что им надо дать день отдыха. Когда Ю.Н. рассказывает, как доньеры завели нас с дороги, и пришлось поэтому идти глубоким снегом назад, утомив даром лошадей, - старшины выразили своё удивление, сказав: 'Зачем вы слушали доньеров - мы их никогда не слушаем'. Н.К.Р. решает идти вперёд, пользуясь исключительно указаниями проводника.

В 4 часа поднимается ветер. Он рвёт наши палатки, сбивает их и вырывает колья с верёвками. Вместе с туземцами выбиваемся из сил, крепя и поднимая палатки. Но несмотря на резкость холодного ветра, градусник показывает -2° С. Вечером с юга надвигается не то туман, не то туча отдалённой песчаной бури, при сильном ветре, и проходит стороной.

7.III.
Местность Патра. Ночью разыгралась буря. Вой, свист ветра. Палатки парусит, и лопаются верёвки. Спать невозможно. Наблюдаю странное явление: на 3/4 или 1/2 минуты ветер падает и наступает полная тишина... и новый порыв бури обрушивается на лагерь. Перед восходом солнца ураган несколько слабеет, но через час бушует с новой силой и становится уже нестерпимым. Проходимая нами область Тибета так и называется 'страной вихрей'. Не будь ветра, погода была бы прекрасной, тёплой и совершенно весенней. Но это было бы только кажущимся благополучием. Разойдись речной лёд, оттай болота, и наш проход на Индию - стал бы сомнительным или, во всяком случае, необычайно трудным. И плохое имеет часто прекрасную сторону.

Двигаемся в путь. Слева от нас Трансгималаи, справа - гряда больших холмов. Местность пустынная и бесплодная. Расширяющаяся долина скрашивается системой озёр, покрытых ледяными панцирями. Самое большое из них Намар-Пинзо.

Ветер буквально рвёт с седла, пронизывает до костей и леденит лицо. Не знаешь, как спрятаться и съёжиться от его ужасного дыхания. И думается, какое было бы облегчение иметь его со спины... Лошади идут с трудом... И мнится, что именно такой вечный ветер должен быть на какой-нибудь низшей планете, на унылой равнине её бесплодной коры. Или - в одном из кругов дантова ада... Представление об этом ветре может иметь только тот, кто испытал его действие на Чантанге.

Удивительна любовь тибетцев к напыщенности названий. Мы проходим, например, округ, называемый 'небесным округом', который получил своё название от озера 'Тенгри-Нур', что в переводе означает 'небесное озеро'. Население, которое мы встречаем по пути, уже настоящие тибетцы-скотоводы. Кое-где видны их чёрные палатки и стада худого, заморенного зимней бескормицей скота. Проходим 5 1/2 часов и становимся лагерем. Всё время дует ужасный, не перестающий ни на секунду ветер.

Что здесь поразительно красиво - это горы. Перед нами встаёт из цепи Трансгималаев гора Джонг, несколько похожая на столовую гору Капштата. И на рассвете, и днём, и при луне - хороши эти горы в разных освещениях, с разным оттенком теней на своих скатах. Здесь мог бы композитор, вроде Грига, почерпнуть своё вдохновение, и мечта его могла бы проникнуть в замок короля гор. Но не того маленького скандинавского, а другого, неизмеримо более могущественного властелина, Владыки азиатских гор. Какая мелочь перед этими - европейские горы. Мы сидим в палатке Н.К.Р. Набираются опять любопытные, которые следят за каждым нашим движением, - но у входа на цепи Каду, он изредка с рычанием бросается на тибетцев, которые поэтому окружают палатку далёким полукругом. Н.К.Р. замечает, какой должна показаться маленькой Европа после тех грандиозных масштабов, которые принимает природа в Азии.

Доньеры опять опаздывают. На этот раз они оба подъезжают верхом. На одном интересная маска от ветра с прорезями для глаз и рта. Она мягкая, матерчатая и издали даёт впечатление какого-то мёртвого серого лица, подходящего всаднику-привидению...

В марте месяце таяние снегов и непрерывные ветры - это ужас Чантанга. Мы отдохнём от ветров только тогда, когда спустимся в долину настоящей Цангпо, или Брахмапутры. Но она ещё очень далеко...

Н.К.Р. говорит: 'Когда испытываешь на себе ужасный климат пустынь Чантанга, тогда убеждаешься, какой непроницаемой заградительной зоной в тысячи миль окружены места, в которые не должны проникнуть непрошеные гости'. Дальше Н.К.Р. говорит о ненужной сентиментальности по отношению к людям. Должно лишь быть стремление способствовать эволюции человечества, но не должно быть остановок перед живыми трупами, представляющими из себя только 'космический сор'. Живые творческие духи, а не исчезающие из жизни тени должны вызывать желание помочь и направить на путь. Человек, семья, народ, раса, человечество планеты, человечество целой планетной системы - всё подчиняется одному и тому же закону... Так и Тибет, 'космический сор' между нациями, - находится в периоде духовного умирания. Это такой же живой труп, как отдельный человек с потухшей в нём жизнью духа, скитающийся по кладбищу прошлого.
Бесплодные пустыни самой страны, осыпавшиеся горы, оставшиеся только местами в своих каменных остовах в тысяч 15 футов, но некогда превышавшие Гималаи и вздымавшиеся в дни юности планеты на 30 и более тысяч футов. Какая польза в этой стране, за исключением одной - быть заградительной зоной чему-то другому.

Около полудня проходили гейзеры с горячей водой. Да, отсюда уже недалеко подземные огни, действие которых создаёт сказочный оазис...

8.III.
Сегодня стоим на месте. Должна была произойти смена яков - но новые животные не оказались на предписанном месте. Губернаторы утверждали, что мы дойдём до Намру в 7 дней и нигде не будем задержаны. Всё опять наврано. Несмотря на предписание, крестьяне яков не собрали. Ложь губернаторов и бессилие властей. Можно предположить, что это опять проявление лживости тибетской натуры или уловки нового вымогательства, а может быть, и нечто иное.

День солнечный, но довольно холодный. Ветер небольшой, после полудня он усиливается.

Н.К.Р. отмечает, что серебряные бляхи, носимые туземцами, ближе всего напоминают известные готские фибулы. Некоторые очень старые. Они очень ценятся тибетцами и передаются от поколения к поколению как реликвии. Купить их совершенно невозможно. Происхождение этих блях тем ближе к фибуле, в середине которой обыкновенно находилась булавка для её застёгивания, что здесь находится фальшивая булавка как напоминание первоначальной формы.
Весь день не перестаёт ветер и только стихает к сумеркам.

9.III.
Холодное утро. Встаём до света, с расчётом, чтобы, выйдя с солнцем, успеть дойти до следующей стоянки без ветра, который обычно поднимается после полдня. Но с уходом получается задержка. Лошади ушли куда-то далеко в степь, и их приходится искать довольно долго. Солнце уже высоко, когда мы садимся в седло. День обещает быть хорошим. Небо безоблачно, и в поле маленький ветер. Проходим аил, состоящий частью из палаток, а частью уже из хижин, грубо сложенных из камней. Окон в этих хижинах нет, а дым выходит частью из дверей, частью из отверстия в плоской крыше.
Очевидно, нашего прихода ждут, и из посёлка выходят старшина с золотой серьгой в ухе и чёрно-мрачные туземцы. Стянутые льдом ручьи на переходах посыпаны золотистым песком.

У Е.И. падает маленькое боа из куницы, с мордочкой, глазками из стекла и рядом зубов. Показываем проводнику поднять - но он робеет и не решается долгое время взять рукой боа, принимая его за живого зверька, который может укусить.

Проходим аил и переходим несколько речек в глубоких берегах, со льдом, занесённым снегом. Несколько лошадей скользят и падают - но всё обходится благополучно. Часа через три приходим на место новой стоянки, и благодушные туземцы с открытыми от удивления ртами окружают невиданных иноземцев. Из разговоров с ними выясняется, что будто бы до Намру ещё 8 дней пути. Судя по этим данным, получаемым на каждой остановке, мы, приближаясь к Намру, каждый день отходим от него всё дальше и дальше. Какая-то работа Пенелопы, распускавшей шерсть по ночам. Следует отметить, что чем некультурнее народ, тем он меньше разбирается в расстояниях и топографии ближней к своему жилью местности. Среди толпы, окружающей палатки, - какая-то личность, к которой остальные относятся с величайшей почтительностью. Довольно породистые черты молодого лица, с примесью чего-то китайского. На нём довольно чистый кафтан вишнёвого цвета, обшитый золотыми позументами, и короткий меч с богатой отделкой ножен. На руках - золотые браслеты и прекрасное бирюзовое кольцо. Это, очевидно, местный нотабль. Невероятно грязные женщины привели с собой детей, и мы отмечаем, как ласково с ними обращаются туземцы. Одна из женщин вместо обычных косиц имеет на голове как бы полупрозрачную вуаль, сплетённую из её собственных волос.
В толпе видны уже нового фасона шапки, остроконечные, отороченные мехом. У одного из присутствующих кафтан обшит мехом снежного леопарда, это оригинально и красиво.

Вечером Н.К.Р. говорит: 'Следует отходить от ветхого мира, отрезать связь за связью, соединяющие с ним, и окончательно оторваться от ближайшего личного прошлого. Ошибочно думать, что сами воспоминания не оставляют следа и внутренно не волнуют. Иногда прошлое может показаться невозвратно прекрасным, а следует настоящее связывать исключительно с будущим. Надо иметь только опыт прошлого из минувших воплощений, но отнюдь не брать ничего из недавнего прошлого теперешней жизни. Сурово должен отвернуться от него каждый совершенствующийся ученик. Следует положить на одну чашу весов исполнение работы для Учителя, а на другую - весь мирской хлам... и первая должна поднять вверх вторую - точно она пуста'.

В 6 часов вечера -1,5° С.
Как лишний факт дикости населения можно указать, что жители аила, около которого мы стоим, знают пустыню только на три дня пути во все стороны, знают понаслышке Нагчу, а о Намру никогда не слыхали.

10.III.
Выходим рано поутру. Сегодня холодный ветреный день. Идём пустыней по тяжёлой дороге, острыми замёрзшими кочками болота. С трудом, скользя, переходят лошади промёрзшие до дна большие лужи. Около 11 часов утра поднимаемся на перевал Ламси. Довольно высоко, и мы любуемся сверху прекрасным видом. С одной стороны - холмы, с поднимающимися над ними каменными остовами гор, точно причудливыми развалинами замков; с другой - цепь Трансгималаев с вершиной Джун. На равнине синеет льдом не нанесённое на карту большое озеро Ньяшин-Цзо.

За перевалом моя лошадь проваливается в глубокий снег и падает на бок, придавив мою правую ногу. Лошадь так мала, что я, упершись ей в бок, другой ногой приподнимаю её и высвобождаюсь из-под неё. В полдень становимся лагерем.

За обедом Н.К.Р. указывает, что нашему знанию Тибета мы, главным образом, обязаны Ю.Н., так как обычный переводчик путешественников, какой-нибудь малообразованный китаец, монгол или казак, кое-как говорящий по-тибетски, - вряд ли мог бы подметить все те тонкости, которые не ускользают от Ю.Н., магистра восточных языков, владеющего тибетским языком как своим собственным. Дальше Н.К.Р. отмечает бедность торгового движения на Лхасу. В конце концов, все караваны, которые мы видели за 45 дней стоянки в Нагчу, - и нёсшие минимальную нагрузку - были исключительно караванами местных торговцев. Теперь мы идём большим трактом, а путь наш пролегает исключительно по целине и нигде не видно и следов хотя бы какой-нибудь дороги. Ни разу не натолкнулись мы даже на пешеходную тропу. Вообще, в Азии дороги своеобразны. Так, например, Большая Императорская дорога, ведущая из Китая на Туркестан, мощная торговая артерия - представляет из себя углублённую тропу в две ладони шириной, протоптанную верблюжьими караванами.

Едущий с нами доньер, то есть чиновник губернатора, назначенный для сопровождения экспедиции, силой снял с женщины золотой браслет и присвоил его себе. Женщина пришла жаловаться нам, а потом с двумя тибетцами мрачного вида отправилась объясняться с похитителем.
Кажется, они заставили его вернуть браслет. Становится понятной ненависть населения к чиновникам, от высших до низших чинов.

Мы идём, совершенно не зная, когда, наконец, дойдём до Намру. Кончок сообщил, что, может быть, мы завтра дойдём до места, где живёт какой-то человек, точно знающий, сколько дней пути от его аила до Намру. Так сказали местные жители. Версии по этому вопросу самые разноречивые - говорят: 8, 5 и 3 дня пути...

11.III.
Местность Чукор. Теперь идём уже не такими пустынными местами. После Нагчу есть возможность обозначать места стоянок названиями урочищ. В темноте свернули мы сегодня наш лагерь, когда начинало чуть рассветать. Над вершиной горы ещё сверкает Венера... Идём по берегу озера, тянущегося километров 15 вдоль подошвы Трансгималайского хребта. Уже совсем светло. Чудно сверкает на льду цвета воронёной стали поднимающееся над горами солнце. Голубое небо, жёлто-коричневые горы и меньше снега. Озеро, по всей вероятности, идентично с Бом-Цзо английских карт.

Вокруг не видно ни аилов, ни скота, ни диких животных. Только лежат трупы домашних яков. В одном месте целое стадо... обглоданных остовов.
Местность становится всё живописнее. Пики гор, реки, обрамлённые разноцветными скалами. Начинается ветер. Он всё усиливается и к 10 часам утра разражается со страшной силой. Лошади с трудом двигаются против его порывов. Начинается песчаная буря. Тысячами уколов, точно иголки, колют лицо мелкие песчинки.

Туземцы утверждают, что в здешних озёрах водятся водяные коровы. Возможно, что это перепутанная версия о мифических божественных коровах - ламаистского пантеона, которые, по легендам, живут в озёрах Тибета.

Около часа дня приходим на предполагаемое место лагеря. Никого нет, не собрано аргала, не принесено воды... Появляются туземцы. Оказывается, гонец, вёзший даик, письмо губернаторов, навёрнутое на палку, не пожелал приехать с прошлой остановки и здесь о нашем прибытии никто не уведомлён. Опять и опять приходится убеждаться, насколько эфемерна здесь власть и с каким неповиновением относится население к приказам правительства. Приходится убеждаться, насколько слабо действует правительственная машина Тибета. Крестьяне Чукора приписаны к монастырю Сера и фактически являются его крепостными. Сам монастырь находится недалеко от Лхасы. Издали видим расправу доньеров с непослушными. Они молотят их палками и бьют камнями. Но если присмотреться, то удары попадают только по шубам, а камни летят мимо.
Доньеры выполняют ритуал и вряд ли решились бы на серьёзную расправу с крестьянами монастыря.

Только что успеваем поставить палатки, как стихший было ветер разражается с новой силой. Всё время приходится крепить верёвки, пока по местному обычаю мы не наваливаем на палаточные гвозди и края палаток громадные камни, с которыми ветер уже не в состоянии справиться. В пути пришлось бросить лошадь Н.К.Р. - её подарили местному старшине. Еле спасли двух других лошадей, наевшихся какой-то ядовитой травы...

Вечером мы говорим об относительности возраста, и Н.К.Р. рассказывает нам, как ему в молодости приходилось выдавать себя более старшим, нежели он был на самом деле, чтобы не дискредитировать себя молодостью. 15-ти лет он уже выступил в литературе, скрываясь под псевдонимом. 22-х он был редактором журнала, 24-х - помощником директора музея, 25-ти - секретарём 'Общества Поощрения Художеств' и 30-ти - директором Художественной школы. Во всех этих случаях приходилось скрывать свои года, которые мешали ему перед маститыми деятелями искусства.

Доньеры сообщают, что жители отказываются исполнить повинности и не хотят давать уртонных животных. Приходится употребить энергичные меры. Доньеры получают поддержку от нас и теперь уже круто расправляются с непослушными. Два главных зачинщика схвачены, связаны и посажены под арест около палатки монголов под наблюдением стражи. Так сидят они до утра и утром будут доставлены к ближайшим властям.
Арестованные сидят в неподвижных позах, с руками, завязанными за спиной, и почтительно высовывают языки подходящим европейцам.
Впрочем, быстро обернувшись назад, я уловил на лице одного из арестованных лукавую усмешку. Физиономии у обоих бунтовщиков самые разбойничьи. К ним подходят туземцы и нет-нет опускают за шею медные монетки. Это - 'жаление несчастненьких', близкое к старинному русскому обычаю.

12.III.
К 8-ми часам утра все животные доставлены, и мы двигаемся в путь. Погода тёплая, ветра нет, и снег почти стаял. Идём красивой долиной в горах, которые подходят к небольшому озеру. За озером уже приготовлены палатки и нас ждут местные нотабли. Но мы не останавливаемся и идём дальше в боковую долину, где и останавливаемся около ручья. Поднимается такой ветер, что ставить палатки возможно лишь всем наличным количеством людей каждую... Мешок с ячменём, лежащий на склоне холмика, силой ветра приходит в движение. Потом начинается песчаная буря. Это ещё хуже. Песок набивается за ворот, в уши, в глаза и наконец в палатки.
За обедом опять говорим о водяных коровах. Тибетцы дополнительно рассказывают, что священные животные ревут по утрам, высунувшись из воды. Этим коровы переходят для нас из царства мистики в каждодневную обыденность. Ясно, что это какие-то животные - но какие? Когда же тибетцы рассказали, что коровы имеют короткую шерсть, тогда мы, сократив их размеры, пришли к заключению, что это выдры, имеющие обыкновение кричать на заре. Жизнь их в озёрах Тибета - полная чаша. Ни одна лодка не бороздит водной поверхности, так как тибетцы их не употребляют, а рыба, кишащая в озёрах, никогда туземцами не ловится.

Восемь дней пути до Намру, как это обещали губернаторы, уже прошли. Но добиться окончательно, сколько осталось переходов, - невозможно. Не то 3, не то 5. Удивительно, как невежествен здесь народ, нельзя себе представить другой страны, где люди жили бы в палатках, ведя, так сказать, кочевой образ жизни, и не знали бы, что делается в расстоянии двух-трёх дней пути от мест их становищ.

13.III.
Ночь была очень тихая, безветренная. Сделан длинный переход по безлюдной пустыне, долиной между горами. Снега больше нет, а на юге синеет льдом поверхность озера Чаг-Цзо, которое на карте обозначено именем Лангьек-Цзо. Большинство озёр здесь солёные.

К 11 часам подымается ветер, переходящий в ураган, и по степи ходят облака пыли. В лицо бьёт песком и мелкими камнями. Придя на место, с трудом ставим палатки. И думается, по каким дорогам отправило тибетское правительство Миссию Западных буддистов, шедших с открытым сердцем и подарками в руках, и нёсшую прекрасные возможности. Почему не отправило оно нас южными путями, где тепло, нет ветров и песчаных бурь.

Начинает встречаться новый тип туземцев с откинутыми назад лбами и тонким профилем, напоминающих собой облик северо-американских индейцев. Проходя аил, узнаём, что до Намру два полных перехода и небольшое расстояние ещё и на третий день.

Мы беседуем с Н.К.Р. и затрагиваем один за другим вопросы общечеловеческого значения. При той неслыханной битве, которая происходит теперь в мире, говорит Н.К.Р., необходимо соблюдать осторожность во всех своих действиях и движениях, дабы не дать своим противникам овладеть собой в минуты необдуманности. Говорим о том, как стираются понятия о национальности и как вместо неё рождается понятие общечеловеческого родства, родства по духу. И мне становится так грустно, что скоро, скоро придётся проститься надолго с Н.К.Р. и с Е.И., - к которой я привязался всей душой. Снова придётся одному уйти в жизнь... Но радует то, что мне дано ответственное поручение, в основе которого лежат и великая красота, и мужество, в основу которого должен быть положен весь накопленный мной опыт знаний. Спрашиваю Н.К.Р., как это человечество могло связать такие личности, как граф Сен-Жермен и Блаватская, с человеческой обыденностью и дерзать называть их шарлатанами? Н.К.Р., улыбаясь, говорит, что в этом применении такая кличка становится особенно почётной... Происходили ли когда-нибудь на Чантанге такие разговоры, которые ведёт Н.К.Р.? Заходит солнце. После ужина сидим все вместе в палатке Е.И., и течёт проникновенная мудрая беседа наших руководителей Н.К.Р. и Е.И. Чувствуется, что происходит нечто необычное в обычном. Поднимается дух в высшие сферы мысли, и не чувствуешь ни холода, ни порывов ветра, сотрясающего до самого основания зыбкие стены шатра. И опять приходит мысль, что где-то совсем близко минута расставания, но когда это будет - неизвестно, так как многие действия Н.К.Р. проявляются для нас совершенно неожиданно. Опять возвращается Н.К.Р. к вопросам прошлого. Мы ответственны, говорит он, за вызывание призраков прошлого, за вызывание из прошлого ветхого мира.
Какой ужас в двигающихся в физическом мире призраках того, что на самом деле уже умерло. Необходим только синтез опыта каждой личности, работающей на ниве будущего...

14.III.
Тяжёлый ветреный переход. Горы, раньше являвшие собой только цепь на самом горизонте, - теперь делаются большими снеговыми массивами, у подножия которых протянулись безбрежные дали озёра Тенгри-Нур. Подходя к месту стоянки, видим доньеров, высылаемых теперь заранее на места. Они хлещут за какие-то неисправности туземцев кнутами. Но это нестрашная экзекуция. Головы крестьян спрятаны в шубы, по которым гуляют кнуты. Это действие, так сказать, символическое со стороны доньеров, желающих показать нам своё служебное рвение. Около аила нас встречает бешеный лай и выбегают грозные псы, причём у каждого, по здешнему обычаю, лапа подвязана к ошейнику.

Сегодня мы стоим в виду Тенгри-Нура. Оно расположено от нас в нескольких километрах. Наблюдаем интересное явление. Тибетское племя, на землях которого мы находимся, поражает своим израильтянски-библейским типом. И к нашему большому изумлению выясняется, что оно называется 'Неbrа' или 'Gebra'. Это не лишено интереса для отыскивающих пропавшее двенадцатое колено Израилево, находящееся, по некоторым версиям, где-то около Кашмира.

(Продолженине следует)