Предыдущая   На главную   Содержание
 
ДНЕВНИКИ ЦЕНТРАЛЬНО-АЗИАТСКОЙ ЭКПЕДИЦИИ

Н. Декроа
Тибетские странствования полковника Кордашевского.

Гл. V. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ТИБЕТ
 
15.III.
Мы в округе Намру. Погода тёплая, +4,5° С. Идём сначала по горной долине на юго - юго-запад и потом, повернув прямо на юг, видим перед собой в другой долине, почти у самых гор, долгожданный Намру. Горы становятся всё выше и, наконец, запирают долину, на которой расположен дзонг. Не лишено интереса, что дороги к 'городу' совсем нет, и приходится брать просто направление к нему по кочковатому болоту. За амфитеатром гор поднимается новый, ещё более высокий хребет с вершинами, покрытыми снегом. Весь путь наш лежит сегодня, по выражению Н.К. Р., - по геологическому кладбищу. Везде с холмов поднимаются каменные костяки осыпавшихся горных массивов. Эти горные костяки - самых причудливых форм. То точно развалины зданий, то будто террасы с гигантскими балюстрадами... Есть места, подходящие для декораций по своей красоте и сказочно-необычным очертаниям скал.

Подходим к Намру. Если Нагчу скверен, то Намру представляет из себя нечто необычно жалкое. Вместо предполагаемой грозной тибетской крепости, как нам говорили губернаторы, на болоте стоит одноэтажное здание с мало гармонирующей с его общим видом маленькой башенкой. Дзонг окружён крепостной стеной - кладкой из глины футов в 5 высотой со многими 'брешами'. Над стенами дома полощутся по ветру новенькие молитвенные флаги. Кругом за стенами крепости несколько мазанок и десятка два чёрных палаток. На солнце лежат кое-где, греясь, никому не принадлежащие собаки. Всюду обычная грязь. Крепость представляет собой образец фортификационного искусства тибетцев, ушедшего немного дальше такового в бронзовом веке, и может быть снесена до основания не более как пятью шрапнелями полевой пушки. Переходим через полуосвобождённую ото льда речку, впадающую в озерцо, и становимся у подошвы гор на чистой песчаной площадке.

Н.К. Р. обращает наше внимание на аборигенов, толпой окруживших нас, - на их лица, особенно грубые и тупые, лица совершенных дикарей. Доньер, высланный заранее с места ночёвки, сообщает, что паспорта и распоряжений по поводу нас из Лхасы губернатором ещё не получено, а даик, который должен был предварить наше прибытие, - крестьянами сюда ещё не доставлен. И это ещё раз показывает, до чего слаба тибетская администрация, как неудовлетворительна организация служебной машины и до чего мало влияния имеет всякое распоряжение, идущее свыше.

Тибет нуждается в твёрдой и сильной власти, чтобы, с одной стороны, поднять благосостояние страны, а с другой - культурный уровень населения. Сами тибетцы, во главе с Далай-Ламой, не могут справиться с задачей управления страной и попросту ведут её к политической смерти. Ещё одна мировая ложь должна быть разрушена, ложь о мощи и значении Тибета как серьёзного политического организма. Великий обман окутывал до сих пор Тибет чарами какой-то прекрасной и таинственной легенды. И Великое имя должно быть изъято из ставшей теперь кощунственной традиции, которая делает Тибет центром одной из величайших религий планеты. И это имя - есть имя Благословенного Будды. Не государственный организм, не духовный центр, а разлагающийся труп - вот истинный облик современного Тибета.

Вспоминается об одном недавнем и глубоко значительном видении на территории Тибета, когда статуя Будды точно ожила. Улыбнулся благостный лик Учителя и облегчённо вздохнула грудь того, кто именуется 'Львом закона', - в предвидении очищения Его учения.

Наше путешествие трудно, говорит Н.К.Р., но тяготы его искуплены тем, что мы узнали Тибет, как он есть на самом деле, и можем сорвать ту завесу лживой сказки, которая до сих пор скрывала от всего мира его отвратительный кощунственный облик.

Под моросящим дождём разбиваем наш лагерь на площадке за тибетским становищем, окружающим дзонг. Около полудня Н.К.Р. приглашают к губернатору. Мы идём по буеракам и кочкам болота к дзонгу. У ворот на длинном шесте утверждён тёмно-синий бунчук, перевитый белыми лентами, вероятно, молитвенными; его навершие - трезубец - обычный символ государственной власти. Грязный двор заставлен чёрными палатками и завален яковыми шкурами, тюками с шерстью и цибиками чая. Проходим тёмными коридорами через клетушки, в одной из которых стоит чудной работы бронзовый котёл с украшениями для варки чая. Всё застлано дымом аргала, разожжённого на очаге. Потом попадаем в помещение губернатора.
Это одновременно канцелярия, спальня и столовая Его Превосходительства. Губернатор встречает нас, сидя на тахте, и любезно протягивает Н.К.Р. свою руку. Это ещё сравнительно совсем молодой человек, и, что удивительно для тибетца, лицо его чисто вымыто и не лоснится. Вид у губернатора далеко не глупый. Одет он в тёмно-вишнёвый халат, из-под которого виден другой, жёлтого шёлка, подбитый длиннорунным белым барашком. Голова губернатора коротко острижена, маленькая бородка и немного свисающие усы. Комната обита красной материей с разводами. Тахта дешёвого ковра, с наложенными на неё подушками и стоящим с правой руки губернатора низким столом. Над тахтой балдахин, под которым висит плохенькая танка, изображающая духа стихий. Он совершенно чёрный, со страшной гримасой кроваво-красного рта и в танцующей позе. На боковой стенке 5 русских винтовок и несколько мечей, из которых один кривой. Очевидно, здесь сосредоточен арсенал крепости. Под рукой губернатора, как бы он ни сел, всегда находятся висящие на стене револьверы. Один из них - маузер, очень оригинален в своей серебряной отделке. Слева от тахты домашний алтарь с изображениями богов, перед которыми стоят в ряд чаши с приношениями - яковым маслом и горкой риса. Всюду аляповатая, дешёвая китайщина. Нас сажают справа от тахты, под окном, на низком диване. Я вошёл последним, и мне не хватает места. Слуги приносят цибик чая, зашитый в кожу, покрывают ковром, и я сажусь недалеко от раскалённой печки, в которую всё время подбавляют аргал. Нас обносят жидким масляным чаем, символизирующим радушие хозяина, и переговоры начинаются.

Губернатор Намру - брат жены духовного губернатора Нагчу. Сначала он заявляет, что ни сведений об экспедиции, появившейся для него совершенно неожиданно, ни распоряжений из Лхасы и паспорта для нас от правительства он не имеет. Вот о Фильхнере и каком-то другом путешественнике он имел инструкции, и это было совсем другое дело...

Конечно, мы знаем, что всё сказанное губернатором сплошная и обычная ложь тибетца. Мы знаем, что духовный губернатор Нагчу писал о нас, так же как и губернаторша, которая нам сама об этом говорила. Что касается приказа и паспорта из Лхасы, то и то, и другое, вне сомнений, лежит в поставце губернатора... но ему необходимо создать условия для получения возможно более крупного 'подарка'. Впрочем, губернатор подчёркивает, что если даже у него никаких инструкций и документов о нас нет, то раз мы идём из Нагчу и пропущены дальше таким выдающимся лицом, как тамошний губернатор, - то он во всём верит Н.К. Р. на слово и завтра же отправит нас дальше. Н.К. Р. заводит речь о сокращении пути. Оказывается, это совершенно невозможно, и к нашей потехе губернатор точка в точку указывает на маршрут, полученный губернаторами Нагчу из Лхасы. Шендза-Дзонг, до которого будто бы 8 дней пути с грузом и 2 дня налегке, и дальше на Харти-Дзонг... Несмотря на все пробы сбить его - губернатор твёрдо стоит на своём, и видно, как, отвечая, он тщательно обдумывает каждую свою фразу. Н.К.Р. спрашивает, может ли быть отправлена отсюда телеграмма на лхасский телеграф, для Америки и Британских властей. Но на это следует категорический отрицательный ответ не имеющего будто бы инструкций губернатора. На вопрос, почему до него не дошёл отправленный с нашей прошлой стоянки даик, губернатор отвечает, что здесь области не тибетского (это в Центральном Тибете!), очень дикого и своенравного племени, которое всегда в оппозиции к властям. Он, конечно, наведёт справки, почему даик не дошёл, но с этими людьми надо быть крайне осторожным, так как они могут не остановиться и перед убийством чиновников, посланных на расследование, даже в 4-х переходах от Лхасы.

По окончании переговоров губернатор спрашивает, нет ли у нас чего-либо для продажи. Это, конечно, вопрос с внутренним значением. Мы уходим, и результатом переговоров является распоряжение губернатора старшинам собраться для переговоров о сборе яков.

Вечером Н.К.Р. опять встретится с губернатором, а предварительно к нему отправляется Кончок для возобновления переговоров о прямом пути на Гиангцзе и упоминания об имеющейся у нас парче, до которой все тибетцы большие охотники. Так, может, двинется дело о сокращении нашего пути. Кончок просит рассчитать погонщиков старого каравана, тщательно приняв от них вещи и обязательно на некотором расстоянии от лагеря, так как иначе могут быть кражи. Сами погонщики просят рассчитать их не тибетскими деньгами, а китайскими или индийскими. Разве эта просьба не свидетельствует об окончательном разложении тибетского государства, если его собственные граждане предпочитают его валюте - чужую.

Факт за фактом нанизываются на цепочку криминальных данных о Тибете. При расчёте выясняется, что и в Нагчу, как в Чунаргене, население, купцы и губернаторы нас дружно обманывали, считая нарсанг в 15 и 16 шо, когда на самом деле размен твёрдо стоит на 20 шо за нарсанг.

17.III.
Вчера вечером мы опять посетили губернатора. Темой разговора была самая бесстыдная торговля администратора о цене транспортных животных до следующего этапа. Конечно, наш паспорт из Лхасы у губернатора и прячется до времени под сукно по двум причинам. Первая - это невозможность сделать деньги на транспорте, как только нам будет вручён паспорт, при котором животные должны быть доставлены по казённой цене, а вторая, что можно будет сначала обобрать с нас 'подарки', которые при фактическом наличии паспорта уже не за что получить. Оказывается, что даик был отправлен своевременно и пришёл в Намру раньше нас. Но это обстоятельство было скрыто губернатором. Во время переговоров вызываются старшины. Происходит пререкание старшин о плате за яков, которое ведётся за дверями с одним из чиновников губернатора. Следует думать, что переговоры инсценированы, цена уже установлена и губернатор имеет в ней свою долю. За то же расстояние, как от Нагчу до Намру, придётся платить не 3 нарсанга, а - 7. Торговля закончена, и Н.К.Р. приходится согласиться на эту цену. Быстро вбегают старшины и, как в Нагчу, останавливаются в почтительных позах, с высунутыми языками. И на всё один монотонный ответ: 'лалес' - 'слушаюсь'. Впереди стоит какой-то упитанный Карл Моор, согнутый в три погибели. Глаза налились кровью и во время жалобных ответов в форме причитаний - вращаются во все стороны. Они с любопытством осматривают каждого из нас, скользят по стене с оружием, точно пересчитывая его, и опять прячутся за густой шевелюрой, закрывающей лоб. Топоча, как лошади, старшины выбегают, и мы уходим в лагерь.

Через доньеров доходят слухи, что губернатор очень целится на подарки. Интересно, что когда Н.К.Р. сказал вчера губернатору, что в Тибете нет человека, который бы отказался от подарка, тот блаженно, по-детски, улыбнулся. Губернатор ведёт широкую торговлю чаем, лесом и шерстью.
Наше выступление предполагается завтра утром.

Создаётся впечатление, что назначение должностных лиц в Тибете происходит из строго замкнутой компании, дающей возможность себе и своим родственникам набить всеми способами карманы, что те и стараются сделать в кратчайший срок.

Днём идём к губернатору с тяжёлым мешком серебра платить за нанятый транспорт. Вбегают старшины и становятся в свои позы. Портнягин высыпает из мешка китайские доллары... Следует короткий диалог между губернатором и крестьянами. Оказывается, последние желают получить деньги только тибетскими нарсангами - ни в коем случае серебром. 'О, это ничего, я сейчас же разменяю вам деньги', - говорит губернатор и предлагает за доллар по 18 шо, когда здешние торговцы в самом Намру меняют доллары за 20 шо. И тут мошеннический сговор губернатора со старшинами. Особенно ясно это после того, что вчерашние крестьяне требовали себе уплаты именно в долларах, а не в шо. Дальше начинается торговля с губернатором. Он твёрд в своей цене. Часть долларов, благодаря непониманию тибетцами языка, удаётся отправить с Голубиным к торговцам, которые и меняют их по 20 шо. Но у них мало денег, и остальные надо всё-таки менять у губернатора. Дзонг - настоящее разбойничье гнездо. Портнягин считает доллары, и губернатор приступает к проверке счёта.
Грабёж начинается. Губернатор и начальник укреплённого района Намру сразу превращается в мелкого торгаша, дрожащего над каждым грошом, и глаза его алчно разгораются при виде аккуратных столбиков по 10 долларов, которыми заставлен стол. Это противное зрелище, но и не лишённое интереса. Привычной рукой губернатор откидывает одни монеты, а другие в то же время пропускает между большим и безымянным пальцами вниз, на стол. Образуются две кучки... Приходится наблюдать два типа людей: одни, видимо, совсем не умеют обращаться с деньгами, а другие оперируют с монетами или банкнотами, как ловкие фокусники. К последним, несомненно, принадлежит молодой губернатор. Теперь перед ним лежат две кучки долларов. Очень маленькая и очень большая. В первой хорошие, годные доллары. Вторая - плохие, которые он не может принять. Кстати сказать - все эти доллары получены экспедицией непосредственно из банка.

Н.К.Р. умеет обращаться с азиатами. Он приказывает собрать монеты обратно в мешок, и Портнягин сгребает доллары из-под носа изумлённого такого рода оборотом дела губернатора. 'Что? Почему?' - спрашивает он. 'Разменяем в другом месте', - переводят ему слова Н.К.Р. Портнягин с мешком уже у двери. Спешно соглашается губернатор принять все доллары.
Портнягин возвращается, и губернатор, уже ничего не отделяя, раскладывает по столу столбики. Он ведь выигрывает на одном размене по 2 шо, а может быть, и больше, на каждом серебряном долларе. Очевидно, отбор - был также трюк, и имелось наготове предложение взять и забракованные доллары, но по ещё меньшей оценке. Противен мошенник, говорит Н.К.Р., но ещё более противен мошенник невежественный.
Удивительно во всём поведении, во всей лжи тибетцев, насколько они мало думают, что их мошенничество или ложь могут когда-либо так или иначе обрушиться на них, хотя бы в виде кары со стороны правительства, вынужденного на это под давлением других держав.

18.III.
Вечером один из возвращающихся в Нагчу тибетцев сосредоточенно точит свой меч. Как исключение из правила, он очень хороший работник, всегда что-то делает и в чём-то помогает. Его отметили, и получил он вознаграждение большее, нежели другие, за свою старательную работу.
Теперь он боится, чтобы его не ограбили спутники при возвращении в Нагчу.

Говорим о вчерашнем дне и тибетских старшинах. Портнягин дополняет фигуру 'Карла Моора', который, как он заметил, после аудиенции у губернатора незаметно скроил по его адресу насмешливую гримасу.
Оказывается, что он - горпен, то есть сотник и начальник милиции.

Лагерь убран и, наконец, мы выступаем. Яки, как и следовало ожидать, ко времени не прибыли. Сегодня мне попадается славная лошадь, очень нервная и пугливая. При уходе старым доньерам, проводникам и туземцам, провожавшим нас, щедро выдаются наградные, и при этом долларами. Тут же происходит оживлённая мена их на шо. Каждому хочется иметь серебряные доллары, хотя бы для украшения платьев жены, дочерей или сестер. Обмен происходит по 20 шо, и это указывает ещё раз на то, что губернатор мелкий мошенник, и подтверждает его вчерашний сговор со старшинами. Один из доньеров, одарённый особенно широко, не теряет случая и нахально утверждает, что не уплачено за каких-то 4-х яков, взятых в Нагчу. Но ему показывают бумагу губернаторов, что все счета в Нагчу уплачены, бумагу, которую предусмотрительно приказал взять Н.К.Р., и доньер, посрамлённый общим хохотом присутствующих, исчезает в толпе. Маленькое мошенничество не удалось.

Наконец, двигаемся в путь, входим в горы, и долина Намру исчезает вместе с дзонгом из наших глаз. Приятно, говорит Н.К.Р., оставить за собой разбойничье гнездо и знать, что таковых остаётся только два на нашем дальнейшем пути. Погода приятная, тёплая и без ветра. Сворачиваем в боковую долину, по которой в ледяных струях застыла река. С обеих сторон каньоны, и горы поднимаются всё выше. Проходим крутой многотеррасный перевал. На северо-западе стена гор раздвигается и внизу расстилается долина, уходящая на горизонт и опять замкнутая в далях снеговой горной цепью. Местность мрачная, безотрадная, и только красива игра красок в солнечном освещении. Желтоватые луга, синеющие дали и лиловые горы с белоснежными вершинами. Быстро заволакивается небо тучами, и начинается снег. Перевал, на который мы поднимаемся, всё круче, и лошади с трудом одолевают его. Незадолго до главной высоты Ю.Н. чувствует себя худо, и только сильная доза дигиталиса возвращает его силы.

Мы идём по полю грандиозного геологического разрушения. Горы точно искрошены, в камнях являя работу многотысячелетнего геологического периода. Перевал, который мы переходим, превышает 17.000 футов, дальше спускаемся в долину, и опять тундра, какие-то нелепые кочки, которые лишь в самомнении можно назвать пастбищем. Н.К.Р. говорит, что если бы тибетцу показать алтайские луга, в траве которых свободно может скрыться всадник, - то он, верно, считал бы себя восхищённым на небо.
Подходим к аилу, состоящему из нескольких грубых мазанок. И опять идём дальше, без дорог, по кочкам. Малокультурна страна, в которой слабо развитая сеть дорог, замечает Н.К.Р., но что же из себя представляет государство, в котором вообще дорог не имеется. Лагерем становимся довольно высоко. Трудно дышать, и к ногам при ходьбе будто привязаны гири.

19.III.
Ночью будит крик. Мягкий, протяжный, какая-то тибетская фраза. Это с пастбища подгоняют яков. Так как их здесь меняют, то, несмотря на то что мы встаём ещё до рассвета, - выступаем очень поздно. Погрузка затягивается почти до 7.30 утра. Выходим в двух партиях. Первая - состав нашей конной группы, палатки и кухня на верблюдах. Всё остальное идёт во второй и называется нами в шутку 'The great fleet'. Следует и на этой остановке отметить библейские лица туземцев. Не смягчённые теперешние еврейские, а грубые, топорные, с особо подчёркнутыми семитическими чертами, какими они могли быть именно в библейские времена...

Идём по склону горы, над узкой долиной с замёрзшей рекой. Здесь геологические разрушения особенно сильны. Пейзаж дик, хребты гор высоки и круты. Кругом пустыня. Солнце греет довольно сильно, и ветер не особенно чувствителен. Подымаемся на очень крутой перевал, не имеющий названия. Проходим аилы - частью палаточные, частью из мазанок. С самого перевала открывается вид на долину с белеющей вдали снежной поверхностью озера Пенганг-Цзо-Ша. На горизонте она обрамлена горной грядой. Спускаемся с перевала. Путь весь в камнях, и через гладкие плоские поверхности скал привычные горные лошади маневрируют среди них с чисто кошачьей ловкостью. Солнце освещает местность - всё ярко и красочно.
Желтовато-зелёные горы мягко соединяют свои тона с цветом оранжево-жёлтого песка берегов реки и снова поднимаются с равнины в лилово-красных оттенках. Красиво оттеняются жемчугом теней белые облака, плывущие в высоте... Водопад застыл в оледеневших каскадах, и чёрные с зеленью скалы наклонились над сверкающими на солнце недвижными струями...

Впечатление, что в Центральном Тибете совсем нет диких животных, хотя их здесь никто и не трогает, как это делается на его восточных окраинах, где туземцы массами травят пушных зверей для продажи шкур скупщикам европейских и американских компаний.

Дорогой мы говорим с Н.К. Р. о ламаизме и о том извращении, которое потерпел буддизм в Тибете. Как хорошо сознавать, замечает Н.К.Р., что в Бирме, Непале, Индии и Японии, так же как и на Западе, есть большое количество буддистов, к которым это понятие можно применять в его истинном значении. И добавляет: 'Берегите заветы великого Учителя жизни Будды и спасайте их от лживых и тёмных рук'.

Становимся на место и разбиваем лагерь, а мимо по тропе проходят путники с поклажей на спине, вооружённые мечами и копьями, сверкающими своими остриями на солнце. Иногда на фоне общего безобразия застывшей жизни Тибет даёт характерные бытовые картинки.

Над лагерем пролетает треугольник диких гусей, который держит путь на север. Давно ли наблюдали мы перелёт таких же гусей у истоков Голубой реки на юг. Зима прошла.

Когда мы сегодня проходили мимо менданга, проводник повёл нас не с правой его стороны, как это полагается, а с левой. Значит, и внешние обряды ламаизма выполняются здесь наоборот.

20.III.
Выясняется безобразная подробность поведения губернатора Намру, возможно, впрочем, продиктованная ему лхасским правительством. Кончок и новый доньер, на поведение и работу которого нельзя особенно жаловаться, рассказывают, что ими получены при нашем отправлении инструкции вести экспедицию как можно дольше и наиболее длинными путями. Как раз в противоположность тому, что он говорил нам. К чему эта новая мелкая каверза. 'Грустно видеть, как лживы тибетцы, начиная с правительства, генералов, губернаторов и кончая простыми крестьянами, - но ещё грустнее, что этот народ со всеми его отрицательными качествами так тесно связан по общему мнению с буддизмом, - так говорит Н.К. Р. - Как можно скорее должно быть отделено великое Учение от Тибета, а драгоценная жемчужина его изъята из своего захватанного и испачканного хранилища, на звание которого тупо и нагло претендует Тибет с тем ничтожеством во главе, которое изображает из себя жёлтый папа'.

Нельзя себе представить справедливое возмущение Н.К. Р. поведением Тибета по отношению к тем, которые шли к нему с дружески протянутой рукой и открытым сердцем. Он говорит, что есть справедливость и что не только судятся под её весами отдельные люди, но также и целые народы со своими правителями и правительствами.

Сегодняшний переход был невелик. Вторую часть его шли при резком ветре и затученном небе. Путь был перерезан скользкими льдами десятка замёрзших речек, и не обошлось без падений наших всадников. Красивы горы лиловых и тёмно-малиновых оттенков, покрытые местами, точно серебром, - лёгкими налётами снега. На равнине снега больше совсем нет: песок, галька и кочки, поросшие травой.

Останавливаемся в предгорьях, около аила, состоящего из соединённых межу собой клетушек, сложенных из камня. При нашем приближении собаки бросаются на стадо баранов, спугивают красивых турпанов, которые трогательно живут нераздельными парочками, и Каду, поймав барашка, начинает его душить. Подбежавшие пастухи отгоняют скверную собаку.
Между прочим, вооружены здесь туземцы пращами, из которых стреляют с большой меткостью.

Сегодня в палатке Н.К. Р. водружена прекрасная танка, изображающая Господа Майтрейю, и перед ней горит лампада. Туземцам роздано большое количество изображений Будды Всепобеждающего с мечом в руке. Палатку окружает большая толпа, и Н.К. Р., смотря на неё, говорит: 'Как печально видеть, что этому народу не дают даже намёка на просвещение, при наличии тысяч лам-монахов, которые должны были бы, следуя заветам Благословенного, - просвещать народ истиной'. Разговор переходит на современное положение русских в Европе, и Н.К. Р. замечает, что жить в эмигрантской среде, между людьми, не умеющими вновь построить свою жизнь и достичь благосостояния, духовного и материального, при новых условиях, - подобно тому, если бы поселиться на кладбище. В разговоре спрашиваю Н.К. Р. о слышанном мною факте из его жизни: 'Я слышал, что Вам пришлось встретиться с неведомым человеком в Метрополитен музеуме в Нью-Йорке, который говорил Вам много необычного...' И Н.К. Р.
отвечает: 'Да, это было. Но я больше никогда не видел этого человека и не знаю его имени. Знаю только то, что он говорил мне'.

21.III.
Местность Лун-Map. В обычное время покидаем стоянку. Нас обгоняет доньер верхом на яке, заседланном высоким седлом с пёстрым чепраком. В руке доньера молитвенное колесо, вокруг шеи повязаны чётки, а на спине громадный деревянный вызолоченный ковчег, в котором видна из-под стекла статуэтка Дзонхавы. 'Полное духовное вооружение', - улыбается Н.К. Р. Проезжая, доньер посылает приветливую улыбку и вертит в нашу сторону своим колесом, не переставая гнусавить 'Ом мани падме хум'. Проходим узкую долину, поворачиваем в ложбину и от соединения двух рек поднимаемся на перевал. За этим перевалом виднеется другой. С высоты видны разбегающиеся во все стороны холмистые дали.

Замечаю, что чем окружающая нас местность становится красивее, чем красивее пейзаж и богаче краски - тем оживлённее становится Н.К. Р.

И сообразно с этим он напевает вполголоса. Слух Н.К. Р. замечателен, музыкальная память необычайно богата. Чтобы послушать его передачу той или другой вещи, я пускаюсь на хитрости. Завожу речь о музыке и точно случайно спрашиваю, помнит ли Н.К. Р. то или другое произведение и может ли он немного напеть его... Глубоко чувствует окружающую нас красоту и Е.И. Она делится с Н.К. Р. своими впечатлениями, которые всегда удивительно художественны и подчеркивают её тонкое понимание красоты.
По мнению Н.К. Р., местность начинает напоминать Гималаи и, отчасти, Ладак. Особенно, говорит он, характерными становятся краски. Красно-лиловые, переливающиеся в гармонической гамме в желтовато-зелёные тона; и надо всем тёмно-синее небо с белыми облаками.

Пройдя часа четыре, останавливаемся в широкой долине. Всюду видны геологические разрушения гор. Портнягин, который всё время жаловался на одышку и влияние высот, задумал сегодня совершить весь переход пешком, несмотря на сильно пересечённую и гористую местность, и благополучно совершил этот рискованный эксперимент, доказавший его железное здоровье.

Вспоминается инцидент, который мог бы кончиться довольно печально. Как-то Портнягин сильно отстал, что вызвало большое беспокойство Н.К. Р. и Е.И. Навстречу ему, назад, были посланы из лагеря тибетцы с запиской, так как Портнягин по-тибетски не понимает. В этой записке было указано, что туземцы проведут его кратчайшим путём в лагерь. Гонцы отправились и через некоторое время, уже в темноте, вернулись с Портнягиным. И вот что произошло. Портнягин ехал в скалах на своей усталой лошади, как вдруг ему преградили дорогу два туземца, размахивающие обнажёнными мечами.
Нападение... и Портнягин выхватил револьвер, приготовляясь стрелять... но к счастью заметил в руках одного из тибетцев бумагу... иначе могло бы произойти непоправимое.

Вечером Н.К. Р. заходит ко мне в палатку и, поговорив, с улыбкой добавляет: 'Значит, скоро расстанемся'. Но где? И когда?

22.III.
Местность Доринг. Тёплые тона оранжевого рассвета окрашивают светлеющий восток. Понемногу ярко озаряются вершины, и из-за гор восходит солнце. Сильный холодный ветер пронизывает насквозь.
Температура -15° С. Мы идём, как говорит проводник, по большому караванному тракту на Ладак. Но не видно ни караванов, ни самой дороги. По этому пути бежал Таши-Лама, учитывая вероломный характер своего светского соправителя. Идём долинами, разделёнными высокими перевалами параллельных горных хребтов. Временами ветер стихает, греет солнце и становится совсем тепло. Горные пейзажи здесь очень красивы, и их красота дополняется удивительными сочетаниями цветов неба, гор и низин. Особенно обращает на себя внимание гора тёмно-лилового тона с белой шапкой снега. Природа создала из неё подобие двух стоящих одна за другой пирамид правильных форм и грандиозных размеров. На плоскогорье, на которое мы поднимаемся, собаки преследуют стадо диких коз, которое легко уходит от них. Спускаемся в долину и разбиваем лагерь на краю замёрзшего болота. Эта местность называется 'Доринг', то есть 'длинный камень' в переводе с тибетского языка. И действительно, в связи с названием местности мы заметили по пути какие-то высокие стоячие камни.
Надо думать, говорит Н.К. Р., что в этом есть что-то интересное. Названия местности обычно идут из очень далёкого прошлого, и отмечают ими нечто необыкновенное. И действительно, так и оказалось... По дороге к лагерю замечаем целое городище стоячих камней. Устроившись и пообедав, предпринимаем с Н.К.Р., доктором и Ю.Н. экспедицию к интересному нам месту, находящемуся на километр за нашей стоянкой, и находим первую встреченную нами в Тибете археологическую ценность. Это или древнее погребение, или святилище какого-то, теперь не существующего в Тибете культа. Всё комбинировано из вросших за целые века в землю камней и, как бы, представляет из себя три обособленные пространства. Первое вырисовано камнями как бы в виде квадратного помещения по десяти шагов в стороне. Из этого помещения ведёт коридор шага в три ширины и шагов 20 в длину, обращающийся в усечённый конус и опять суживающийся в короткий проход шагов в 5, ведущий во второе помещение, продолговатое, при той же ширине второе длиннее первого, с выложенным в нём камнями сложным лабиринтом, служившим, вероятно, для ритуальных хождений. В нём двенадцать рядов ребром стоящих камней. Третье помещение святилища - круг, также ограниченный камнями и выложенный плоскими плитами известняка. В нём стоят дольмены, причём средний, самый высокий из трёх, стоящих в ряд, слегка моделирован в человеческую грубую фигуру. Возможно, говорит Н.К. Р., что это сооружение восходит к каким-то друидическим временам и относится не более и не менее как к культу солнечного посвящения. К сожалению, никаких раскопок, которые дали бы ценнейшие данные, произвести нельзя ввиду того, что по законам Тибета углубление в землю и всякие раскопки являются тяжким преступлением. С интересом разглядываем мы древнее святилище, и Ю.Н. снимает несколько фотографий.

Тибетцы, как удалось выяснить ещё в лагере, относятся с большим уважением к этому памятнику и приносят жертвы дольменам, что видно по тому, что три главных из них густо политы только что застывшим маслом. Мы рассматриваем с большим вниманием главный дольмен. Это гранит в рост большого человека, но узкий, со стёршимися линиями моделизации. Он весь в дырах, выщерблен ветром и, видно, очень древней постановки. Н.К. Р. указывает, что надо внимательно следить по пути, так как могут встретиться ещё и другие памятники. По дороге назад Н.К. Р. говорит нам о друидических посвящениях, так мало известных официальной науке и связанных с культом солнца, гораздо более глубоким, нежели это обычно думают.

Между прочим, касаюсь вопроса о посещении нами Лхасы, которая от нас так близко, и войти в которую не представило бы особой трудности... И ставлю вопрос, желательно ли побывать там или Лхаса вообще не входит в план нашего движения. И Н.К. Р. говорит так: 'Вы же сами знаете, что Лхаса ничего из себя не представляет, кроме свалки нечистот в прямом и, особенно, переносном смысле, и должна быть очищена даже по тибетскому пророчеству. Ведь всё, что нас наполняет и влечёт, - находится далеко за пределами Лхасы, и те Лики, к которым мы обращаемся, никогда Лхасы не посещали'.

В палатке я тщательно перерисовываю сделанный мною набросок святилища. И думается, как мало знаем мы, не имея возможности углубиться в прошлое или раскрыть недра земли. Кто знает, что находится на глубине каких-нибудь пары футов под памятником, который мы только что осмотрели. Сколько тайн окружает нас. И вспоминается странная подробность нашего путешествия. Во время ночных дежурств, когда весь лагерь погружался в сон, а мы стояли среди пустынь, - в палатке Н.К. Р. зажигался свет и кроме его голоса и Е.И. слышался ещё один, третий голос, тембром ниже голоса Н.К. Р. Но чей это был голос и кто третий мог быть в палатке - я так никогда и не узнал...

23.III.
Сегодня ночью было тепло. Утром ветер много мягче, нежели в прошлые дни. Ясно - всё идёт к весне, к теплу. Идём ущельем, взбираемся на увалы.
Кругом горы. Оригинально песчаное поле, усеянное красно-фиолетовыми камнями. В кажущемся разнообразии пейзажа всё же чувствуется что-то приевшееся и наскучившее. Ведь таков весь Тибет, который мы прошли. Та же мало меняющаяся расцветка, те же спуски, подъёмы и горы. Впрочем, природа начинает понемногу раздвигать кулисы своей сцены. Она становится всё грандиознее... Чувствуется близость Гималаев. Воздух довольно тёплый, и ручьи раскрепощены ото льда. В горах пасётся большое стадо диких коз. Входим в узкий каменистый коридор и постепенно снижаемся в три долины, расположенные одна под другой. Окружающие горы в причудливых формах то человеческих фигур, то каких-то животных, вздыбившихся на прыжке, и, наконец, одна скала в образе каменного чудовища, грустно опёршегося на свою руку. Даже трещиной намечены уста в печальной складке... Дальше опять встречаем мольбище. Квадрат, выложенный камнями, и на нём три моделированных дольмена. Подъезжаю и вижу, что и они обильно смазаны маслом. Тибет, и притом Центральный, ковчег буддизма, и в то же время - камни-идолы (в народном понимании, конечно), которым приносятся жертвы. Это что-то дико несуразное...

Издали видны разбитые палатки и чёрная куча народа, очевидно, поджидающая нас. Останавливаемся около них, под склоном горы, покрытой громадными глыбами сползавших когда-то с ледниками камней. Некоторые камни точно отшлифованы. С любопытством встречают нас туземцы. Здесь одеяния опять несколько иные. Подкафтанья у мужчин ярче, встречаются красные, что в связи с наброшенной на одно плечо шубой очень эффектно.
Женщины в особенных головных уборах, очень напоминающих старорусские кокошники. Околыши покрыты нанизанными на них сплошь белыми раковинами, а тульи с дном, выложенным серебряными монетами на тёмно-красной основе. Как попали сюда эти формы головных уборов, такие близкие к новгородской старине, - прямо непонятно. Опускающиеся на спины женщин полотенце-образные покрывала, унизанные кораллами, бирюзой и серебром, тоже превратились из чёрных в цветные. Мечей видно меньше, но зато у каждого из мужчин праща. Общая же особенность всех тибетских племён - грязь выражена здесь ещё сильнее, чем где-либо. В самом нашем лагере двойное мегалитическое погребение. Интересно, куда может оно вести, к каким археологическим открытиям? Здесь есть всё, говорит Н.К. Р., от неолитических находок до готских фибул и сколков с их мечей, что никогда ещё не было отмечено путешественниками по Тибету. Как жаль, что вследствие религиозного суеверия тибетцев, во избежание гнева богов не трогающих недра земли, - нельзя произвести раскопки, которые открыли бы тайны дотибетских древностей.

Здесь нищета так велика, что невозможно достать ни молока, ни баранов, ни ячменя или других продуктов. Удосужился ли когда-нибудь Далай-Лама, говорит Н.К. Р., приехать посмотреть, как живут его подданные, или, согласно своему высокопарному титулу 'Океан знаний', он не нуждается в этом и предпочитает сидеть у себя в Норбулинке (маленький дворец, построенный в виде европейской виллы) и питаться милостыней наивных богомольцев.

24.III.
Местность Ратри. Сегодня особенный по красочности рассвет. Оранжевое зарево на фоне голубого неба, обложенного серо-жемчужными тучами. Сворачиваем лагерь в окружении любопытных туземцев, которые с интересом помогают нам в работах.

Удаётся поблизости рассмотреть головные уборы женщин, которые вчера, кокетливо хохоча, не давали к себе подойти близко. Если бы они знали, что в нашем представлении далеко не ушли от макбетовских ведьм. Сегодня женщины так заняты созерцанием кухонных приготовлений, что совсем не замечают, как мы с доктором подходим к ним сзади. Интересна серебряная орнаментировка на тульях, и очень уже странно видеть под кокошниками, 'вместо красивых лиц, которые часто бывают у русских крестьянок', страшные физиономии тибетянок, обильно вымазанные кровью и салом. В толпе гуляет какой-то тип с совершенно закрытым всклокоченными чёрными космами спутанных волос лицом и в одном плаще - это персонаж уже совершенно из времён каменного века.

Лагерь сложен, лошади оседланы, и мы стоим, ожидая, пока подойдёт проводник. Какой-то тип производит вокруг нашей группы точно колдовскую операцию. Он описывает круги вокруг нас, бормоча себе что-то под нос, потом подаёт Е.И. хадак. Ему дают мелочи... но он отдаёт её окружающим.
Для тибетца - это невероятно, и Ю.Н. спрашивает, кто это такой, - оказывается, помешанный. Тот продолжает что-то бормотать и в довершение вынимает меч. Помахивая им, он ещё раз обходит круг и удаляется.

Мы садимся и трогаемся в путь, провожаемые некоторое время всей толпой. Потом проходим через три связанные горами долины. В первой расположено большое солёное озеро Гоманг-Цзо. В нежных акварельных тонах пейзаж, и по горам скользят, расходясь, остатки ночных туманов.
Понемногу небо очищается от облаков, и проглядывает солнце, в лучах которого рождается целая симфония красок. Горы точно в бархатистых складках, дали мягко дымчатые, и в них лиловеют контуры гор. Переходим шумящий горный поток. Течение сильное и поток широк, а воды только до колена лошади, и кажется, что скользят берега и сам куда-то уносишься с ними в одном движении, а воды стоят, и течения нет.

Н.К. Р. обращает внимание на заткнутый в шапке проводника наконечник стрелы. Опять чувствуется, говорит он, что-то связанное с переселением народов... мечи, фибулы, стрелы. Всё это капли в какую-то чашу доказательств. Тот крест, который мы привыкли относить только к христианству, есть и в буддизме в виде знака Акдорже; через глубины веков проходит этот символ к друидам и, запечатлённый на глифах древнего Египта, - приводит к первоначальному знаку огня-жизни в свастике арийцев.
Через эти неоспоримые вещи мы полагаем, что тот, кто назвал нам племена, или, вернее, народы готлов и атлов, знал, что они, вытесненные в своём первоначальном виде движением ледников, следы которых мы всюду здесь видим, - стали готами, прошедшими из Тибета на Алтай и оттуда краем южно-русских степей на Европу, и аланами, задержавшимися у Кавказа.
Такой прогноз ставит Н.К.Р. и вызывает им оживлённый обмен мыслями.
Потом Н.К.Р. переходит к преданиям о солнечном культе и рассказывает данные о нём, которые ему удалось собрать.

На дороге встречаются туземцы и среди них женщины в головных уборах. Е.И. зорко усматривает еле заметную бляшку на одном из них. Так же зорко усматривала она на раскопках предметы каменного века, как мне рассказывали об этом участники работ Н.К.Р., археологи... Беспрерывно по 12 часов в день шли эти работы, и даже рабочие, смотря на труд Е.И., говорили: 'Теперь мы скажем нашим жёнам, как баре умеют работать'.

Издали появляется в горах чёрная точка. Всё ближе, и вырисовывается всадник. Это гонец, который посылался из Намру в Шендза.

На ружейных сошках укреплён флаг. Гонец слезает с коня и, почтительно держа в руках шапку, подходит к Ю.Н. Всё в порядке, яки согнаны и власти дожидаются нашего прибытия. До Шендза три перехода. Гонца награждают, и он с пожеланиями счастливого пути покидает нас. Н.К.Р. указывает на неправильность названия проходимого нами района - скотоводческий, как это утверждает в своей книге Кюнер. Здесь нет пастбищ, а есть только сотни километров, усеянных галькой и камнями. Ни яков, ни овец, ни масла, ни молока... Дикое население влачит нищенское существование. 'Впрочем, дикари - не эти несчастные, - замечает Н.К.Р., - а те, которые восседают в дзонгах, одетые в шёлковые халаты и с драгоценными камнями в шиньонах своих причёсок'. Начинается снежная пурга, в которой мы и становимся лагерем.

25.III.
Сегодняшний день знаменуется двумя интересными приобретениями, и Н.К.Р. называет его 'днём креста и орла'. Крест - любопытный охранительный знак, который выткан на переносье лошадиной узды ещё при её выработке и как бы стоящий над переносьем. Значит, и здесь сохранился знак креста от каких-то отдалённых эпох и, по преданиям, имеет какую-то таинственную силу. Наша находка есть лишнее доказательство вчерашних слов Н.К.Р. Одна из таких уздечек покупается для нью-йоркского Музея.
Таким образом крест - в стране ламаизма. Вторая интересная вещь - металлический круг с грубо стилизованным двуглавым орлом, замеченный среди других украшений на женском головном уборе. Н.К. Р. считает эту, по-видимому, старую вещь несомненно связанной со временами готлов и переселением народов. С большими трудами удалось убедить женщину продать украшение. Е.И. хотела приобрести и целый головной убор - но это оказалось невозможным. Кокошники передаются из поколений в поколения и являются как бы семейными реликвиями, передаваемыми от матери к дочери.

Сегодня прошли опять несколько мольбищ. Переход из-за ветра очень неприятен. Идём долиной между горами с фантастическими очертаниями скал. То - точно развалины замков, то будто верки каких-то гигантских крепостей. Освещение солнца даёт комбинации сепии с лиловыми тенями в горах и жёлто-зелёным ковром травы на равнине. Около гор на берегу реки хороший дом, окружённый каменными стенами. Это дом старшины, похожий больше на маленький форт, нежели на мирное жилище.

'И точно какой-то смотр, наше шествие через страну', - говорит Н.К. Р. Мы смотрим с ним на вереницу наших всадников и на идущие вдали транспорты, медленно движущиеся среди острых скалистых гряд отрогов Трансгималаев. И чувствуется, что мы не случайные проезжие, не обычные путешественники, но каждый момент совершается что-то большое и создаётся суждение, нужное для будущего.

26.III.
Около лагеря находим кусок окаменевшего ила с застывшими в нём раковинами. Местность здесь покатая к югу, и высота нагорья около 14.000 футов. Можно предположить, судя по находке, что много тысяч лет тому назад плоскогорье Тибета поднялось из волн океана при очередном катаклизме. Какие грандиозные перемены и изменения меняли лицо нашей маленькой планеты. И мне вспомнилась надпись, которую когда-то сделал на своём портрете Н.К.Р.: 'Из древних чудесных камней сложите ступени грядущего'. Так и в этом аналогия. Строительство природы с переменами в ней и строительство духа, оба основанные на данных прошлого. Я напомнил эту надпись Н.К.Р. 'Конечно, прошлое является аккомпанементом к симфонии будущего, но следует быть осторожным, чтобы не окунуться в ветхость', - отвечает он.

Идём прямо на юг. Прекрасны горы в жёлтых, зеленоватых и дымчатых тонах, переходящих в тёмно-лиловые. Появляются большие стада яков и баранов, а вдали нет-нет мелькнёт стайка диких коз. Проходим тёмно-зелёные горы с бархатистыми складками. Одни в виде громадных холмов, другие - скалистые, с глубокими обрывами и наклонёнными над долиной утёсами. Поразительны эффекты освещения, такие характерные в Азии и точно созданные для театральных декораций... Навстречу нам из-под толстого льда выбивается полноводная река и опять уходит в прозрачный ледяной туннель, дающий бледное зеленоватое освещение, переходящее в темноту... Весь переход надоедает ветер. Конечно, это уже не те страшные вихри, которые делали подчас климат невыносимым... но всё же в нём удовольствия мало.

Около реки разбиваем лагерь. Примером лжи тибетцев и их преувеличений можно указать, что о реке, перейдённой нами по стремя, уже два дня встречавшиеся туземцы рассказывали самые страшные вещи, а на поверку оказалось, что всё это ложь. По словам доньера, мы свободно можем уже завтра быть в дэонге, но местные старшины хотят почему-то растянуть наше движение на новых два дня. Рассказываются небывалые вещи о трудности пути, о том, что на перевале стоит замёрзший караван... Ни дня не могут тибетцы обойтись без этой скаредной лжи, которая наполняет всю их жизнь. 'Только тогда вы не испортите себе настроения, если сразу не поверите словам тибетцев', - говорит Н.К.Р.

27.III.
Идём по феерической местности. Красивые очертания гор, самые неожиданные комбинации света и тени, а главное - эффекты красок поразительны. То точно накинутые на склоны гор старинные гобелены, во всей неприкосновенности их смягчённых временем нюансов, то самые смелые сочетания красок, которые только могут найтись на палитре великого художника - природы. Красивы и скалы, дикие, своеобразные, чаще всего костяки осыпавшихся в далёкие от нас времена гор.

Долина с небольшим замёрзшим озером. Поток, вливавшийся в него с каменных террас, теперь застыл во льду. Впервые идём по тропинкам, вьющимся по склонам холмов, с убранными по бокам камнями. Это караванная дорога. За всё время пути от Намру мы встретили один караван и одного всадника, который, впрочем, оказался нашим собственным гонцом.
Ветер к 12 часам дня становится очень сильным и превращается в бешеный ураган, в котором мы с большим трудом ставим лагерь. Обычный южный ветер с Гималаев сменяется северным. Завтра предполагается приход в дзонг Шендза. Выясняется, что река, которую мы сегодня прошли, называется 'рекой свастики'. Ветер несносен. Он несёт облака пыли и песка.

Стоим лагерем около озера, невдалеке от аила. Женщины носят здесь свои шубы подхваченными гораздо короче, почти до колен, а головные уборы их изменились и стали похожими на шотландские фуражки, как их там носят пастухи, - но только не мягкие, а твёрдые, с острыми краями широкой тульи.
Завтра в Шендза надеемся найти паспорт из Лхасы, который правительство могло уже десять раз прислать нам. И что же должен представлять из себя Далай-Лама, приказы которого так медлительно исполняются.

Н.К.Р. указывает, какая роскошь идти по бесконечной картинной галерее природы, полной её мастерством, таким великим и захватывающим. И видно, как досадно Н.К.Р., что из-за глупости тибетцев нельзя запечатлеть тут же видимые им красоты. Каждый невинный этюд был бы признан съёмкой карты, чего страшно боятся как китайцы, так и тибетцы, - и мог бы помешать нашему продвижению на Сага-Дзонг, и так уже добытому с невероятным трудом.

Вечер закончился позорным наказанием Каду, загрызшим барана. Привязанный к своей жертве - он провёл всю ночь на дворе вместо тёплого ковра в палатке Ю.Н.

28.III.
Шендза-Дзонг, Восходящее солнце золотит вершины гор, среди которых в маленькой котловине стоит наш лагерь. Свёрнуты палатки, нагружены яки, и мы садимся на лошадей. Выходим без ветра, в полной тишине. Нельзя вдоволь налюбоваться красотой гор, их красками и бархатистостью склонов. В одном месте причудливая скала венчает вершину, будто развалины небольшого рыцарского замка, как они бывают на Рейне. Идём неглубокими песками, частью галькой. Нет ветра, который спирает дыхание, леденит руки и свистит в ушах. Лошадям легко идти. Мы едем с Е.И., Н.К.Р. и я, - и она рассказывает нам о своих впечатлениях от Венеции. Картина за картиной встают перед слушателями в образном и красивом рассказе Е.И.

В двадцати шагах от нас с треском крыльев вспархивает стадо горных курочек, поднятых собаками. Полого поднимаемся на высокий перевал, на котором нам, согласно словам тибетцев, следовало бы увидеть страшное зрелище мёртвого каравана, стоящего во льдах. Снега нет, тепло, а прямо перед нами поднимается большая гора со снежной вершиной. Это - Джекан.

Внизу прекрасный вид: река, а за ней широкая долина, на горизонте которой протянулась горная цепь в лиловой дымке. На западе голубое Чаринг-Цзо, уже с проталинами. На середине равнины скучился своими мазанками Шендза. Спуск очень крутой, и приходится вести лошадей на поводу. Это один из самых трудных спусков последнего времени пути. Сходим в равнину. Маленькая лошадка, на которой я еду, отстав, рвётся к остальным лошадям и, закусив железо, понесла. Идёт опасная скачка по кочкам и замёрзшим лужам, пока я, наконец, не скручиваю упорную тибетянку.

Переходим реку, которой нас опять совершенно неосновательно пугали, и входим в посёлок. Такая же грязь и беспросветная безысходность, как в Нагчу и Намру, - только меньше собак. Становимся на лужке за дзонгом, обнесённым невысокой стеной одноэтажным зданием, от которого нас отделяет ручей в глубоких берегах. Вся администрация уехала в Лхасу на новогодние торжества в Потале. Нам приготовлено помещение в дзонге, но какой смысл терять лишний день жизни в палатке, на свежем воздухе!

Доньер сообщает, что из Лхасы получены для нас паспорт и бумага с распоряжением отправить экспедицию прямо на юг, без всяких ограничений.
Мы идём отсюда в направлении на Харцзе-Дзонг. Совершенно не лишено основания предположение, что паспорт догнал нас из Намру, скрытый во время нашего пребывания там губернатором. Характерная подробность, что очень трудно узнать имя любого тибетского должностного лица, сообщаемое в редких случаях и с большим неудовольствием... Дорога наша лежит через внутренний Тибет и теми путями, которыми не шёл ещё ни один европеец.

Население Шендза ничем не отличается от населения других дзонгов и так же убого, как везде. Здесь головные уборы женщин уже совершенно оригинальны. Они похожи на ажурные треуголки наполеоновских маршалов и состоят из деревянных основ, увешанных разными украшениями. У мужчин кафтаны оторочены леопардовым мехом.

Длинными рядами стоят на верёвках приготовленные яки, а невдалеке пасётся табун, из которого мы выбираем себе лошадей. Тибетская лошадь ростом вроде среднего пони, но крепка, вынослива и привычна ходить в горах. Европейцев она почти к себе не подпускает, и самая трудная задача на неё сесть. Раз в седле - задача решена... По статьям лошади Центрального Тибета гораздо лучше, чем на севере Тибета, и монгольских, исключая тех, которых пришлось видеть на Цайдаме. После обеда идём на прогулку в посёлок. Мазанки, бедный монастырь и ни одной лавки. И это значительный пункт на Непальской дороге, отмеченный кружком города на всех картах...

29.III.
Происходит размен долларов. Население считает полновесный китайский доллар равноценным индийской рупии того же достоинства серебра, но в три раза меньшей. Наивность или мошенничество. А менять надо для платы за нанятых, правда, уже по казённой цене, животных. И тут обрисовывается коммерческая жилка губернатора Намру. Появляется наш доньер с двумя мешками шо, которые на всякий случай были переданы ему тибетским сановником... если бы представился случай произвести банковскую операцию размена... Конечно, приходится отдать доллар по 18 шо, дав губернатору заработать по два шо на долларе. Здесь предлагалось только 14. Но зато появление доньера с шо произвело на готовившихся сорвать с нас серьёзный куш дельцов Шендза впечатление разорвавшейся бомбы.

Выходим поздно. Ночью над лагерем пронёсся ураган, а с утра дует ветер, и куда ни повернёшься - всё кажется, что он прямо в лицо. Нет ничего противнее этого ветра. Направляемся к озеру Чаринг-Цзо. Оно очень длинно, километров 25, и около 10-ти в ширину. Тёмно-синее, оно очень красиво, окаймлённое красными горами, с опрокинутой над ним чашей голубого безоблачного неба. Горы меняют краски с песочно-жёлтого тона берега до тёмно-красного, переходящего в лиловый - вершин. Навстречу едет тибетец, и его шапка с опущенными ушами напоминает азиатский шлем времён Чингиз-хана. Проходим реку со струящейся поверх льда водой, всходим на склон горы, и с него открывается новый вид на озеро, с поверхности которого частью сошёл покров льда, и серебрится на солнце тёмно-синяя вода.

Иссиня-чёрная, она переходит в тёмно-бирюзовый и фиолетовый тон на мелях. Чуть волнуется вода в ветерке, и белые барашки бегут по её поверхности на песчаный берег. Туземцы говорят, что в озере Чаринг-Цзо живут круглые животные с распростёртыми лапами. Возможно, что это пресноводные черепахи. Поднимаемся над озером по скалистому карнизу.

Если бы не ветер, от которого шатается стоящий человек, а лошадь с трудом идёт, то наслаждение от красоты пейзажа, мягкости и нежности тонов и необычайной прелести озера - было бы полное. Но теперь это всё оцениваешь как-то меньше.

Ставим лагерь при шторме, который усиливается и превращается в ураган. Издали противно кричат турпаны. Мою палатку кренит, вырывает гвозди, и ветер, подбившись под брезентовый пол, приподнимает его вместе с кроватью, на которой я сижу, записывая свой путевой журнал, и я падаю, а полотнище палатки прикрывает меня. С трудом поднимают её люди и спешат к другим, которые в таком же состоянии аварии. Туземцы утверждают, что эти вихри продолжаются до июля, после которого наступает время дождей.

30.III.
Встаю очень рано. В мерцающем свете луны спит лагерь. В темноте тонут коновязи, на которых около полутора сотен яков; наши верблюды лежат кучкой, а дальше видны неверные силуэты пасущихся мулов и лошадей.
Около яков расположились кучками туземцы. Зрелище нашего расположения - довольно внушительное. Облака ползут по земле у подножия гор, а в отдалении чернеется поверхность озера. Часть неба без туч и сверкает звёздами. На рассвете просыпается лагерь. Наш 'great fleet' ушёл до рассвета, чтобы пройти опасный карниз, не мешая нам. На помощь при прохождении его посланы из соседнего аила туземцы. Лагерь свёрнут, и мы идём к горам, на крутой подъём. Окрестные горы в зеленоватых тонах гармонично сливаются с песками, по которым мы идём. Озеро от нас закрыто, и только в одном месте между двумя скалами открывается вид на его бухту; чернеют вдали тёмно-синие горы, убранные белыми мантиями снега, точно рыцари в орденских плащах... Потом поворачиваем в долину и по круче карниза проходим небольшое, уже вскрывшееся озеро. Издали поверхность его совершенно чёрная. Окаймляющие горы фиолетово-малиновых тонов, а небо над ними нежно-голубое. Вблизи поверхность озера, благодаря окраске дна, меняет свой чёрный цвет на тёмно-синий, бутылочно-оливковый и ярко-малиновый. Но вот рябь подёргивает воду, и она вся делается иссиня-зелёной. Точно какая-то занавесь задёрнулась...
Сочетание тонов воды, гор и неба - прекрасно. Ветер опять усиливается, но он уже не такой ледяной, как в прошлые дни.

После пяти часов пути - приходим к аилу. Вокруг пасутся очень недурные лошади. Впервые вхожу в туземную чёрную палатку. Ячья шерсть, из которой она сделана, правда, просвечивает, - но, несмотря на порывы ветра снаружи, палатка вполне предохраняет от него. Наверху, во всю длину палатки, отверстие, в которое выходит сизый аргальный дым костра, разложенного посередине и обложенного несколькими камнями в виде примитивного очага. Разгорается костёр, и даже становится жарко, но от едкого дыма никуда не спрячешься.

Н.К.Р. говорит: 'Окошко духа в человеке обычно затуманивается, а потом и совсем закрывается наркотиками, алкоголем и табаком'.

31.III.
Ночью сравнительно тихо. Встаём при безветрии, но как только выступаем, начинается вихрь, который методично, не ослабляясь ни на секунду, преследует нас целый день. Совершенно неправильно наблюдение некоторых путешественников, что на Чантанге ветер стихает в весенние месяцы к часу дня... Он дует здесь и ночью и днём, за малыми исключениями. Моя лошадь временами останавливается, не будучи в состоянии идти против ветра, и жалобно ржёт... Идём по узким коридорам между скал, выходя временами на карнизы. На спусках некоторые лошади, в том числе Н.К.Р. и Е.И., падают. Лошадь Портнягина понесла его, и нога осталась в стремени при падении. Бывшие вблизи туземцы успели схватить болтавшийся повод и тем предотвратили несчастье. Несмотря на то что градусник показывает днём до +10° С, - тепло только на самом солнце, и в палатках приходится оставаться в шубах, то есть в том платье, в котором мы не мёрзли в -25° С зимой. Проходим по широкой долине и поднимаемся на горные кручи. На ближнее озеро спускается стая диких уток. В пейзажах долин преобладают зеленовато-жёлтые тона прошлогодней высохшей и короткой травы. Горы по-прежнему - в красоте всевозможных оттенков, от светло-жёлтого до тёмно-пурпурного. Е.И. замечает, как особенно безобразны, при всей этой чистой красоте природы, тёмные пятна в далях - обычно грязные, чёрные места прежних туземных стоянок. Грязь и чёрный цвет неразрывно связаны с тибетцем.

Проводник, ведущий нас сегодня, тоже в шапке, подобной шлему. Белая, с синими ушами, опущенными вниз, точно кольчужная сетка.

Наконец, после тяжёлого перехода становимся лагерем. Ветер действует на нервы. Треплет и качает палатку, воет, свистит, а чуть порыв его сильнее, так вырывает гвозди и валит наши шатры. Узнаём от местных старшин, что Фильхнер здесь уже не проходил, а был отправлен правительством по более северной дороге, и что до Ладака ему придётся идти не меньше 6-ти месяцев. Сегодня также выяснилось, что мы не получили маршрут Тенгри-Нур - район Лхасы - Гиангцзе исключительно потому, что Н.К.Р. на этом пути совершенно не настаивал. И надо полагать, что этот прямой путь был бы довольно тревожен и мог бы быть и опасен. Невольно вспоминается эпизод британской экспедиции 1904 года, когда в самый лагерь англичан, тщательно охраняемый воинскими караулами, - всё же проник фанатик-лама и зарубил двух офицеров.

В лагерь приходит туземец. На нём белая шапка с опущенными ушами и красным шариком из коралла наверху. По рисунку она очень напоминает шлем римского легионера. Костюм туземца - чёрный кафтан и красные сапоги... сочетание цветов его наряда очень красиво. Вот уже целый год, как наши глаза отдыхают на живописных национальных костюмах народов центральной Азии и гармонии цветов, в которой азиаты, несомненно, умеют разбираться. Отвратительно будет опять увидеть 'тройки', пиджаки и жокейки европейских низших классов. Да и хорошо носимый европейский костюм мало радует глаз. Вечером Н.К.Р. замечает, что красота и её понимание есть первое условие для движения вверх по лестнице духа.
Интересны подробности паспорта, присланного нам из Лхасы.
Правительство, возглавляемое Далай-Ламой, никак не хочет признать в Н.К.Р. - Посла Западных буддистов и цитирует его как Великого посла, почему-то, американского парламента. В одном из пунктов этого паспорта указано, что охота нам строго воспрещается. Неужели такой пункт уместен, если даже хорчичаб в своём письме в Лхасу отметил, что нами не убито ни одно дикое животное, а ведёт экспедицию Н.К.Р., который, вероятно, знает заветы Благословенного не хуже, если не лучше 'рябого монаха', как тут в насмешку называют жёлтого папу. Совершенно не упоминая в паспорте Посольство Западных буддистов, этим самым, говорит Н.К.Р., Далай-Лама принимает на себя ответственность за отделение ламаизма от буддизма и разделение последнего, вопреки заветам Благословенного. Время покажет, где будет истина Учения Будды, - на Востоке или на Западе.

Несмотря на многоречивость охранной грамоты лхасского правительства, мы сохраняем в полной готовности наше боевое оружие, наличие которого здесь более, нежели необходимо. Не далее как вчера мимо нас прошёл правительственный караван, окружённый конвойными с ружьями, на сошках которых хлопали в ветре разноцветные флажки. При караване вели двух разбойников, закованных в цепи. Они ограбили и убили на большой дороге путешественников. Оказывается, тибетцы совсем не так безобидны и миролюбивы, как это представлялось. Смотря исподлобья, прошли мимо нас преступники. Лица их злобны и мрачны, шубы в жалких лохмотьях, и в такт их шагов позванивали цепи...

Вечером после ужина слышим пение под аккомпанемент какого-то струнного инструмента. Муж, жена и маленькая дочка. Тибетец играет на инструменте, похожем на китайскую гитару со смычком. Мать и дочь притоптывают и приплясывают, подпевая. Это жалкое зрелище, и в нём нет ни красоты, ни грации. Девочке дают хорошее вознаграждение, и все трое благодарят Е.И. новой песней и новым подплясыванием под аккомпанемент гитары. Вся музыка тибетцев - испорченный китайский примитив.

1.IV.
Выходим рано, так как предстоит двойной переход, с переменой яков посередине пути. Погода сносная и ветер невелик. Идём долиной между гор. Изредка по сторонам виднеются небольшие озёра; пейзажи всё те же.
Интересна гора в тигровой расцветке - в перпендикулярных земле полосах, жёлтых и чёрных. С утра голубоватая дымка, в которую уходят дальние горы. Проходим могучий хребет, параллельный Трансгималаям и не отмеченный ни на одной карте. Поражают эти неточности карт. Н.К.Р. отмечает, что самые безответственные и свободолюбивые люди - картографы и что ответственность за точность созданных ими карт должна была бы быть сильно повышена.

На полпути меняем лошадей и яков. У аила все приготовлено, что совсем непохоже на обычай тибетцев. Быстро пересёдлываются лошади, и мы идём дальше. Яки перегружаются под наблюдением Портнягина, и скоро мы видим их чёрные точки, пришедшие в движение. В палатке доньеры угостили меня чаем, подболтанным белоснежным овечьим маслом и цзампой. Получился наваристый суп-пюре, который утолил голод и сразу согрел. По пути встречаем стада диких коз и горных курочек.

После почти восьмичасового пути мы подходим к установленным для нашей встречи палаткам с горящими кострами и кипящей водой.

Вечером поразительно красивый закат. Гряды облаков образуют завесу, окрашенную ярко-персиковым и оранжевым отсветом, а на этом фоне вырисовываются одними силуэтами тёмно-лиловые цепи гор.

Н.К.Р. при расстановке палаток обратил моё внимание на то, что у одного туземца висели на поясе чётки, завершённые крестом, самым настоящим католическим крестом, как он бывает на чётках в монашеских орденах Запада. Какой значительной темой исследования, говорит Н.К. Р., могло бы быть изображение креста в буддийской жизни.

2.IV.
Выступаем с зарёй и проходим мимо озера Пуг-На-Цзо. Оно в серебристо-дымчатом освещении, окаймлённое, точно рамой, светло-жёлтыми песками. Над ним полнеба заволокло грозными свинцовыми тучами. С одной стороны - приветная лазурь и тёплое, сверкающее лучами солнце утра, а с другой - горы, уже затянутые туманами белой пелены, в которой танцуют и кружатся снежинки; начинается снег пополам с дождём. Сразу пахнуло холодом, завыл ветер и вокруг потемнело. Горы дымятся туманами, и по их скатам ползут облака. Точно иглами, нестерпимо колет лицо. Морды лошадей заиндевели, и с них свисли ледяные сосульки. Идём красивой долиной, поворачивающей на юг. Справа и слева высокие горы с пологими скатами. Только в одном месте скат обрывается головокружительным отвесом, завершающимся у самого основания гор причудливыми чёрно-зелёными скалами. Ветер ни на секунду не унимается, всюду клубятся туманы безнадёжно испорченной погоды.

И мы говорим с Н.К.Р. о том, что, проходя суровый Тибет в апреле, мы пропускаем в его снежных бурях весну с её теплом, клейкими листочками и запахом земли. Тем возрождением жизни, которое люди инстинктивно так чувствуют. Впрочем, Н.К.Р. больше любит холод и предпочитает чистый воздух высот Тибета всему другому. Он говорит, что оккультная работа должна всегда делаться в чистом воздухе и в холоде.

Около полудня подходим к аилу, где, как и вчера, мы сменяем животных в середине пути. Через полчаса идём дальше. Опять ветер, опять ледяной дождь со снегом после нескольких минут тепла в шерстяной палатке около раскалённых камней очага и чашки масляного чая. Проходим долину с чуть намеченными среди туманов стадами баранов и яков - и поднимаемся на крутой длинный перевал Пан-Чан-Ла, по надписи на карте находящийся на значительной высоте. С трудом поднимаются на него лошади, по временам останавливаясь и тяжело водя боками. Н.К.Р. обращает внимание на то, что наполовину снятая временем гора, через которую и пролегает перевал, - находится в периоде полного геологического разложения.

Наверху - точно все ветры сорвались как собаки с цепей. Но всё же мы ведём с Н.К.Р. беседу, несмотря на то что постоянно приходится переспрашивать, так как из-за ветра временами почти ничего не слышно.
Н.К.Р. говорит о древних танках, на которых изображается белый Будда, Будда белой расы, один из уже бывших на земле. И хотя имени Его не зафиксировано, но всем должно быть ясно - кто этот Будда.

Наконец, перевал за нами. Дальше спускаемся по ущелью в широкую долину с озером на горизонте. Над горами тяжёлые тучи, и в призрачно-фантастических клубах ползут по земле туманы. К концу сегодняшнего, более нежели 8-часового перехода ветер стихает и погода проясняется.
Долина желтеет пастбищами, и ароматно пахнет прошлогодняя трава. Везде рассыпано по равнине много стад. У одинокого холма стоит дом местного старшины. Озеро вдали это Нанце-Цзо, с зеркальной поверхностью уже набухшего льда. Нас ждут, разбиты палатки и есть кипяток. Последнее всегда особенно важно, так как даёт возможность немедленно выпить кружку горячего чая и сбить болтушку из цзампы. Разбив палатки, становимся на отдых после тяжёлого перехода.

Н.К.Р. говорит: 'Настанет время, когда произойдёт соединение церквей и религий. Но это соединение произойдёт не на догматах, ныне существующих в них, а на новых, которые своей значительностью покроют догматы разделяющие как второстепенные и несущественные'. 'Реальность - куриная видимость'.

3.IV.
Местность Нотам-Ген. Встаём с рассветом при довольно сильном морозе и в 8 часов, несколько позднее обыкновенного, - уходим. Поднимается солнце, и становится тепло. Погода прекрасная, и она даёт нам возможность безмятежно любоваться красотой, окружающей нас. Сегодня она по преимуществу вся в тонах и красках. Идём по широкой степи, окаймлённой со всех сторон горами и сверкающей на западе полосой озера Нанце-Цзо.
Зелёно-жёлтая степь, фиолетово-пурпурные горы и голубизна неба с продолговатыми белыми облачками. Проникновенно торжественна окружающая тишина. В ней ни шороха, ни звука. Если сочетать с красками пейзажа белизну снегов, покрывающих вершины гор, то получается удивительно гармоничная картина перехода тонов в тона, смягчённая нежностью красок далей. В степи пасутся стада диких коз и куланов, перемешанных с домашним скотом. То здесь, то там курится синий дым чёрных становищ. Проходим отдельный холм с осыпающейся одной стороной. Он очень красив. Фисташковый грунт переходит в цвет 'сомон' на одной стороне. На другой - бархатистые тёмные тени, положенные на зеленовато-бутылочный фон. Земля, небо, горы и дальняя полоса озера - всё купается в лучах яркого южного солнца. Особенно приятно, что без ветра можно говорить.

Еду с Е.И., и она говорит о великих Учителях человечества, которые всегда слышат малейший стук ищущих приблизиться к Ним. Но ворота открываются только тогда, когда ищущий приближается не во имя личного, не во имя искания одних только знаний, но уже осознавший, что работа ученика должна быть направлена во имя общего блага, во имя эволюции ближних и дальних миров всей Вселенной. Дальше Е.И. отмечает суровость Учителей и то, что наставники и учителя, прощающие и утешающие, есть худшие предатели, которые заглушают голос духа, стремящегося к искуплению и возмещению. Е.И. говорит о переносе сознания с низших планов к высшим, от земного к духовному. Дальше мы говорим о легенде, сложившейся около Жанны д"Арк, о той красоте, которая овеяла имя сожжённой по инициативе сэра Джона Тальбота маленькой пастушки, водившей французские войска к победам.
Отчасти должна она за этот романтический ореол английскому солдату, возведшему её на костер, - иначе не сложилось бы вокруг её образа такой красивой поэтической сказки - может быть, одной из красивейших сказок действительности. И если девушка мечтает в наши дни о красоте и о подвиге, то разве не предстаёт перед ней в смутных видениях образ Орлеанской героини. О многом говорим мы, и так становится грустно, когда думаешь, что так близка уже разлука с Е.И. и Н.К. Р.

Около полудня опять поднимается ветер. Он становится всё сильнее, но не доходит до обычных пределов. К 2 часам дня разбивается лагерь, и все расходятся по палаткам после скромного обеда.

Н.К.Р. говорит: 'Душа - капля. После смерти вливается она в Океан мировой жизни - Царствие Небесное. Но эта капля должна быть такой же чистой, как вся масса, иначе она не сможет с ней слиться и войти в неё'.

4.IV.
Жарко, не спится, и под утро слушаю, как начинает просыпаться лагерь. Кончок, тибетец, приставленный ко мне для услуг, приносит в палатку чай. Пора вставать. Быстро встаю и выхожу из своего шатра. Всё небо затянуто опаловыми облаками, и через туман проглядывает бледным диском встающее солнце. Все окрестности застланы испарениями, сквозь которые еле обрисовываются контуры гор. Спустя полчаса туман поднимается и вокруг нашей долины показываются обступившие её горы. Ветра нет, вокруг эта удивительная тишина, которую ощущали только бывавшие в пустынях. Ни шелеста, ни шороха, всё погружено в немую тишину. Идём через степь. Выскочит из-за кочки заяц, покажется вдали стадо куланов - и это всё.

Природа становится всё более величественной и горы грандиознее. Особенно ярки сегодня краски. Жёлто-зелёный холм, по которому скользят тени облаков, точно перегибается в нашу сторону длинной полосой обвала ярко-пурпурного цвета и остаётся позади. Одна гора, песчаная, поросшая местами травой, переливается пурпурными и оранжевыми тонами, смягчёнными бархатистой дымкой дали. Другая в тонах сепии, переходящих в нежные зелёно-жёлтые краски, опять же с бархатистыми отливами теневых гамм. Долина, по которой мы идём, с уже журчащими ручьями, окружена массивами гор. И вдруг при повороте эти горы точно расступаются по мановению волшебного жезла и перед нами открывается новое широкое пространство с отрогами далёких уже Трансгималаев, покрытых белыми шапками снега. К их подножиям тесно подошло большое озеро Дангра-юм-Цзо.

Идём уже около 7-ми часов, и я большую часть пути еду с Н.К.Р. Он говорит о перевоплощениях, забытом догмате, который некогда осмысливал христианское учение, бывшее тогда ещё цельным и неразделённым.
Осмысливал своей неопровержимостью и логичностью. Этот догмат в скором времени научно и властно войдёт в жизнь современного человечества в виде нового пути в царство духа, как новый реальный фактор всё движущей психической силы; сочетание прежних эзотерических дисциплин со вновь даваемой человечеству агни-йогой. С другой стороны, Н.К. Р. указывает на весь ужас душевного состояния тех, которые прилепились к призракам погрузившегося в небытие ветхого мира. 'Кладбище прошлого, - говорит Н.К..Р. - Зачем прозябать среди могил, когда можно жить полной прекрасной жизнью перед перспективами яркого будущего. Будущего, дали которого теряются в лучах бесконечной эволюции миров'.

Незаметно проходит путь, сокращённый беседой, и вот мы уже подошли к заготовленной стоянке. Вечер, садится солнце. Острые пики гор, до половины покрытые снегом, в фантастических тенях. Подножия мрачные, чёрные - а над самой цепью точно остановилось на ночлег облако, залёгшее у вершин. Это цепь Тарке - так называются по-тибетски северные отроги Трансгималаев.

Н.К. Р. говорит: 'Бороться, создавать и непоколебимо проводить свою идею - в этой работе создаётся облик человека'. 'Не следует отделять физический мир от духовного - они связаны, и их разъединяют по незнанию. Самая мудрая формула жизни: всегда соединение и никогда - разъединение'.

5.IV.
Тёплое утро и прекрасный рассвет. Восток уже озаряется бледным предвестием зари, а на западе ночное тёмно-синее небо и в нём полный диск бледнеющего месяца. Жемчужно-розовым светом начинают озаряться снеговые шапки тёмных скалистых гор, потускнел и спрятался за громадами хребта Тарке месяц, и синева неба переходит в нежную лазурь. И вдруг и горы, и долина, и самое небо заливаются ярким солнечным светом радостного утра.

В безветрии, в тепле двигаемся мы в путь то по мелкому золотистому песку, то по скрежещущей под копытами лошадей гальке. В песке попадаются маленькие ракушки. Идём по широкой равнине, навстречу отрогам Трансгималаев, которые в трёх разнотонных группах лежат в нескольких днях пути от нашего старого лагеря. Протянулось вдали озеро Дангра-юм-Цзо, ещё покрытое льдом.

Часа через полтора хода подходим к быстрой горной реке Тарке-Цангпо. Начинается переправа. Сначала кора льда, потом быстрый неглубокий поток, вздутый таянием снегов, и опять ледяная корка у другого берега. Смотреть в воду - точно спокойная заводь, и только берега скользят мимо и быстро убегают. Лошадей сносит течением, у многих из всадников кружится голова.
За нами переходят переправу верблюды и наш 'great fleet'. Отдыхаем в безветрии, и лошади идут бодро. После долгого времени, многих месяцев, видим заросли кустарников, сменяемых травой семейства вереска и пучками болотной щётки. Идём по зарослям, и со всех сторон выскакивают зайцы и несколько лисиц.

Еду рядом с Н.К.Р. Он говорит о духовных достижениях и о том, что под их действием претворяется внутренний мир человека. Не где-то в оторванности от земли и созерцании высших планов, а именно здесь, в обычной жизни, происходит это претворение, и обычность делается волшебной сказкой величайших душевных переживаний - ибо сознание с плоскости низшего 'я' - переходит на плоскость высшего. Каждая мысль об отрыве от ветхого мира и его предрассудков, каждое стремление в поток космической жизни, каждое стремление к осуществлению общего блага есть ступень подъёма. Но ещё большим достижением в этой области является победа над холодом, голодом и низшими эмоциями. Конечно, говорит Н.К.Р., голоса тела не могут быть убиты, но сила в том, чтобы не поддаться их желаниям, не омрачить духа настроениями, происходящими в низших этажах человеческой сущности. Необходимо волей подняться над желаниями низшего 'я' и, забыв о нём, оставаться не тревожимым низменными желаниями. И нет выше достижения, нет высшей победы над самим собой, как суметь повернуть рычаг и, закрыв двери, не допустить в сознание своих низших проявлений. И наоборот, открыть другие врата светлым прекрасным гостям из океанов мировой мысли. Каждый такой акт есть реальная ступень подъёма сознания в области высшего 'Я'.

Мы подходим к стоянке у озера. Почтительно берут наших лошадей приветливые туземцы - но надо сказать, что они очень дики. Рослые и сильные, напоминают патагонцев Южной Америки.

После обеда иду на озеро и сажусь в скалах, посвящённых богам стихий. Верхние окаймляют небольшой курган, на котором построен субурган, уснащённый сотнями тряпок-флагов. Сижу и смотрю на озеро. Кругом совершенная пустыня, ни аилов, ни стад. И в безветрии полная тишина. Нет ничего прекраснее этого многоречивого молчания природы. Озеро с дальними берегами, вздымающимися в горную цепь, небо с белыми облаками над самым горизонтом - всё это слито нежной дымкой лазурно-пурпурных отдалений, и самое озеро, покрытое синевато-сероватым льдом, не резко входит в общую гармонию красок и очертаний. Чтобы передать красоту природы в панораме у озера Данграюм, нужен не карандаш путевого дневника, а кисть художника - ибо иначе не передаваема эта, поистине, жемчужность азиатской картины... Удивительно, что в недвижности природы, на первый взгляд, - чувствуется, если всмотреться, непрерывность биения пульса жизни самой планеты.

В палатке жарко, свыше +20° С, и я открываю зашитое с осени окно. Снижается солнце. Освещение делается пурпурно-малиновым, и лёгкий освежающий бриз доносится с озера.

За ужином пробуем воду с озера. Она с самым определённым отвкусом соды. Потом смотрим на озеро, на сверкающие на поверхности его лучи садящегося солнца. Рыба плещется и играет. Ею кишит Данграюм- Цзо.
6.IV. Местность Чумго-Марпо. Сегодняшняя ночь была какая-то макбетовская.
До самого утра бушевал ураган, мешая заснуть. Свист ветра и в нём точно какой-то отдалённый вой, перемешанный с грохотами в горах. Голубина перевернуло с кроватью, доктора накрыло палаткой, под полотнище моей подбился ветер, накренил кровать, и я в спальном мешке соскользнул на пол.

Уже утро, немного стихает ураган, и в шуме ветра слышатся будто мягкие звуки труб. Точно трубят в раковины призывающие к молитве ламы. Это тибетцы зовут друг друга седлать яков и перекликаются мелодичными кличами, принятыми у здешних горцев. Занялась заря, когда мы выступили со стоянки, на которой остались только догорающие костры. Лучи солнца как-то проходят через тучи, давая всему мрачное освещение, в котором чудится что-то мистическое. Малиново-тёмные склоны гор, сбегающие к сизо-серой поверхности озера. На льду большая тёмно-синяя проталина, и на краю её неподвижно стоят какие-то большие водяные птицы, голубого с белым оперения. Солнце ярче пронизывает лучами прозрачные облака и выплывает над ними в лазурный простор неба. Теперь весь пейзаж потонул в голубых и лиловых тонах, а горы за солнцем проектируются в одних только тёмных силуэтах. Подойдя вплотную к озеру, поднимаемся карнизом на прибрежный обрыв гор. Тропа, то отгороженная парапетом из камней, то просто открытая, идёт над отвесом, гранит которого опускается в воды озера. Трудными подъёмами и спусками минуем карниз и переходим ручеёк, чистый, прозрачный... и опять поднимаемся. Дорога тяжёлая, по скользким плитам-ступеням гранита, через острые утёсы - над обрывом в сотни футов. Приходится совершенно поручить себя инстинкту лошадей, и надо удивляться, как они, точно кошки, лепятся верными, рассчитанными движениями по опасной дороге. Вне сомнений, кровная, конюшенная лошадь уже сто раз переломала бы себе ноги или оборвалась бы в смертельном падении в стремнину на месте маленьких горных лошадок.

На широком месте, пройдя через узкий коридор на равнину, подъезжаю к Н.К. Р. Мы любуемся красотой природы, и он замечает, что всё в дальних планах гораздо гармоничнее и мягче ближних. Так и в жизни, говорит он, всё более далёкое имеет больше прелести, и на расстоянии все лучше. Говоря о горах, Н.К. Р. трактует их как завершение творения и переход к следующему акту творчества природы. Играют они роль и в творчестве духа. 'Ухожу от вас я в горы', - говорит Гейне... А если вспомнить всех великих Учителей человечества, Будду, Христа, Моисея, Магомета... разве не на вершинах гор находили они фрагменты своих светлых Учений? Разве йоги Востока и искатели духа на Западе не находили именно в горах свои пути в царство великих достижений? Вагнер подслушал мощные аккорды своих творений в горах, и Ницше, в лице Заратустры, разве не нашёл своего Сверхчеловека на высотах, далёких от равнин? Ницше? Разве он был понят своими современниками, он - по существу не разрушитель, а создатель, ведший человека от современной карикатуры к незыблемому идеалу истинного человека... Так говорит Н.К. Р.

Мимо нас проезжает доньер, и Н.К.Р. обращает моё внимание на чепрак его лошади. И здесь опять крест. Синий крест на белом поле в круге. Звенят бубенчики на шее лошади в знак того, что едет правительственный чиновник. Ошейник с колокольчиками серебряный, на красной коже, и колокольчики украшены красивой орнаментикой ручной работы. Ещё вчера рассмотрел я его подробно. С мелодичным звоном в такт рысит маленький иноходец и исчезает за скалой. Между ближней желтоватой и дальней густо-малиновой горами намечается ущелье. Входим в него, и в окне его выхода видно озеро, через которое намечаются необъятные дали с тёмно-сизыми горами на горизонте. Выйдя из ущелья, переходим небольшой вал с оврагами.

Н.К.Р. замечает, что как в природе, перейдя один хребет, следует искать дороги через другой, так и в жизни, одолев одно препятствие, следует сейчас же искать пути, чтобы побороть другое.

Перейдя вал и овраг, останавливаемся на отдых. Ожидавшие нас туземцы суетятся, расседлывают наших лошадей и помогают поставить палатки, с интересом рассматривая каждую вещь. Мы идём в совершенно особых условиях, не похожих на те, в которых ходили другие путешественники.
Тогда как по отношению к последним тибетцы бывали агрессивны и встречали их обычно неприязненно - мы пользуемся, благодаря паспорту от лхасского правительства, их услужливостью и некоторым гостеприимством. Играет, конечно, роль и прекрасный тибетский язык Ю.Н., который производит на туземцев ошеломляющее впечатление и делает их сразу доверчивыми и доброжелательными.

Вечер выдался холодный и ветреный, но мы награждены прекрасной картиной природы... Перед нами снеговые горы с острыми изломами своей неприступной стены. На первом плане бархатистые холмы. Над горным хребтом клубятся серые облака, сквозь которые местами проглядывает оранжевый закат.

Н.К.Р. говорит: 'Образ истинной общины - ещё не коснулся земли. Буддизм построен на различии между "очевидностью" и действительностью'. 'В начале всего мысль, - говорит Будда, - ею созданы миры'.

7.IV.
Утром новая картина природы, поразительная по своему театральному эффекту. Заря освещает с восточной стороны ярким насыщенным солнечным светом одни грани скал, тогда как другие, смотрящие на запад, остаются в предрассветных сумрачных фиолетово-серых тонах. Через несколько минут освещение гаснет и небо окончательно заволакивается пеленой облаков. День холодный, тусклый, и два раза начинает идти снег.

Идём долиной. Те же дали, те же обычные тибетские пейзажи в мелкой сетке дождя. Трава становится гуще и сильнее её аромат. Входим в ущелье и оттуда в долину, в которой притаился у подножия Чог-Чу посёлок из нескольких мазанок и палаток.

По дороге говорим с Е.И. о будущей эволюции человечества и путях к ней. И когда, подъезжая к палаткам, она видит, как доньеры и слуги ныряют в них, бросив лошадей и забыв всё на свете, чтобы скорее наглотаться цзампой и масляным чаем, она с горечью говорит: 'До тех пор, пока люди не победят власти желудка, никакая дальнейшая эволюция на планете не возможна'.

Сегодня 35-й день нашего путешествия от Нагчу, а впереди не меньше месяца пути до намеченного этапа. Вспоминается наглая ложь губернаторов, утверждавших, что до самых границ Южного Тибета не более 28 дней дороги.

Не успели расставить палатки, как выясняется очередное безобразие административной неурядицы. Так как в письме лхасского правительства властям на местах не было указано направление нашего прохода, то вместо направления на Сага-Дзонг (Сикким) старшины подготовили по уртонам направление на Нари-Дзонг, т.е. на Ладак. К счастью, Н.К.Р., точно предвидя осложнение, послал одного из доньеров на два перехода вперёд, и он успел предотвратить последствия небрежности или коварства лхасского правительства. Во всяком случае, перед нами опять потеря времени.

Туземцы говорят, что до Сага-Дзонга 11 дней пути, - но точно дороги туда никто не знает. Предполагается, что дня за два пути отсюда находится какой-то горпен, который должен знать дорогу в направлении на Сага-Дзонг. Такова здешняя неподвижность и полное незнание окружающего. Н.К.Р. улыбается, насколько Малый Тибет - Ладак - превзошёл своего брата 'великий Тибет', как называют напыщенно тибетцы свои дебри. За 35 дней пути мы встретили только один караван и не имели случая убедиться в каком-либо торговом движении.

8.IV.
Местность Нак-Занг. Сделали совершенно ненужный двухчасовой марш по равнине, с тем чтобы остановиться на ночлег около двух разбитых в поле палаток; мы задержаны какими-то нелепыми соображениями, что следует ждать здесь едущего нам навстречу горпена. На наши протесты, что нас никто не может задерживать, старшины самого разбойничьего облика возражают, что кроме всего яки для нас не приготовлены и что во всём виновато лхасское правительство, которое послало нас по самой плохой дороге, на которой нет уртонов и по которой никто не ходит. При этом говорилось столько противоречивой лжи, что мы ещё раз должны были вспомнить, что находимся в разлагающемся Тибете. Видимо, действительно, космическая справедливость исполнилась, и этот кусок земли, именующий себя государством, должен быть выявлен во всём своём безобразии для видоизменения всего его разрушающегося строя жизни. Для народа, являющегося страдающим элементом, необходимо, чтобы правление страной перешло в какие-то более опытные и более честные руки. И это будет не завоевание, а благодетельное очищение страны от паразитов, свивших своё хищническое гнездо в несчастной тёмной стране и поработивших народ своим упадочным китаизмом, рука об руку с лицемерным искажением религии. Как иностранцы, не принадлежащие ни к одной из действующих в Азии национальностей, мы смело можем сказать это как совершенно беспристрастные свидетели совершающегося на наших глазах.

Когда находишься в стране такого невероятного невежества и разложения, вспоминается замечательное и мало кому известное пророчество Л.Толстого; в 1910 г., впав в транс, маститый писатель увидел всю Европу в пламени и предсказал такую войну, какой дотоле не знал ещё мир. И он сказал так. Конец этого несчастья положит начало новой общественной эры для мира. Не останется более ни империи, ни королевств, но родится федерация соединённых штатов. И будут существовать 4 великих расы: англосаксы, латиняне, славяне и монголы. 'Я вижу перемену, - говорит дальше Толстой, - в религиозном чувстве, и теперешняя церковь, как таковая, падёт. Этические идеи почти исчезнут, и человечество останется почти без нравственных устоев. И тогда появится великий реформатор. Он положит краеугольный камень новой религии: Бог, душа-дух, бессмертие. Всё это будет слито в новом понимании и образует новую мощь духовности.
Наконец, я вижу мирную зарю нового дня. Человек, предназначенный для этой миссии, - монголо-славянин и уже существует на земле. Он является человеком активной деятельности и не представляет себе своего будущего исторического значения, которое предназначено ему Высшими Силами'.

В тот момент, когда мы изучаем Тибет, может быть, самую гнилую страну во всей Азии, вспоминается это предвозвестие уже уходившего в иные миры Толстого, полного созидательного пророческого сознания. Предвозвестие, уже частью исполнившееся на наших глазах.

Н.К.Р. говорит: 'Суровость. Ибо если благостность ко всем - то где же справедливость. Необходима не сентиментальность, а истинное горение во имя искоренения зла'.

9.IV.
Местность Намчен. С утра выяснилось нежелание крестьян Нак-Занга дать нам транспортных животных. Это нежелание основано на их недоверии к своему прямому начальнику горпену. Пришлось переписать паспорт экспедиции и передать эту копию крестьянам, что было единственным средством убедить туземцев дать нам уртонных животных. Очевидно, сроки подходят и народ настойчиво борется с одиозной ему властью, которую больше не может выносить. Горпен, он же и уездный начальник, имеет будто бы в своём ведении 400 палаток. Это елейный малопонятливый человек, увешанный образами и неустанно вертящий в руке молитвенное колесо. Он совершенно не может объяснить маршрута на три перехода вперёд. Вообще, с 6.IV наша дорога совершенно запуталась, сойдя с Непальского тракта. Мы идём какими-то глухими местами, и по картам, совершенно неточным, - ориентироваться невозможно. Правда, они очень красиво вычерчены, с белыми пространствами вечных снегов и синими полосами ледяных полей. На каждом перевале точно обозначены футы высоты и тщательно размечены дороги. На местности же всё наоборот, а особенно неточны расстояния и места населённых пунктов.

Выступаем в густом тумане, который быстро расходится в небольшом ветре. Идём горами, и по дороге к нам присоединяются 4 воина с фитильными ружьями. Старший из них одет почище, и в ухе у него золотая серьга с бирюзой, знак чина. Они на маленьких лошадках, с живописно спущенными с плеча кафтанами. У одного молитвенное колесо, которое крутится по очереди среди оживлённой болтовни. Это - почётный конвой, данный Н.К.Р. горпеном уезда.

Вдали намечается синее озеро билибинских акварелей. Горы, из-за которых видны хребты Трансгималаев, - напудрены ночным снегом.

Сначала путь хорош, лугами, песком, но потом долина сдвигается горами в узкое ущелье и начинаются каменистые пространства, очень трудные для лошадей. Переправляемся через реку в полном ледоходе. На берегу у аила моя лошадь падает, и я лежу совершенно беспомощный, в то время как на меня устремляется громадный тибетский пёс. Ни вынуть револьвер, ни снять карабин. К счастью, хозяин пса бросается наперерез и отгоняет его меткими камнями, на которые отвечает жалобный вой моего отбитого врага.

В долине реки попадается много аилов и многочисленные стада. После шестичасового перехода появляются вдали синие с белым казённые палатки - это наш лагерь.

Н.К.Р. высказывает мысль, что хорошо бы отправить в Америку, в этнографический музей, несколько тибетских костюмов. Но это его желание останавливает непомерная грязь тибетского платья. Следует отметить, что в проходимых нами в эти дни местностях костюмы становятся богаче, а женские головные уборы ярче. Иногда кафтаны оторочены широкими бархатными полосами и мехом. Серебряные ладанки богаче и уже имеют связанные с серебром золотые части. Но с другой стороны, как это ни странно, лица туземцев в Центральном Тибете гораздо грубее и диче, нежели на окраинах страны. По отношению к нам все крайне предупредительны и услужливы, а если есть какая-нибудь невязка, то она всегда направлена против горпенов, доньеров и начальников дзонгов. Сейчас выяснилось, что наш путь идёт по направлению на Сага-Дзонг напрямик, через большой перевал - это намного сократит его и вознаградит нас за путаницу последних дней.

Вечером за ужином Е.И. говорит, что высшая работа человека есть самоотверженная деятельность не для человечества Земли, не для человечества, населяющего другие планеты, а для наполнения пространства, с тем чтобы следующая за нашей эволюция другой планетной системы могла подняться сразу на высший уровень. Каждая наша скромная трапеза всегда оживлена обменом мыслями о высоких предметах, которые неразрывно спаяли нас прочной духовной связью с Е.И. и Н.К.Р. Приходит опять мысль в голову о скором расставании с ними. И когда смотрю на пики уже близких Трансгималаев, мелькает мысль - 'не эта ли уже черта...'

10.IV.
Озеро Тингри-Лам-Цзо. Утром, на восходе, -17° С. Ночью -20° С, а днем, в 5 часов дня, на солнце +38°. Разница плюса и минуса в 58°. Мы опять на большой высоте, и даже при привычке к высотам - одышка, трудность движений и усталость при движении. Н.К.Р. отдаёт распоряжение перейти на строгую диету, нормируемую доктором. Это единственное средство, чтобы быть уверенным за работу сердца. Сегодня выступаем при малом ветре, когда солнце уже начинает пригревать. Переход приятный. Дорога ровная, песчаная, только изредка прерываемая площадями гальки с камнями.
Природа по-прежнему прекрасна и удивительны краски. Синеет громадное озеро Тингри-Лам-Цзо с вдающимся в него мысом, увенчанным горой. По мере приближения к озеру горы становятся выше, диче и угрюмее, и всё же они хороши. Громадный утёс наклонился над нашей дорогой, а над ним обрывы горы, обнажившие тёмные породы гранита. Встречаются изъеденные временем геологические скелеты гор. Подходим к самому берегу озера. Частью оно уже освободилось ото льда, частью ещё покрыто своим зимним панцирем, просвечивающим зелёным и голубым, точно внутренним светом. На берегу и на воде тысячи птиц. Серые гуси, всякие породы уток, несколько видов чаек и турпаны. Особенно красивы последние: величиной с домашнего гуся, оранжевые с белой головой. Чёрные хвосты, и на них немного синего. Это весенний перелёт.

Проходим вдоль берега и по ложу реки на ровное песчаное нагорье, где и становимся лагерем. Но ничего не приготовлено. Как выяснилось, гонец, посланный с предупреждением местных властей о нашем приходе, был найден доньером спящим на дороге. Видно, такова судьба срочных сообщений тибетских властей. Уже третий переход приходится энергично разговаривать с ленивыми неповоротливыми туземцами. И удивительно курьёзная подробность для Центрального Тибета. Туземцы перестают понимать тибетский язык и говорят на каких-то наречиях, которые не только с трудом понимают Ю.Н. и Кончок, но и доньеры, которые едут с нами всего несколько дней.

По дороге Н.К.Р. говорит о деятельности не отдельными порывами, а непрерывным, постоянным устремлением, создающим ритм работы и жизни. В жизни нужна вечная борьба, и не только идейная, но и материальная. Как та, так и особенно другая закаляют нас и умножают наши возможности.

Вечером наблюдаем красоту заката. Тёмное небо, бурные серо-свинцовые облака и непосредственно над изломами горных цепей насыщенный витиеватого цвета закат.

Н.К.Р. говорит: 'Величайшая задача человека направлять страдающих эгоизмом и себялюбием - к работе на общее благо'. 'Суровость должна заменить безответственные эмоции и кисло-сладкую сентиментальность'. 'Через работу и незаменимость - следует стремиться к общему благу'.

11.IV.
На рассвете с криком пролетают над лагерем тучи перелётных птиц. Они летят на север. Выходим в путь ясным холодным утром. Восходит солнце, и становится всё теплее. Под тёмно-синей опрокинутой чашей неба вздымаются вершины гор, образуя с синевой неба в своих красках одну мощную симфонию, достойную кисти великого художника. Между двух гор поднимается новая вершина терракотового цвета.

Переход лёгкий, и лошади идут бодро. Я еду с Н.К.Р., и он говорит о творчестве и замечает, что можно бьггь художником, не создав ни одной картины, поэтом, не написав ни одного стихотворения. Так, разве великий Акбар не создал ли из мозаики разрозненной Индии - одной грандиозной картины великого государства? Всё единственно в духе и в понимании красоты. Осуществление же - исключительно область техники. Дальше Н.К. Р. говорит о политике и бесстрастном к ней отношении того, кто знает больше, нежели обыкновенный человек. Но на это надо иметь право, добавляет он, считая себя случайным гостем двух лагерей - двух вражеских станов; имеющий на это право должен показать третий - в котором он уже не гость. А именно, космическое понимание, которое, как купол, покрывает собой всё остальное. Оставляя мысль свободной, надо в то же время вести её в дисциплине, направляя мышление в канал целесообразности. Не беспочвенные мечтания, а соответствующее каждой данной минуте действие должно быть её объектом. И правильным воздействием красоты на дух должно быть не умиленное бездействие, а энергичное действие во имя её. Потом разговор переходит на духовную слепоту человеческую, которая временно необходима, ибо иначе мозг человеческий не выдержал бы представших перед сознанием страшных тайн бытия, тех 'идей материй', о которых говорит Гёте в своём Фаусте.

Космическое прикосновение души к великим силам мироздания может вызвать состояние неописуемого ужаса. Обычно в начале этих ощущений стоят мыслеформы, поражающие своей величиной, своей бесконечной мудростью, созданные высшими сущностями.

Подъезжает Ю.Н., и Н.К.Р. делает распоряжения.
Я остаюсь один со своими мыслями. Скоро придётся опять вернуться к людям, которые ничего не смогут сказать мне нового, и расстаться с теми, каждое слово, каждая мысль которых рождают новые мысли и раскрывают новые глубины духа. Никогда не изгладятся в моей памяти эти просторы Тибета, среди которых произошло столько удивительного и необычного.

Вечером так жарко, что сидим на воздухе без шуб. Вокруг палаток толпятся любопытные тибетцы. Лица их поражают какой-то тупостью уже не дикарей, а каких-то выродков. Мы стоим в замкнутой горной долине. Снега больше нигде не видно, кроме как на вершинах гор. На солнце весело играют рыжеватые сурки. Появились жуки и ящерицы-саламандры.

Н.К.Р. говорит: 'Всё в устремлении. Чем оно непрерывнее и сильнее, тем и ответ на него является скорее. Все достижения приходят медленно и проявляются неожиданно, иногда в минуты начавшегося отчаяния'. 'Часто из всего - не выходит ничего, а из ничего - всё'. 'Молитва не должна становиться привычной. В ней всегда должен быть элемент неожиданности'. 'Главное - не осложнять жизнь, она и без того сложна'.

12.IV.
Местность Бамбу. Вокруг нашего затерянного в пустыне каравана развёртывается унылый безжизненный пейзаж. В тёмном прекрасного синего цвета небе чуть намечена бледная луна. И невольно приходит в голову сходство окружающей нас местности с мёртвым лунным пейзажем.
Те же горы, те же бесплодные равнины, как на погибающей луне, которую покинула жизнь. Переходим перевал Донг-Чен-Ла. Входим в долину с начинающей зеленеть травой, и местность оживляется. Здесь выскочил заяц, там пробежал волк. Вокруг сдвинулись торжественно молчаливые горы. Но они говорят своей красочностью. Малиновый переходит в фиолетовый оттенок, и терракотовый в розовый. В другом месте матово-бархатные тона всех оттенков. В синеве далей пролегает основной хребет Трансгималаев, который мы на днях перевалим, чтобы войти в долину Брахмапутры. Горы суровы, круты и обрываются живописными скалами.
Одна гора вся в доломитах.

Выходим в широкую долину и подходим к реке. Навстречу, от палаток, поставленных для нас, выходят туземцы. Они почтительно снимают шапки, вежливо высовывают языки и, взяв лошадей под уздцы, переводят через брод. Воды до путового сустава лошадям. Это та самая река, быстрины которой рисовались вчера старшинами как нечто совершенно непреодолимое без лодок. Это река Цюи-Цангпо. Перейдя брод, идём рысью.
Под Е.И. падает лошадь. Мы с испугом подскакиваем к месту падения - но Е.И. встаёт и улыбается: 'Плохой ездок, который не падал', - говорит она и опять садится в седло. У палаток нас встречает старшина с чудесной серьгой в ухе. Из разговора выясняется, что мы опять идём каким-то неверным направлением, глухой дорогой, на которую нас направила халатность властей. Но красота вокруг и мысль о том, что мы идём там, где ещё не ходили европейцы, - скрашивает всё. Интересно, что экспедиция Н.К. Р. идёт исключительно на средства, созданные искусством, кистью Н.К. Р., и в этом её исключительность и необычность.

После обеда туземцы, которые ещё никогда не видали верблюдов, просят позволения выдернуть из их шерсти несколько волосков, так как считается, что каждый талисман, уснащённый парой верблюжьих волос, приобретает особую силу.

Труды дня окончены, и впечатления дня отмечены. Мы беседуем с Н.К.Р. об итальянских примитивах, о Беллини, Джотто и Фра Анжелико. Он рассказывает о келье с маленькими окошками, в которой писал свои картины скромный монах, тогда как современные художники в большинстве не могут работать без мастерских со стеклянными потолками...

С характерным курлыканьем тянет стая журавлей, держащая направление на север. На переходе мы видели стадо диких яков и пятнистых оленей, пронёсшихся наперерез через нашу тропу.

13.IV.
Небольшим переходом передвигаемся к перевалу, за которым находится Сага-Дзонг, от него уже близко до Брахмапутры. Чувствую, что где-то скоро придётся расстаться с Е.И. и Н.К.Р. Такими необычными стоят они передо мной в ореоле, отделившем их от остальных людей, которых я когда-либо встречал в жизни.

'Каждый идёт по своему поручению, - говорит мне Н.К. Р. - Пройдут сроки, и опять мы встретимся'. С момента разлуки начну я жить ожиданием новой встречи с Н.К. Р. и Е.И. - в новых обстоятельствах, чтобы узнать от них новую сказку жизни, - ещё более прекрасную, нежели та, которую открыли они мне в течение нашего общения в пути через Тибет.

За обедом поднимается разговор о так называемых тибетцами 'ролленгах' - оборотнях, которые есть астралы злых, очень низкого духовного уровня людей, оживляющие трупы; ожившие мертвецы бросаются на живых и стараются задушить их или принести вред. Это поверье распространено по всему Тибету. Единственное средство обезвредить такого оборотня - проколоть его острием и выпустить кровь. Интересно, как эта легенда подходит к рассказам о 'вурдалаках' Сербии и вампирах Европы.

Любопытные сведения сообщил тибетский старшина о растении 'балу', которое должно скоро встретиться на нашем пути. Цветёт оно белыми, жёлтыми и оранжевыми цветами, и около него обычно держатся мускусные бараны, которые охотно его едят. Весьма возможно, говорит Н.К. Р., что это растение имеет в себе ингредиенты, связанные с мускусом, и подлежит самому тщательному исследованию.

По приходе на стоянку оказалось, что опять ничего не было приготовлено для нашей встречи. Кончок, которого ссадили с хорошей лошади, будирует и, показав вид, что не смог проехать вперёд на той, которая ему была дана, - ничем не распорядился и ехал сзади, убедив и доньеров остаться с ним. По прибытии на место выяснилось, что гонец проехал здесь вчера и отдал распоряжения - но туземцы не захотели исполнить их, несмотря на то, что приказ был подкреплён паспортом. На фоне общего разложения страны видно, что даже воля жёлтого папы здесь игнорируется, а его грамоты мало чего стоят. И как-то невольно думаешь, что только серьёзное и мудрое правительство взамен лхасских шарлатанов может дать гаснущему народу Тибета последние светлые дни, использовав одновременно и природные богатства страны в разумных и хозяйственных руках.

Вечером я говорю Н.К.Р. об итальянской картине, произведшей на меня большое впечатление: кавалькада итальянских сеньоров XIII - XIV веков остановилась с отвращением и ужасом перед открытыми гробами, преградившими им путь. Н.К. Р. улыбается. 'Да ведь это та самая замечательная фреска пизанского "Кампо Санкто", которая так необычайно сближает католицизм с основным буддизмом. Итальянский художник изобразил в этой фреске легенду о видении Будды, толкнувшем Его к будущему подвигу. Параллельно в русских жизнеописаниях святых видное место занимает повествование о жизни царевича Иосафа, являющееся жизнеописанием Будды. Так в центре католичества, в древней Пизе, и в православных сказаниях отдано внимание и буддийскому миру. Если бы только люди могли яснее осознать, какие благодатные струны протянуты между вехами Учений жизни и какая чудесная Эолова арфа расширенного сознания могла бы зазвучать для имеющих уши'. Дальше мы говорим об овеянных древними легендами монастырях и городах Италии. Н.К. Р., везде побывавший, где только что-либо связывалось с историей или искусством, - с любовью вспоминает Перуджу, Орвиетто, Сиену, Пизу, Верону... И я представляю себе Н.К.Р., может быть, где-нибудь в многовековом саду аббатства или в зале епископского дворца времён Возрождения, беседующего с учёным каноником или просвещённым кардиналом, находящего с ними и общие темы, и общий язык. Как-то Н.К. Р. рассказывал мне о католическом миссионере в Урумчи, занятом сближением основ католицизма и буддизма. 'Умный человек', - добавил он после рассказа. Так ярко восстаёт мысль Н.К.Р. из написанной им книги: 'Я хотел бы видеть в христианских священниках такое же отношение к Будде, с каким просвещённые ламы относятся к Христу'.

Сегодня годовщина выхода экспедиции из Монголии. Сколько за это время произведено наблюдений по положению буддизма в Азии. Я ознакомился с письмом Н.К. Р. по этому поводу, заготовленным им для буддийского центра в Америке. В нём в первый раз с непоколебимым утверждением установлено различие между буддизмом и шаманским ламаизмом Тибета.
То, что ещё недавно могло смешаться в понятиях широкой публики, - то подчёркнуто, разделено и утверждено в этом письме, имеющем кардинальное значение в вопросах буддизма, а следовательно, и вообще значения Тибета как религиозного центра.

Н.К.Р. говорит: 'Дерзновение, бесстрашие и полная искренность. Двуличие - хуже всего'. 'Искреннее стремление к общему благу и желание стать чище сердцем всегда связаны с незримой помощью Духовных Учителей'. 'Необходима честность, ведущая к пути совершенной правды, лишённому личного начала'. 'Чем совершеннее дух, тем больше он страдает от несовершенства на земле'.

14.IV.
Горный проход Санг-Мо центрального хребта Трансгималаев. Стоим на самом перевале. Высота около 18.000 футов. Благодаря тому что местность пустынна, - населения совсем нет. Идти пришлось длинным подъёмом, по тяжёлой каменистой тропе. Нет ни травки на протяжении километров. Везде только камень, скалы и горы. В одном месте громадный обвал, обнаживший целую стену чёрного сланца. На подъёме встречались дикие козы и куланы. Появляются небольшие птицы, чёрные, с белыми грудью и головой, с красными хвостами. Поднимаемся всё выше. По дороге ручьи скованы льдом. Камни в оранжевой и красной ржавчине на коврах жёлтых и зелёных бархатистых лишаев.

Мы едем с Н.К. Р. и Ю.Н. Разговор идёт об охоте, и мне так понятен взгляд Н.К. Р. на охоту, взгляд почти военный. Надо сказать, что в Н.К. Р. нет ничего специфически штатского. Стратегия есть наука общежитейская, говорит он, и приложение её практически развивается на охоте. Охота далеко не только ознакомление с жизнью животных и птиц, но развитие стратегических соображений, находчивости и быстрого принятия решений. Именно охотой тренировал в науке войны великий завоеватель Чингиз-хан своих ордынцев.
Потом как-то невольно опять переходим на Тибет. Кстати, перевал оказался совсем не таким высоким, как об этом врали старшины. Н.К. Р. вспоминает Ладак, где трудность пути оборачивалась гибелью животных, костяки которых тысячами устилали края троп. Здесь этого совершенно не видно.
Тибет настоящего времени вообще страна невероятных преувеличений, так не вяжущихся с действительностью. Конечно, вполне понятно, что Эверест называется по-тибетски Джомо-Кенг-Кар, что в переводе означает 'Снежная Владычица'; но когда лхасское правительство почему-то именуется 'Благословенным дворцом, победоносным во всех направлениях', а его глава 'Сокровенным и драгоценным покровителем, океаном знаний, держателем молний и учителем начальников', - то как-то невольно вспоминается титул какого-то африканского князька, именующего себя 'быком, сыном быка и быком всех быков' - что, пожалуй, являет собой титул, ещё более замысловатый. Этот самый 'благословенный дворец' направил экспедицию по такой дороге, на которой нет ни селений, ни уртонов, ни корма. Экспедицию, составленную из полубольных, усталых людей, труды которых разделяет Е.И., людей, простоявших всю зиму на Чантанге в самых невозможных условиях. Тибетец Кончок не особенно лестного мнения о своих компатриотах этого района. Когда ему сказали, что на кухню надо назначить на следующей стоянке водоноса, он задумался и ответил, сверкнув в улыбке зубами: 'Лучше туда назначить мула, будет больше толку'.

15.IV.
Поднимаемся дальше на перевал Санг-Мо. Пожалуй, тибетцы и были правы, назвав его очень тяжёлым. По карте высота его отмечена в 19.000 футов. Подниматься приходится террасами, долинами, лежащими одна над другой. Десятки километров часами идём по камням и скалам. Лошади падают, спотыкаются о камни, скользят на льду и оступаются в прикрытые снегом ямы. На громадной горе стадо диких яков, производящих в этой высоте впечатление мух на жёлто-серой стене дома, если бы она была наклонной. Их очень много, и они тихо движутся по почти отвесной крутизне. Наш перевал - осыпавшаяся и разложившаяся в тысячелетиях часть горной стены. Незаметно начинается спуск, и через несколько часов пути уже журчат ручьи и появляется кое-какая трава. Но впереди не видно далей, впечатление полной заключённости в горах. К полудню погода начинает портиться и горы заволакиваются молочно-жёлтым туманом; над их цепями нависают, спускаясь по склонам, снеговые тучи. Из ущелья вырывается ветер, и становится холодно. За последним увалом горы расступаются, и мы выходим на широкую равнину. На юго-западе новая цепь гор - южное ответвление Трансгималаев, а прямо на юг мрачные, чёрные шатровые горы, похожие на хребет Марко Поло, но не такие грандиозные. Конечно, сегодняшний перевал был нелёгок, но в итоге снег по грудь, которым нас пугали, оказался чистым вымыслом, как и другие панические слухи, исходящие из тибетских источников.

Сегодня для нашей стоянки опять ничего не приготовлено, а крестьяне категорически отказались ехать за ближайшим старшиной. Несколько ударов нагайки Кончока сделали их очень сговорчивыми, и они отправились за представителями власти. Опять можно убедиться, насколько местные старшины не принимают во внимание распоряжений правительства, хотя доподлинно известно, что они уже несколько дней как извещены о нашем приходе. Вообще население местности Нак-Занг и проходимых нами районов округа Сага-Дзонг производит впечатление каких-то оппозиционеров правительства. Вид же местных жителей, как мы убеждаемся каждый раз, делается всё более диким.

Сегодня в пути Н.К.Р. подозвал меня и сказал то, что я уже чувствовал и знал. Наша разлука близка. 'Главное, не жалейте себя, - прибавил Н.К.Р. - Уверяю Вас, для всего полезного найдутся и время, и силы'. И почему-то мне вспомнился один из путевых разговоров с Н.К.Р. о норманнах-викингах, напитавших своими героическими влияниями побережья запада и юга Европы. Смотрю на Н.К.Р., в его шапке-шлеме, походном снаряжении и чёрном плаще, накинутом поверх, - и перед моими глазами предстаёт викинг в образе Н.К.Р., и вспоминается, что и он ведёт своё происхождение от этих грозных завоевателей. Но те, предки, были завоевателями меча. А этот, их потомок, ещё выше. Он завоеватель духа.

Вечером любуемся с Е.И. золотисто-лиловым воздушным освещением гор. Часть неба очистилась на самом горизонте. Потом это освещение меняется на сине-лиловое, а надо всем, на фоне серо-жемчужных облаков стрелами 'а ля Доре' бьют золотисто-красные лучи заходящего солнца. Воздух чуть сырой, и чувствуется в нём аромат наполняющихся соком трав и запах оттаивающей земли.

Н.К. Р. говорит: 'Немногие спасаются из стен разрушающегося ветхого мира'. 'Скверно, когда уверенность в себе переходит в самоуверенность'. 'Простота создает искренность, искренность - чистоту сердца'. 'Нет ничего ужаснее предательства, пошлости, лжи и страха'.

16.IV.
Местность Лап-Со-Рук. Опять не было приготовлено уртонных животных. Старшина не приехал, несмотря на вызов, и мы находимся в полной неизвестности относительно нашего дальнейшего продвижения.
День - потерян. Всякие распоряжения центральной власти игнорируются как населением, так и старшинами. Можно себе представить, с каким театральным уважением отнеслись бы где-нибудь в Париже или другом месте Европы к бумаге с печатью самого Далай-Ламы, - а здесь такой даик-прикаэ просто пропадает на полдороги, выброшенный гонцом, или бросается старшиной в угол палатки без исполнения. И это не наваждение - а самая реальная действительность.

Кончок где-то был, о чём-то переговорил, и нам обещано дать яков на следующий день. 'Конечно, - рассказывает Ю.Н. старик-туземец, - здесь плохо в смысле порядка, но что же вы будете делать дальше, около реки (Брахмапутры). Там народ такой, что никого не слушается, а правительственные грузы просто сбрасывает во избежание возни'. Н.К.Р. считает, что халатность лхасского правительства, главным образом, основана на привычке к безнаказанности, исходящей, в свою очередь, из наглого узурпаторства Великого Имени.

По мере продвижения по Центральному Тибету курьёзнее становятся и явления окружающей жизни. Так, например, караваны идут уже не на яках - а на... баранах, которые снабжены миниатюрными вьючными сёдлами.

Только что Кончок с некоторым комизмом рассказал, что даик с печатью Далай-Ламы и сам гонец, его везший, - пропали. Н.К.Р. распоряжается, чтобы в дальнейшем с приказами ехали наши люди, и говорит, что в Тибете надо, в конце концов, начать действовать самим - иначе никуда не доедешь...

Сидим с Е.И. и Н.К.Р. под навесом палатки, и Е.И. говорит о началах агни-йоги. Как пройдут эти принципы в жизнь, кого, как и при каких условиях пробудят они к новой деятельности - невозможно себе представить. Но именно в этой неисчерпаемой возможности и заключена истинная красота.
Где-то, как-то, или ищущий, или удручённый и смущённый найдут книгу о 'Знаках Агни-Иоги'. К нашедшему её притекут новые мысли, погрузившись в которые он познает, как сладки преданность высшим началам, стремление к идеалу и творчество. И тогда, осознав это, он почувствует себя победителем.

Горы стоят сегодня под лучами солнца ослепительно белые. Здесь так много гор, что даже этот массив, под которым разбиты наши шатры, не имеет местного названия. Только побывавший в лабиринтах тибетских гор поймёт, как трудно через них пройти туда, куда никто не приходит незваным. В Европе никто не знает, с чем объединяется понятие Шамбалы и насколько реально это понятие.

Н.К.Р. говорит: 'Прекрасно знать и видеть, но и прекрасно верить в жизненную сказку. Вера - есть непреложное внутреннее ведение'. 'Зло уничтожается не проклятиями, а сознанием его непрактичности'.

17.IV.
Встаём поздно. Понемногу подходят яки, но лошадей нет. Ни старшин, ни доньеров не видно, и приходится иметь дело непосредственно с крестьянами. Они грубы, несговорчивы и почти нахальны. Несколько ударов вышедшего из себя Кончока сразу приводят крестьян в порядок. Высовываются языки, слышится 'лалес'. Приводят часть лошадей. Я остаюсь дольше других на месте снятого лагеря в ожидании лошади. Сижу на камне с седлом у ног и карабином на коленях. Торгоут Очир ведёт выбранного им для меня вороного конька, злого и с мохнатой гривой до колен...

Солнце греет основательно, вокруг запорошенные снегом горы, над ними голубое небо, и белый цвет снега так волшебно красиво связывается с голубым через дополнительный густо-серый маленьких туч.

Догоняю караван. Идём горной долиной, по берегу озера с уже оттаявшей серединой. Встречается интересное мольбище новейшего происхождения, может быть, употребляемое и теперь в извращённом ламаизме, где в большой мере отводится место поклонению стихийным и злым духам.
Мольбище ограничено камнями, и являет своими очертаниями как бы наконечник стрелы, обращённой на восток. С боков 'острия' два дольмена.
Третий как бы запирает вход на мольбище с запада. Дольмены подозрительно вымазаны свежим салом или маслом.

Входим в чёрные горы, покрытые снегом, с острыми, точно вырезанными на небе пиками. Будто чернь с серебром. Невдалеке появляется стадо оленей с ветвистыми рогами, дальше собаки поднимают волка, который убегает характерной виляющей побежкой с опущенным хвостом и скрывается в камнях. Вся местность оживлена громадными стадами овец, охраняемыми пастухами с пращами и десятками громадных псов.

Еду с Н.К.Р. и в беседе с ним уношусь далеко из Тибета. Мы говорим о духовных учениях и о том, что самым ближайшим актом космической справедливости должно было бы быть очищение Лхасы от недостойных лам и лжеучителей, извращающих учение Благословенного. И думается, если бы очистилось учение Будды и одновременно с этим засветилось бы своим настоящим светом Учение Христа, во всей его первоначальной чистоте, - какое бы великое завоевание духа стало перед человечеством - завоевание, которое дало бы пока несказуемый по неоценённости и благу своему результат. Далеко в будущее улетает мысль, когда я слушаю Н.К.Р., его чёткую, стальной логики мысль, рисующую возможное будущее; перспективы духовной жизни долженствующей войти в мир 6-ой расы, благодаря которой должна взять новое направление жизнь нашей планеты.

Дальше разговор переходит на одиночество. Н.К.Р. говорит, что истинное познание может приходить только, кроме редких исключений, в полном одиночестве. Тогда, когда человек становится подвижником мысли, отважным искателем истины, исключительно посвятившим себя космической работе и великим переживаниям героя духа. Это, - или маленькая жизнь бескрылого продолжателя рода человеческого, имеющего лишнее блюдо по воскресеньям... Одиночество. В нём красота и закрытое от толпы и чуждое ей понимание жизни. Что ведёт такого одинокого искателя духа? Какие исполняет он жизненные миссии? Перед кем открыт его внутренний мир, и какие задачи и поручения исполняет он в своих путешествиях и уходах, во время которых никто не знает, где он? Внезапные странствования, идущие в неизвестных для обычных людей направлениях. В этом и красота, и обаятельность, и... тайна молчания. И в нашем путешествии есть белые места, над которыми читатель задумается. Чем же были заполнены месяцы нашего стояния на одном месте?

Незаметно приходим на место новой стоянки. Вокруг прекрасные граниты, от розовых до тёмно-малиновых, разбросанные по площадке, на которой встанут наши палатки. Холодно. Ветер.

Н.К.Р. говорит: 'Озарение, или космическое сознание - есть непреложное понимание, понимание, идущее изнутри и ставшее частью сознания без всяких фактов и доказательств извне. Счастлив тот, кто осознал жизнь Дальних Миров и их связь с нашей планетой'. 'Первое условие достижения: хотите двигаться - начните двигаться'. 'Искание должно увлекать, наполнять жизнь, быть целью'. 'Создание твердынь знания - есть победа'. 'Дух и жизнь - неделимы'.

18.IV.
Поднимаемся на перевал Гиегонг-Ла около 20.500 футов высоты. Идём по ледяным полям. С перевала, который почти на высоте хребтов, открывается вид на целое море новых вершин. Совсем точно ряды окаменевших волн.
Сегодня мы берём один из самых трудных перевалов. С него снижаемся тропами почти в 45° уклона. Лошади местами садятся и съезжают на крупах, как на салазках, изредка перебирая передними ногами. Дальше пологими спусками идём из одной долины в другую, расположенные зигзагообразно.
Последняя суживается в ущелье со вздымающимися по обе стороны обрывами и отвесными скалами. По пути встречаются то затянутые занавеской пара гейзеры, то, в контраст им, водопады, застывшие в ледяных каскадах. В ущелье поток. Он то выбегает из-подо льда, то опять уходит под лёд. Идём по льду, которым покрыто всё ущелье между стенами гор. Идти очень трудно по сплошному паркету льда. В промежутках между ледяными полями - пространства, усеянные камнями. Дальше камни сменяются утёсами, через которые поднимаются, точно каменные ступени, узкие коридоры, ведущие на оледенелые карнизы над шумящим внизу потоком. Это опасные места, на которых, слезая, даёшь полную свободу лошади и сам идёшь, соображая каждый шаг, чтобы, поскользнувшись, не упасть вниз. После семичасового томительного перехода - приходим на стоянку, по месту которой гуляет пронизывающий ветер. Наконец, приходят верблюды, которые чуть не миновали долины, в которую мы свернули.

После долгого времени появляется хозяин ближнего аила, старик с пронырливой физиономией. Он не желает ничем помочь нам. Кончок действует кнутом, но и это не помогает. Только упоминание о том, что он будет связан и доставлен силой на расправу в дзонг - делает старика сговорчивым. Прибывает старшина и подъезжает ещё несколько нотаблей.
Когда им грозят, что обратятся с жалобой к Далай-Ламе, старшина отвечает: 'Если вы признаёте Далай-Ламу, то и обращайтесь к нему, мы же горцы, и нам нет никакого дела до Далай-Ламы'.

После обеда Н.К.Р. рассказывает о заложении в скором будущем нового города, который явится величайшим рассадником просвещения.
Лаборатории, библиотеки, научные учреждения явятся центрами.

Если учреждения, созданные Н.К.Р. в Америке, имеют своей главной задачей школы просвещения и искусства, то новый город даст школы, в которых будут разрабатываться и даваться знания духа в истинном понимании их.
Дальше переходим на беседу о Махатмах. Н.К.Р. даёт несколько указаний о характерной технике Их действий, так называемой 'тактике адверза'.
Иначе говоря, если Махатмы видят какое-нибудь несправедливое явление - ещё не ощущаемое сознанием людей, то они не только не прекращают этого явления, а наоборот, расширяют его, пока каждому не станет очевидной его нелепость, неуместность участия в нём и глупость или злонамеренность его авторов. А потом - это необыкновенная энергия Махатм, которая является импульсом жизни. 'Я действую - значит, я существую'.

Рано расходимся по палаткам. Ложусь и быстро засыпаю. Будит голос: 'Н.К.Р. передаёт - иметь при себе оружие и быть наготове. Туземный старшина арестован, и можно ждать нападения тибетцев'. Сон исчезает. В одну минуту я готов, вооружён и выхожу из палатки.

Тихая ночь, и в высоте сверкают звёзды. Из темноты доносятся вопли и причитания. В одной из палаток сидит связанный верёками старшина. На все предложения дать уртонных животных он, дрожа всем телом, - всё же отвечает отрицательно. Он, оказывается, заявил, что ни сам, ни его люди не окажут нам помощи и никаких животных не дадут. Потом, взяв своих людей, он обособил всех тибетцев за пригорком у лагеря и занял враждебную нам позицию. Н.К.Р. приказал Кончоку пойти туда и привести взбунтовавшегося старшину, а если бы тот не согласился - то взять его силой. Для наблюдения и поддержания, если это понадобится, Кончока активной силой - отправлены европейцы. За пригорком, около двух костров, возбуждённая толпа тибетцев. Среди них старшина. 'Что? Ты не пойдёшь в лагерь? Не хочешь?
Взять его'. Но туземцы окружают старшину. Сверкают глаза из-за всклокоченных волос. То здесь, то там поблёскивают клинки обнажающихся мечей. Минута решительная. С нашей стороны характерно щёлкают затворы карабинов, а револьверные дула направляются на толпу. Момент... и вокруг старшины образуется опустевший, широкий круг. Толпа раздаётся в стороны.
Пленника ведут в лагерь; там торгоуты связывают его и кладут, как чурбан, в палатку. Решение Н.К.Р. бесповоротно. Или нам дают всё, что мы справедливо и законно требуем, или старшина доставляется властям ближнего дзонга за бунт против приказа из Лхасы. Среди тибетцев возбуждение. Из-за холма доносятся бешеные крики и ругательства. Наш лагерь быстро приводится в оборонительное состояние, и мы ждём тибетцев, которые хотят, как сообщает подползавший к ним торгоут, освободить арестованного силой.

Распоряжение Н.К.Р. совершенно категорическое: первый выстрел со стороны тибетцев и... заговорят наши многозарядные карабины. Проходит часа полтора, и из-за холма появляются четыре безоружных парламентёра.
Происходят переговоры, и дипломатия Ю.Н. создаёт соглашение. Старшина развязан и потирает затёкшие члены. Тибетцы ползают по палатке в земных поклонах и высовывают языки. Так разрядилось будирование старшин против властей, тлевшее уже от самого Нагчу, - в открытый бунт одного из этих звероподобных.

Н.К.Р. сказал: 'Знание рождает ответственность, тем страшен оккультный путь. Своими знаниями должны мы исполнить свой долг перед землёй и людьми'. 'Ожидание - неподвижность. Устремление - бросок в будущее'. 'Болезнь самомнения порождает тупость и невежество. Болезнь подозрительности ткёт ложь и предательство'. 'Хуже всего те люди, которые не умеют верить и не знают мощи доверия. Эти люди - тени преходящие'.
___________________

 
  
 

Н.К. Рерих. Брамапутра.

25. IV.
Яруцангпо, долина Брахмапутры. Заря разливает свой свет, розовеют снега гор и облака, ночевавшие над ними. Из-за 'Сага-Джоджун', Властителя Саги, расходятся солнечные лучи, точно стрелы, и одинокое облачко над горой делается точно напоённым ослепительным светом. Идём на перевал Джа-Ла. Подъём невелик, но спуск крутой и глубокий. На самом перевале любуемся грядами далёких гор и вздымающимся из-за них зубчатым белым массивом. 'Гималаи', - указывает Н.К.Р., и в тоне его голоса какое-то волнение. И чувствуется, что неведомая связь существует между жизнью Н.К.Р. и этой таинственной горной страной.

Идём по скалистому карнизу, обрывающемуся тысячами метров вниз на необъятную долину. Широко раздвигается панорама природы, в молчании созерцаем мы её красоту, в которой нигде не видно присутствия человека. Чудесно пахнет туей, и греет яркое солнце. Входим в долину с целой системой озёр. Навстречу нам поднимается в горы монастырский караван с чаем из Ташилунпо, знаменитой осиротевшей резиденции Таши-Ламы.
Конвоируют караван прекрасно вооружённые ружьями новейших систем всадники - это монахи. Одеты они в яркие кафтаны и сидят на прекрасных лошадях. Проходим небольшое озеро, сплошь покрытое перелётными птицами. Спускаются на воду чайки, какие-то особенные, траурные, белые с чёрным. Спускаемся в долину Брахмапутры, и за замыкающими юг горами с характерной облачной дымкой чувствуются Гималаи, а за ними Индия с её экзотикой и чем-то особенным, которое знает только тот, кто там был.
Знает - и никогда уже не сможет забыть.

Втягиваемся в ущелье. У входа в него громадное стадо баранов, тонкорунных, длинношерстых, с изящными витыми рогами. Ущелье расширяется, и зелёные скаты гор напоминают старый итальянский бархат. Потом проходим скалистый коридор, настолько узкий, что стремена чиркают о камни; делаем небольшой привал и сразу по знаку проводника поворачиваем на юг, беря естественный парапет. Мы в широкой равнине с глинистыми водомоинами, дальше пески, в которых вьётся река. И от одного к другому спутнику передаётся по каравану знаменательное слово 'Брахмапутра'. Здесь, сравнительно недалеко от истоков и, особенно в период мелководья, река неширока... каких-нибудь 140-150 футов.

Как всегда неожиданно - пришло то, что я уже несколько дней как предчувствовал...

Мы простились, и я с тяжёлым сердцем ушёл к себе в палатку. Долгая, долгая разлука с Е.И. и Н.К.Р. передо мной. Грустно на душе. Завтра я опять становлюсь, как некогда, начальником каравана и ухожу с ним в далёкий путь, согласно директивам Н.К.Р.

В лагере появились какие-то люди, отличные от здешних туземцев. Это те, которые в неизвестном мне направлении поведут караван вождя. 'Можно?' - у палатки он сам. Открываю полог шатра, и входит мой неожиданный дорогой гость. И это наша последняя беседа. 'Теперь каждый идёт по своему направлению, - говорит Н.К.Р. - Будьте тем сильным и мужественным человеком, которому даётся серьёзное и ответственное поручение. Смело и бестрепетно идите в жизнь. Это бесстрашие, о котором я так часто говорил Вам, является самым необходимым элементом Вашего продвижения и достижения. Только бесстрашие и соизмеримость действия приведут Вас к осуществлению Вашей задачи. Вы знаете, как сообщаться с нами в случае необходимости, - и знаете, что не следует злоупотреблять этой возможностью. Вам даны все необходимые знания. И заслуга Ваша будет в том, чтобы победа была достигнута Вами единолично, своими собственными силами. Вы Мономах - единоборец'. Рука Н.К.Р. поднялась как бы в благословляющем движении, и я опустил голову. И когда поднял - в палатке никого уже не было.

Водоворот мыслей, какие-то прозрения в будущее, сознание чего-то необычно прекрасного и большого, что ждёт меня в дальнейшей жизни... Я опустился на своё походное ложе, и меня охватил глубокий сон...

26.IV.
Брахмапутра. Выхожу из палатки. Как всё изменилось, и что-то такое, с чем мы сроднились, - ушло. Вырос новый лик. Лик искания и утверждения.

30. V.
Бомбей. Всю ночь сижу над дневником и, наконец, ставлю последнюю точку. Летопись нашего путешествия закончена.

Заря разгоняет мрак, и с ним точно расплываются и стены комнаты. Опять вздымаются перед глазами угрюмые горы Тибета, вьются по карнизам пропастей тропинки и, пенясь, бьются о скалы потоки. И кажется, что в призрачном шествии скользит через седую завесу утренних туманов наш караван. Проходят медлительно-важно верблюды, понуро идут косматые яки. По бокам каравана, покачиваясь в своих высоких седлах, едут монголы в ярких кафтанах и меховых шапках, с карабинами за плечами. Группами идут чёрные тибетцы с длинными готскими мечами за поясом и с косами длинных волос, украшенными дорогой бирюзой. А впереди - европейцы.
Обветренные, исхудалые лица, истрёпанные одежды. Тесной кучкой окружают они изорванный в бурях и непогодах - звёздный флаг экспедиции.
И я невольно вытягиваюсь и отдаю ему честь, как солдат своему боевому знамени. Дрогнув, расплывается и исчезает видение.

'Прощайте, спутники незабвенного путешествия, прощайте'.
Тает группа с развевающимся над ней знаменем, и только одна, освещённая лучами восходящего солнца, стоит передо мной как живая фигура Н.К.Р. в походном уборе. С обычной улыбкой смотрят глаза, и рука точно жмёт мою руку в прощальном рукопожатии. И мысленно я говорю ему:

'Прощайте, большой человек, прошедший через мою жизнь в окружении созданного Вами волшебного путешествия'.

Эпопея нашего похода закончена, и отныне из сказки личных переживаний - она становится достоянием истории.

***********************************