Предыдущая   На главную   Содержание
 
ДНЕВНИК ЦЕНТРАЛЬНО-АЗИАТСКОЙ ЭКПЕДИЦИИ

Н. Декроа
Тибетские странствования полковника Кордашевского.

Гл. VI. Сага-Дзонг
Гл. VII.Долина Брамапутры
***************************************************************************
 
Гл. VI. Сага-Дзонг

19.IV. Прекрасный восход. Восточные стороны снежных гор лиловеют и освещаются розовым светом; а над ними бирюзовое небо утренних сумерек.
Лганьё - вторая натура тибетцев. Их указание, что 'существует две дороги; по одной такие перевалы, что их нельзя пройти, по другой такой маленький перевал - которого мы даже не заметим', оказалось враньём. Пошли по 'лёгкой' дороге. На ней перевал, лошади еле его взяли и пал верблюд, груз которого пришлось перегружать на яков. Пройдя боковую долину и скользкое ледяное поле в несколько километров длины, пришлось подниматься по такой круче, что лошади еле двигались, останавливаясь через каждые три-четыре шага. Я попробовал слезть, но оказалось, что тогда лошадь совсем отказалась идти. Тащить же ее за повод из-за одышки было немыслимо... и пришлось опять с трудом сесть и так, по шагу, по два добраться до высоты. Оглядываюсь назад. Далеко за нами вся панорама пройденной нами системы Трансгималаев. Склоны гор, обращённые на юг, бархатисто-зелёные и бесснежные, мягкого тона. Внизу, точно муравьи, карабкаются вверх транспортные верблюды и яки. А наверху уже близко, почти над головой, линия хребта, который мы переваливаем, чётко вырисовывающаяся на безоблачном небе. Кое-где ноздреватый, посеревший снег. На него поднимаются наши передовые всадники. Наконец, все наверху. Этот хребет выше многих остальных. Не поддаётся описанию красота вида и чистота редкого горного воздуха.

Мы слезаем с усталых лошадей. Перед нами спуск, такой же трудный, как и подъём. Дальше барьером стоит новая горная гряда - а дальше, за ней, какая-то иная, отличная от обычных... белоснежная, в девственном снеговом уборе. Мы собираемся тесной кучкой и смотрим на эти далёкие горы. И есть на что смотреть. Это - Гималаи. Они кажутся очень близкими, но на самом деле до них не меньше 100 миль. Дальше Сикким и Непал, а ещё дальше... жемчужина мира - Индия. На первом плане зелёные холмы, опудренные снегом, непосредственно за ними мрачные отвесные скалы.

Говорим с Н.К.Р. о дальнейшем путешествии и о том, что ещё увидим. 'Увидите Эверест - говорит, улыбаясь, Н.К.Р., - смотрите, не проглядите'. И серьёзным тоном добавляет: 'Не проглядите, как это часто бывает в жизни, когда перед занявшимся мелочами незаметно проходит самое большое, самое ценное. Эверест - один, и ценностей, проходящих раз в жизни перед челове-ком, - тоже немного'.

Переходим опасный покатый лёд. Опускаемся ниже, и Гималаи скрываются за ближайшей к нам горной цепью. Путь лежит через ущелье с шумящим в нём быстрым пенистым потоком. Дальше - долина, запертая в высоких холмах прекрасных тонов, гармонично переходящих один в другой. Малиновые, оранжевые, жёлтые и нежно-зелёные. Ярко-малиновые - показывают на присутствие железо-марганцевых рождений; дальше гора бирюзово-зеленоватых оттенков - здесь наличие окиси меди.
Кочковатая долина, переходящая в нагромождение камней; зелёных с белыми жилами, розовых, белых гранитов, порфиров и других пород - целая гамма красок и оттенков. На склонах холмов появляются первые заросли туи, а под скалой пенится с шумом свергающийся с неё водопад. У заводи пасутся домашние яки, помесь с коровой. При нашем проходе они поднимают головы и тупо смотрят на нас.

Маленький перевал, равнина, потом поворот на юг между двумя холмами - и перед нами дзонг Сага. Печальный поселок с несколькими мазанками и убогим дзонгом. По недоразумению или хвастовству - тибетцы называют его Сага, что означает 'приятное место'. Прибегает губернатор, грязное существо в европейской засаленной шляпе. В ухе у него бирюзовый кулон в бледном тибетском золоте. Из Лхасы получен приказ о нашем приёме. Расставляются палатки, и скоро лагерь принимает свой обычный вид. Впрочем, несмотря на приказ, уртонных животных не приготовлено. Доньер, который пойдёт с нами отсюда, рекомендует маршрут на Янжу. Здешние власти, так же как и крестьяне, удивлены, что из Шендза нам был дан не кратчайший путь по южной дороге, а по никем не посещаемой северной дороге. С продовольствием очень трудно. Ни молока, ни других продуктов в дзонге нет. Мясо тоже трудно достать. Лошади и мулы имеют только половинную дачу на завтра.
Недалеко от Сага мы опять видели мольбище. Оно довольно древнее, с вросшими в землю камнями. Характерен приподнятый фута на три амвон. Направление мольбища также на восток. К сожалению, из-за суеверия туземцев никакие раскопки не возможны.

Н.К.Р. сказал: '"Штурм неба" был бы хорош, если бы он превратился в исследование Дальних Миров, которые не хотят признать ни религия, ни наука'. 'Устремление к духовному должно быть связано с потом земного труда'.

20.IV. Начинается обычная тибетская канитель. Опять нет яков и собрать их, как говорит губернатор, возможно лишь в течение 4-х дней. Потом ещё обстоятельство, которое ставит здешнюю администрацию в тупик: есть, конечно, приказ из Лхасы... но нет местного даика. Н.К.Р. спрашивает губернатора, согласен ли он дать расписку в уплате 100.000 нарсангов за причиненное нам замедление и задержку вопреки распоряжению девашунга. 'Ну конечно, могу, - говорит губернатор, - с меня всё равно взять нечего', - и плутовская его рожа расплывается в широкую улыбку.

Н.К.Р. хотел пойти в посёлок, так как мы слышали, что в Сага должен быть какой-то храм. На поверку оказалось, что храма нет. Нельзя не обратить внимания на то, что в Сага, центре обширной области - не имеется храма. Вот это знак лицемерия тех, которые нагло претендуют на елейную религиозность.

Дом губернатора, он же и крепость, одноэтажное здание, обмазанное глиной. Посёлок - дзонг и одиннадцать мазанок, над которыми треплются ряды молитвенных флагов на верёвках. Везде много полудиких собак. Здешние жители уже настоящие тибетцы, но ничего похожего на национальные костюмы не имеют и ходят буквально в лохмотьях. По этим лохмотьям и облику - мужчин и женщин различить невозможно.

С утра принимаюсь за приведение в порядок своего дневника. Вспоминается разнообразие тем, которые затрагивал Н.К.Р. и строил ими фундамент нового расширенного сознания своих спутников. Искусство и красота природы, археология, государственность, литература и социальные вопросы в самой неожиданной, поражающей своей логикой форме. Области психологии и воли, отношений земли и космоса и жизненная борьба как укрепление сил и знаний... Так, чередуясь и переплетаясь, вливались новые знания в наше сознание. Чувствуешь, что Н.К.Р. большой учитель жизни, и радуешься, что довелось встретиться с ним на жизненном пути. Те разнообразные отрасли знаний, которые он затрагивал, были мозаикой одной стройной системы.
Часто говорит нам Н.К.Р.: 'Осознание собственных мыслей - лучший контроль над собой. Мысли должны быть чётки и целесообразны - иначе это пустые мечтания. В основе последних обычно лежат только эгоистические соображения'. 'Прошлое не больше как догорающие костры. Кто может останавливаться на нём, когда впереди будущее с его новыми построениями и новым творчеством духа', - вспоминаю слова Н.К.Р., под влиянием которых создаётся какой-то внутренний пересмотр, обычно появляющийся с рождением новых возможностей.

21.IV. Оказывается, по карте Сага - большая крепость; так это и есть на самом деле. Здесь имеется гарнизон в 30 человек, без всякого, впрочем, намёка на форменную одежду.

Вчера вечером тибетцы окончательно досадили нам своими невозможными выходками. С одной стороны, не выпускают нас из-за отсутствия транспортных животных, а с другой - у них нет ни продовольствия, ни фуража. 12 дней тому назад ими были получены распоряжения о пропуске нас и снабжении, и за это время - ничего не приготовили. Бараны как накануне падежа, в ячмене камни. За все цены - невероятные. За мешок ячменя в 39 фунтов - 11 1/2 нарсангов, тогда как у хоров, при удалённости от земледельческих районов и голоде в округе, с нас брали по 11 нарсангов за 60 фунтов хорошего ячменя и ещё при этом наживались. Но что тибетцы доставляют нам в изобилии, - это наблюдения смеси из коварства, наглости и невежества, какое-то невозможное поношение человеческого достоинства.

Вечером у меня невольно вырвалось: 'Как надоели эти тибетцы'. Н.К.Р. сейчас же строго остановил меня. 'Как может надоесть нам познавание? Разве мы не познавали ежедневно особенности этого народа, который в течение долгого времени останавливал на себе внимание всего мира, благодаря своей обособленности и таинственности. Теперь тибетцы уже седьмой месяц принимают все меры, чтобы показаться нам в истинном своём обличье. Как исследователям, никакие их коварства и отрицательные стороны надоесть нам не могут. Наоборот, мы должны радоваться этому неожиданному богатству материала. Нам всё равно, положительны или отрицательны эти материалы для самих тибетцев. Для нас важна только достоверность фактов'.

Существует ли тибетский стиль, спросил я Н.К.Р., ведь существуют у соседей Тибета характерные стили: китайский, индусский, знаменитые персидские миниатюры. Попав в Тибет, перевидав и монастыри, и дзонги, и обстановку частных людей, я не могу уловить характера тибетского стиля. Н.К.Р. ответил: 'В том-то и дело, что собственно тибетского стиля не существует. Правда, мы знаем красивые тибетские танки-картины, но вспомните прекрасную китайскую живопись прошлого, оглянитесь на древние превосходные фрески Аджанты в пещерах на севере Индии, не забудьте могольские миниатюры, и вы поймёте, откуда составлены трафареты ламаистских изображений древнебуддийского характера. Мы знаем прекрасные изображения, но ламаистский шаманизм мог подобрать только некоторые черты их'.

Во время этого разговора подошёл какой-то невероятный оборванец, в котором по серьге в ухе мы узнали солдата сагского гарнизона (впрочем, по своей грязи и оборванности начальник гарнизона ничем не отличается от своих подчинённых), который между прочим рассказал Ю.Н., что как гарнизон, так и население питаются здесь цзампой и падалью.
Направляем солдата к Кончоку, и Н.К.Р. продолжает прерванный разговор об искусстве: 'В противовес Тибету обратите внимание на японское искусство. Оно так же имеет, как и тибетское, корни в китайском искусстве глубокой древности, но восприняло не трафарет, а сущность его, а потому и дало ряд замечательных художников, искусство которых поистине украшает жизнь. Япония дала незабываемые образцы творчества'. Н.К.Р. указывает и на обычай японцев вешать у себя в комнате только по одной картине на каждый день, на следующий день меняя её на другую. Какое в этом сказывается понимание и почитание искусства, говорит он. Разговаривая, перехожу на картины Н.К.Р. Он редко говорит о них и особенно о своих будущих картинах. Почему? Н.К.Р. улыбается: 'Рассказанная картина это почти что уже написанная, а значит, и отошедшая в прошлое вещь'. Чувствуется, что новые картины Н.К.Р. будут относиться к циклу Будды, а может быть, и Господа Майтрейи.

Потом мы прошли к мендангу. На нем отбросы, дохлая собака и... людские экскременты между каменными плитами со священными текстами. Дальше уже некуда идти...
Ю.Н. сегодня рассказывал, что древние буддийские писания переводятся на тибетский язык совершенно механически, без всякого сохранения глубокого внутреннего смыла первоисточников.

Нерва дзонга не только не появляется в лагерь по зову, не только не назначает указанных в паспорте двух доньеров, но даже не даёт сведений, когда будут готовы яки. И это подтверждает наши наблюдения: чем ближе к Лхасе, чем глубже в Тибет, тем всё хуже во всех отношениях. И главное - это невероятная ложь во всех случаях жизни и при всех обстоятельствах. Теперь нам вполне понятно, почему в разговорном словаре Чарльза Белла одна за другой идут следующие тибетские фразы: 'Не лгите', 'Не лгите опять', 'Не лгите, или вас высекут'.

22.IV. Несмотря на конец апреля, погода стоит свежая. К полудню обычно поднимается западный или юго-западный ветер. Идут сведения, что 'будто бы' завтра пригонят яков. И на всем лежит эта печать 'будто бы'. Мы в полной неосведомлённости. Продовольствие на исходе, сахара нет, фураж вышел, и лошадей приходится кормить цзампой. Людям её тоже не хватает. В привозном из-под Лхасы ячмене на половину веса каменья и песок. Тускло догорают дни нашей насильственной остановки в Сага.

Сегодня у меня какое-то особое сонливое состояние и полная пассивность. Такое же состояние и у многих других. Возможно, что это связано с какими-нибудь атмосферными явлениями.

Н.К.Р. сказал: 'После ступени радости суровости идет ступень радости ответственного труда'. 'Мысли в сознании - океан волнующийся'. 'Следует зорко следить за своими мыслями - это начало власти над ними'. 'Ничто в области мысли не может иссякнуть. Через зоркость внутренней наблюдательности - фиксируются новые идеи из океанов мировой мысли'.

23.IV. Сегодня к вечеру губернатор обещал подход яков. Будем надеяться, что этот четвёртый день будет и последним днем нашей задержки. Н.К.Р. замечает, что в сознании тибетцев 4 и 40 дней не являют особой разницы; и вспоминает Америку, где в 4 дня строится целая жизнь. И я спрашиваю Н.К.Р.: 'Вы действительно так любите Америку?' - 'Её нельзя не любить, - отвечает Н.К.Р., - уже за одно то, что там насыщенная бодростью атмосфера, и дышится там свободно, и меньше чего-то взаимоуничтожающего. Каждый, желающий там трудиться, имеет право на соискание труда со всеми остальными. Правда, условия этих соисканий бывают суровы, но они суровы для всех, и все одинаково должны прилагать свои усилия. В Америке нет искусственных привилегий и каждый должен показать весь запас своей энергии. Американцы жизненно бесстрашны, и величина американских масштабов увлекательна. Обычные россказни о материализме Америки остаются верными только для определённого типа людей, но всё разнообразие других типов в самых разносторонних приложениях деятельности - даёт возможность найти лучшую атмосферу. Независимость жизни, возможность труда в любой по выбору каждого сфере и доброжелательное отношение к хорошему работнику... разве это не залог для широкого преуспеяния?' - 'Да ведь Вы уже почти американец', - говорю я, и Н.К.Р. утвердительно кивает головой.

Завтра, по всей видимости, удастся двинуться в дальнейший путь. В воспоминаниях Сага-Дзонг останется местом, в котором нам не умели сказать ни точного количества переходов до ближайшего этапа пути и не смогли ни за какие деньги достать продовольствия. Разве что действительно, как говорил губернатор, население питается исключительно падалью. Вот уже можно непреувеличенно назвать Сага-Дзонг замком 'Нищеты и убожества'.

Н.К.Р. сказал: 'Христианские мученики так радостно шли на смерть, ибо они уже при жизни испытали чувство радости жизни в высших мирах, то со-тояние, которое в йоге Востока называется самадхи'.

24.IV. Лилово-розовая утренняя заря освещает вершины гор, напудренных ночным снегом. Потом разливается яркий свет и из-за горного хребта поднимается солнце. Смотрю на градусник, -7° С.
С трудом собираются уртонные яки. Н.К.Р. посылает за нервой замка. Но он не появляется и посылает ответ, что если бы мы были тибетскими чиновниками, - то он явился бы с низким поклоном; но так как мы иностранцы-пелинги, то это другое дело. Во всяком случае, животные все пригнаны, грузы навьючены, лошади оседланы и мы выступаем.

Теперь Трансгималаи протянулись уже за нашей спиной и мы прямо идём на юг. Переходим речки, совершенно освобождённые ото льда. У тропинки высится большой чёрный 'олений камень', обильно политый маслом и окружённый прямоугольником врытых в землю камней. По всему видно, что мольбище совершенно новое и является местом поклонения шаманствующих тибетцев. Это явление по нашему пути делается все более безобразно-значительным, особенно если сопоставить его с только что виденным нами осквернённым мендангом.

По пути Н.К.Р. обращает наше внимание на красоту отдельного пика, высящегося одиноко над горной грядой. Это - 'Властитель Саги'. Н.К.Р. перевидал большинство азиатских гор. 'Хорош Куньлунь, - говорит он, - очень красивы некоторые повороты Тянь-Шаня, величественны Сессер и Каракорум, - но всё меркнет перед Гималаями'.

Через два часа пути, пройдя около 15 километров, мы приходим на новую стоянку. Крестьяне, несмотря на все даики и далай-ламские паспорта, не желают давать уртонных яков. Наш доньер очень низкого мнения о здешних крестьянах. 'Они бунтари, - говорит он, - не повинуются властям, и единственная на них управа - кнут; дальше они совсем другие, гораздо лучше'. Выясняется, что вместо сокращения нам опять хотели удлинить путь дней на пять. Теперь у нас хорошие карты. Районы и дороги обозначены на основании точных данных топографических экспедиций 1904 года. Обманывать нас стало очень трудно, и тибетцы недоумевают, откуда пелинги так хорошо знают местность и открывают их шашни.

В полдень жарко. Появляются мухи.
Из разговора с доньером выясняется, что не дикие племена устанавливают шаманский фетишизм, а само лхасское правительство. Мольбище, которое мы прошли, оказывается, утверждено правительством и посвящено государственному оракулу. И это - правительство якобы буддийской страны. По пути мы встретили 6 мольбищ, на которых приносятся жертвы дольменам. Странно, почему в литературе об этом низшем проявлении фетишизма в Тибете почему-то до сих пор умалчивалось. Н.К.Р. говорит, что если бы относиться к тибетцам, как к другим диким племенам, стоящим на низшей ступени развития, то всё отмечаемое нами, конечно, преломлялось бы под совершенно иным углом зрения, и мы прошли бы Тибет, просто не снимая руки с рукояти револьверов. Но лицемерная узурпация лхасским правительством претензий на звание хранителя буддизма - создает совершенно иную меру суждений.

Вечером Е.И., необычно для неё, возвращается к воспоминаниям прошлого. Она говорит о нескольких случаях людской благодарности, редкой в повседневном обиходе людей, дух которых ещё не может сознавать действительности. Между прочим она вспоминает, что известный русский художник Куинджи - учитель Н.К.Р., узнав о том, что кто-то невероятно злословит о нем, заметил: 'Странно, я ведь, кажется, не сделал этому человеку никакого добра'. Потом Е.И. вспоминает, что в 17-м году и позднее многие русские художники очень обижались на Н.К.Р. за его отъезд из России, конечно, не зная настоящих причин. И какие злобные взгляды можно было уловить, когда Н.К.Р. объявил о своём отъезде и художники увидели, что решение Н.К.Р. непоколебимо. И больше всех злобствовали те, которым было оказано в своё время много хорошего. 'Со своей стороны, - прибавила Е.И., - я хорошо понимаю некоторые причины их возбуждения, зная, какое общественное значение имел Н.К.Р. в России. Непосредственно после революции имя его было именем кандидата на пост министра изящных искусств, который тогда предполагало создать Временное правительство'.
Мимо лагеря проходят паломники. Они идут от священной горы Кайлас на берегу озера Манасаровар - на Лхасу. Оборванные, в лохмотьях, но вооружённые прекрасными боевыми копьями. Лица паломников внушают мало доверия, и превращение благочестивых пилигримов в нечто совершенно иное может произойти с молниеносной быстротой.

Н.К.Р. сказал: 'Великий человек тот, кто силен терпением'. 'Наши сомнения - наши предатели'.
________________________


VII. ДОЛИНА БРАХМАПУТРЫ

25.IV. Яруцангпо, долина Брахмапутры. Заря разливает свой свет, розовеют снега гор и облака, ночевавшие над ними. Из-за 'Сага-Джоджун', Властителя Саги, расходятся солнечные лучи, точно стрелы, и одинокое облачко над горой делается точно напоённым ослепительным светом. Идём на перевал Джа-Ла. Подъём невелик, но спуск крутой и глубокий. На самом перевале любуемся грядами далёких гор и вздымающимся из-за них зубчатым белым массивом. 'Гималаи', - указывает Н.К.Р., и в тоне его голоса какое-то волнение. И чувствуется, что неведомая связь существует между жизнью Н.К.Р. и этой таинственной горной страной.

Идём по скалистому карнизу, обрывающемуся тысячами метров вниз на необъятную долину. Широко раздвигается панорама природы, в молчании созерцаем мы её красоту, в которой нигде не видно присутствия человека. Чудесно пахнет туей, и греет яркое солнце. Входим в долину с целой системой озёр. Навстречу нам поднимается в горы монастырский караван с чаем из Ташилунпо, знаменитой осиротевшей резиденции Таши-Ламы. Конвоируют караван прекрасно вооружённые ружьями новейших систем всадники - это монахи. Одеты они в яркие кафтаны и сидят на прекрасных лошадях. Проходим небольшое озеро, сплошь покрытое перелётными птицами. Спускаются на воду чайки, какие-то особенные, траурные, белые с чёрным. Спускаемся в долину Брахмапутры, и за замыкающими юг горами с характерной облачной дымкой чувствуются Гималаи, а за ними Индия с её экзотикой и чем-то особенным, которое знает только тот, кто там был. Знает - и никогда уже не сможет забыть.

Втягиваемся в ущелье. У входа в него громадное стадо баранов, тонкорунных, длинношерстых, с изящными витыми рогами. Ущелье расширяется, и зелёные скаты гор напоминают старый итальянский бархат. Потом проходим скалистый коридор, настолько узкий, что стремена чиркают о камни; делаем небольшой привал и сразу по знаку проводника поворачиваем на юг, беря естественный парапет. Мы в широкой равнине с глинистыми водомоинами, дальше пески, в которых вьётся река. И от одного к другому спутнику передаётся по каравану знаменательное слово 'Брахмапутра'. Здесь, сравнительно недалеко от истоков и особенно в период мелководья, река неширока... каких-нибудь 140-150 футов.
Как всегда неожиданно - пришло то, что я уже несколько дней как предчувствовал...

Мы простились, и я с тяжёлым сердцем ушёл к себе в палатку. Долгая, долгая разлука с Е.И. и Н.К.Р. передо мной. Грустно на душе. Завтра я опять становлюсь, как некогда, начальником каравана и ухожу с ним в далёкий путь, согласно директивам Н.К.Р.

В лагере появились какие-то люди, отличные от здешних туземцев. Это те, которые в неизвестном мне направлении поведут караван вождя. 'Можно?' - у палатки он сам. Открываю полог шатра, и входит мой неожиданный дорогой гость. И это наша последняя беседа. 'Теперь каждый идёт по своему направлению, - говорит Н.К.Р. - Будьте тем сильным и мужественным человеком, которому даётся серьёзное и ответственное поручение. Смело и бестрепетно идите в жизнь. Это бесстрашие, о котором я так часто говорил Вам, является самым необходимым элементом Вашего продвижения и достижения. Только бесстрашие и соизмеримость действия приведут Вас к осуществлению Вашей задачи. Вы знаете, как сообщаться с нами в случае необходимости, - и знаете, что не следует злоупотреблять этой возможностью. Вам даны все необходимые знания. И заслуга Ваша будет в том, чтобы победа была достигнута Вами единолично, своими собственными силами. Вы Мономах - единоборец'. Рука Н.К.Р. поднялась как бы в благословляющем движении, и я опустил голову. И когда поднял - в палатке никого уже не было.

Водоворот мыслей, какие-то прозрения в будущее, сознание чего-то необычно прекрасного и большого, что ждёт меня в дальнейшей жизни... Я опустился на своё походное ложе, и меня охватил глубокий сон...

26.IV. Брахмапутра. Выхожу из палатки. Как всё изменилось, и что-то такое, с чем мы сроднились, - ушло. Вырос новый лик. Лик искания и утверждения.

30.V. Бомбей. Всю ночь сижу над дневником и, наконец, ставлю последнюю точку. Летопись нашего путешествия закончена.

Заря разгоняет мрак, и с ним точно расплываются и стены комнаты. Опять вздымаются перед глазами угрюмые горы Тибета, вьются по карнизам пропастей тропинки и, пенясь, бьются о скалы потоки. И кажется, что в призрачном шествии скользит через седую завесу утренних туманов наш караван. Проходят медлительно-важно верблюды, понуро идут косматые яки. По бокам каравана, покачиваясь в своих высоких седлах, едут монголы в ярких кафтанах и меховых шапках, с карабинами за плечами. Группами идут чёрные тибетцы с длинными готскими мечами за поясом и с косами длинных волос, украшенными дорогой бирюзой. А впереди - европейцы. Обветренные, исхудалые лица, истрёпанные одежды. Тесной кучкой окружают они изорванный в бурях и непогодах - звёздный флаг экспедиции. И я невольно вытягиваюсь и отдаю ему честь, как солдат своему боевому знамени. Дрогнув, расплывается и исчезает видение.

'Прощайте, спутники незабвенного путешествия, прощайте'.
Тает группа с развевающимся над ней знаменем, и только одна, освещённая лучами восходящего солнца, стоит передо мной как живая фигура Н.К.Р. в походном уборе. С обычной улыбкой смотрят глаза, и рука точно жмёт мою руку в прощальном рукопожатии. И мысленно я говорю ему:
'Прощайте, большой человек, прошедший через мою жизнь в окружении созданного Вами волшебного путешествия'.

Эпопея нашего похода закончена, и отныне из сказки личных переживаний - она становится достоянием истории.

_____________________________________