Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
АВТОМОНОГРАФИЯ Н.К. РЕРИХА

1901 г.
(январь - апрель)
**********************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

ЯНВАРЬ.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (3 января 1901 г. Париж)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Стасову В.В. (январь 1900 г. [Париж])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (21 января н/с. 1900 г. [Париж])
ПИСЬМО В.В. Стасова к Рериху Н.К. (22 января 1901 г. СПб.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Январь 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Конец января 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Конец янв. / начало февр. 1901 г. Париж]

ФЕВРАЛЬ
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Начало февраля 1901 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Февраль - март 1901 г., Париж]

МАРТ
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Март 1901 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Конец марта 1901 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Март-апрель 1901 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Март-апрель 1901 г., Париж]

АПРЕЛЬ.
Н.К. Рерих. К ПРИРОДЕ (7 апреля 1901 г. Париж)
Н.К. Рерих. ПАРИЖСКИЕ САЛОНЫ 1901. (Россия. 30 апр./ 13 мая. 1901.)

********************************************************************************************


ЯНВАРЬ.

3 января 1901 г. Париж.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Милая, бедная Ладушка,
как Ты могла додуматься до того, чтобы я стал показывать кому-нибудь в Париже письма Твои; если я не могу не говорить о Тебе, то письма-то святы.
Неужели Тебя не заставляют выезжать? Неужели Тебе самой этого не хотелось? - ведь Ты писала, как весело Тебе на балах. Последние дни я чувствую себя как-то нездоровым - нервы скверные, нервный кашель и общее недомоганье.

А тут ещё последнее письмо Твоё - в конец меня обидевшее. В сегодняшнем хоть вижу, что ожидаешь от меня писем, а то, словно и вовсе мною не интересуешься. Даже работаться мне как-то хуже стало. Сейчас второй час ночи. Вернулся я из театра и нашёл записку Твою, в которой у Тебя хватило сил только на 2 1/2 страницы.

Подожду Твоего длинного письма и тогда отвечу длинным же.
3 Января 1901 года

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/150, 1 л.
________________________________


Январь 1901.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Стасову В.В.

Rue de Faubourge St. Honore 235.

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич!
Сегодня получил я письмо Ваше и жестоко ему обрадовался; из Вашего contex'а чувствую, что за это время получена Вами лишь одна моя карточка от 5 янв. н.с., а предшествовавшее письмо и последующая весточка от 30 дек. ст. ст. не дошли, и это мне жалко. Рад, что Вы здоровы и по-прежнему боретесь со злочестивыми, - давай Господи на многие лета такого же взрывчатого пороха и едкой шрапнели на смятение стана вражеского.

Жалко, что не читал статей Ваших. Вы спрашиваете, не думаю ли я назад в Питер тянуть? - Нет ещё, ибо уж очень покойно мне работается здесь, а 'вредный' для чего-либо Париж стоит от меня далеко на стороне, ибо живу я, точно в ските. Я очень рад, что имею общение именно с Кормоном; про него могу сообщить Вам изумительные вещи. С первого же визита моего он сказал: 'У вас много своеобразного, вы должны сохранить это! Мы слишком цивилизованны, у нас пропала свежесть, берегите её - вы на это способны - у вас есть своя точка зрения'! С этого раза он начал всячески отличать меня; особенно интересовался эскизами, прямо трогательно вдумывался в русские темы. Как мне передавали, в моё отсутствие он говорит обо мне много хорошего. Последний раз я был у него четыре дня т.н.; посмотрел он мои рисунки, сделанные дома и в общей мастерской, сличил их и посоветовал, если есть возможность иметь у себя натуру (я на это ответил утвердительно), то работать наедине. 'Посмотрите, насколько рисунки ваши, сделанные дома, художественнее рисунков из общей мастерской: вы принадлежите к людям, которым необходима интимная художественная атмосфера и на которых blague больших компаний действует удручающе'.
Из эскизов ему особенно полюбились: 'Предательница' (женщина впускает врагов в город), 'Чехарда' (из славянск. жизни), 'Священные хороводы', 'Очаг' и нек. др. напр., 'Идольское', - где фигурирует, между прочим, идол, подаренный мне Вами.
 
  
 

Н.К. Рерих. Идолы (Святыня). 1901.

Очень скверное перо - потом сделаю что-либо посходнее. В левой части картины ещё идолы (в середине большой), и старик, что при них, ну там жрец, что ли. Он смотрит на реку, и по ней бегут варяжские драконы с цветными парусами. Яркое солнце. На всём должна быть яркая языческая нота. Назвать можно скорее 'Святыня'. Когда буду иметь фотографию, - вышлю.
Работаю я много и спокойно как-то. Кроме немногих дней, посвящаемых музеям, я всегда стою на работе от 9 утра до 5 дня, с малыми перерывами; в Питере никогда столько времени я не работал, поэтому не удивительно, что за три месяца здешней работы я понарисовал и намазал столько, сколько прежде и восемь мес. не делал. Замечаю за собою радикальнейшие перемены; от них же первая - что, когда вернусь на Русь, то выкину вон и навсегда всякие общества и всякие служения. Дело художника настолько свято и высоко, что не понимаю, как смел я от него вырывать целые куски, чтобы бросать их на активное участие в Обществах. Просто два последних петербургских года в смысле художества я считаю за ничто.

Вообще за границей больше умеют работать, нежели у нас; когда здесь встречаешь художника, то и не спрашиваешь, что он делает, ибо художник ничего иного не делает, как работает по искусству, а у нас как-то 'при искусстве' - в этом направлении и я было уже начал поддаваться, в чём и каюсь. Как декаденты-то на меня обрушиваются! - Ещё бы, ведь один я не пошёл на их зов. Если бы они меня не пригласили, то не было бы той ярости, а теперь вышло очень эффектно. Хоть бы пришлось всю жизнь быть одиноким, - всё же лучше, нежели становиться рядовым в ряды какой-либо банды.

Париж нагадить мне вряд ли может, т.к. до Парижа, собственно, я имею слишком мало касания; мне всё равно, где именно работать, хоть бы и в Петербурге, но боюсь одного, что там начнутся опять тягания по обществам и разговоры о месте. А уж ни к каким 'местам' мне прикасаться не хотелось бы. Сейчас получил газету; в хронике описано открытие декадентской выставки; хитро описано! - перечислены все посланники и не названо ни одной картины. Можно подумать, что 'русский художник' и 'Бенуа' синонимы, столько этих последних при открытии присутствовало.
Вам, конечно, известно, что комитет Елисейского Салона был свергнут, а затем выбран в том же составе. Поговаривают о 3-м Салоне 'молодых', но это малоправдоподобно.

Если я получу статьи Ваши, буду ужасно рад; так мало в Петербурге осталось людей мне доброжелательных, что по пальцам перечтёшь. Желаю Вам всего доброго от всего сердца.

Искренно преданный Вам Н. Рерих.
Воскресенье.
______________________________


9 / 21 Января 1901 г. [Париж])
ПИСЬМО Н. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Понедельник. 21 Янв. н. с. 1901
Ты требуешь от меня оправданья, дорогая, и забываешь совсем, что это можно было сделать, когда Ек. Вас. сомневалась в моём дипломе и я мог принести ей подлинник, но как же возможно оправдаться в чувстве. Если я начну говорить, что я люблю Тебя ещё больше и надеюсь и впредь любить, - Ты, наверно, скажешь: 'Опять несносные химеры'.

Не могу и сказать, как обидело меня это письмо Твоё; в нём как-то вовсе не чувствовалось женской теплоты, оно переполнено каким-то инквизиторским требованием неизвестного оправданья. Ты хочешь меня обвинять в чём-то, а сама разве допускала мысль ради меня лишиться чего-нибудь, со мною поехать для работы в Париж. Как это обидно и больно!
Так как словесные оправданья ни к чему не ведут, оправдать 'самого себя' можно только самим собою и долгим временем, то слушай моё слово, моя единственная и правда любимая Лада. Будет время и, если только позволит здоровье, я найду Тебя и спрошу, был ли сделавший то-то и то-то, достоин любви Твоей и целый ряд поступков моих оправдывает ли личность мою, а теперь считай меня погибшим, сгоревшим, умершим, ибо то, что я чувствую, никакими словами не докажешь, а нужны дела, которые по щучьему велению явиться не могут - для них нужно время.
Я люблю Тебя, видит Бог очень люблю, и хорошо и прочно люблю, но если Ты, позорно для меня, во мне сомневаешься и требуешь поступков, то что же делать, надо чтобы они явились, чтобы по ним Тебе стало бы совестно, что Ты оскорбляла подозрениями и сомнениями человека достойного, быть может, чего-либо иного.

Не требуй от меня и карточек и писем Твоих; это моя святыня, и они будут напоминать мне о самом моём чистом, хорошем и святом. Их никто не увидит, а коли помирать буду, то раньше сам уничтожу. Ты была несправедлива со мною; Ты покинула меня в самую трудную для [меня] минуту, когда враги стали торжествовать, то и Ты стала в толпу молчаливых малодушных. Но я люблю Тебя, люблю чистым сердцем, как не любил никого да и не полюблю. Так, как люблю Тебя, так любят только один раз. Я пишу эти слова и плачу, и что-то дрожит во мне страшною болью, ведь только в Тебя верил я. Теперь я уйду окончательно от мира; мне остаётся только одна моя творческая работа, и только ею и её результатами отвечу я на сомнения Твои. Об одном только прошу Тебя дорогая Лада моя, не бросай музыку; человек, владеющий каким-либо искусством, не должен третировать его - это нехорошо. Не бросай музыку и не будь жестока к людям; у женщин больше чутья, нежели у нас, почему оно молчит в Тебе теперь? Неужели Ты не чуешь всей боли моей? всего голода моего? Ты ли будешь голодного убеждать, что он сыт? Впрочем, это опять слова-химеры; подождём дела.

Я меняю мастерскую и на время даже уеду из Парижа, а потому, до долгого свиданья моя родная, любимая, всегда памятная Лада.

В напутствие поцелуй, Ладушка милая. Майчика своего; поцелуй меня крепко. Уезжая, я просил Тебя: 'Обожди клеймить; обожди с подозрениями', но Ты всё-таки не пощадила. И ведь как сомневаешься-то во мне! - не в одном только чувстве, а вообще, в человеке и в таланте, и во всём. Тяжкие подозрения, трудно смываемые! ... [вырезан кусок листа - ред.]

Неужели не заболит у Тебя сердце, читая письмо это? Неужели и тут только суровое слово скажется обо мне? В Тебе всё моё дорогое, и когда и эта почва колеблется, то остаётся слишком мало. А я-то ещё собирался к весне быть в Петербурге, но теперь мне незачем быть там, я там ничего не забыл.

Прощай, Лада моя, прощай радость моя, не поминай лихом на долгое время.
Почему мне выпадает такая суровая дорога? Неужели навсегда придётся таиться только в себе, не подпуская к себе никого?

Ладушка, поцелуй меня. Мне хочется видеть Тебя, хочется заглянуть в глаза Твои, в них светится наверно лучшее, нежели в письмах Твоих.
Родная моя - до свиданья, не знаю, где и когда.
Поцелуй Ек. Вас. и её я очень люблю. Больше писать не могу - плачу.

Отдел рукописей ГТГ, Ф. 44/151, 3 л.
________________________________


22 января 1901 г. СПб.
ПИСЬМО В.В. Стасова к Рериху Н.К.

С.П.Б. Имп. Публ. Б-ка
22 янв. 1901

Наилюбезнейший Николай Константинович, получив на днях Ваше письмо от 'Воскресенья' (какого числа, месяца и года - не означено!), спешу послать Вам две статьи свои о 'декадентах': 25 ноября и 4 декабря, которые Вы пожелаете. Буду очень рад, если они Вам хоть немножко понравятся. Сожалею, что не могу послать Вам сегодня же новую, чудную карикатуру Щербова; в 'Шуте' (её, кажется, всю тотчас же расхватали). Она, если не лучше, даже <'доения'.> кн. Тенишевой и 'раскаяния' Репина, то, по кр. мере, ничуть им не уступает. Представлен широкий, во весь лист, купол Академии Художеств. На нём стоит ногами - Дягилев, в синем виц-мундире, но в юбочке танцовщицы <.....>, и в шлеме Минервы; он выгнул свой зад назад, пригнул колени и собирается сесть на купол, давить Академию всею своею тяжестью, но вместе, с приметным удовольствием и улыбкою опускается задом на острый шип, которым увенчан купол Академии. Сбоку четыре протестанта Академии (Беклемишев, Мясоедов, Залеман и Позен) стоят с позами отчаяния и негодования, и всплескивают руками. А вдали, в перспективе, Пётр Великий, на своём монументе верхом, размахнул врозь руками от досады и изумления. Всё вместе - чудесная карикатура!!!

Меня сильно порадовали Ваши известия о Ваших занятиях, работах и этюдах; также очень приятно, конечно, что Кормон Вас чем-то считает. Это хорошо. Но вот что я Вам скажу: не помню, писал ли и говорил ли я Вам, что в Париже есть человек, который для Ваших дел мог бы быть Вам очень полезен. Это - Волков (Фёдор Кондрат.), профессор антропологии, этнографии и археологии, человек с большой репутацией. Его адрес: Paris, Avenue Reille, ? 12. Повидайтесь с ним, спишитесь телеграммами, - я уверен, что останетесь довольны - тем более, что он прекрасный, добрый и милый человек.

Ах, кстати, что я Вам скажу: в Вашем письме от 'Воскресенья' (неизвестного) Вы мне говорите о каком-то Идоле, который я, будто бы Вам подарил - когда это, что это я Вам подарил - ничего не знаю и не помню. Напомните, пожалуйста, я с удовольствием вспомню. А знаете, Вы премило нарисовали 'идолов' в середине письма своего.

Ну, баста на сегодня! я никак 5-е письмо теперь вот тут Вам пишу. Позволительно немножко и устать. Пишите. Не забывайте. Если что напечатаю, пошлю Вам. А свою статью 'Искусство XIX-го века ' для 'Нивы' я на 9/10 уже кончил. Когда она напечатается (действительно ли в 'Ниве' или отдельно) - авось пошлю и Вам. Только не знаю, когда это совершится.
Пишите, пишите. - Ваш
В.С.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/1325, 2 л.
_________________________________


[Январь 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Милая и хорошая Ладушка,
конечно, Ты представляешь себе моё ликованье при первом намёке Твоём о любви, ещё бы! 'Ладушка меня любит! Значит, я не ошибся в человеке! Значит, всё светское, условное - всё это наносное, а середина-то в самом деле настоящая, интеллигентная, славная, способная на дела'. Все Твои выезды, танцы, забрасыванье музыки, наконец, полное отсутствие интереса к тому, что со мною происходит - всё это меня словно ножом резало, а Твои телеграфические письма, в которых у Тебя хватало пороху не более, как на 3 страницы, казались мне какою-то насмешкой. Теперь, я думаю, письма будут и по слогу, а главное, по величине иные.

Получил весточку Твою и нестерпимо захотелось мне видеть Тебя и целовать и ласкать. Неужели Тебе вовсе не интересно, что я тут делаю и как себя чувствую?

Но, хоть Ты меня об этом и не спрашиваешь, я всё-таки кое-что расскажу Тебе, в том числе, в первую голову, великий секрет. За это время, кроме рисунков и эскизов, написал я ещё 2 картины. 1 - охота, в несколько иной трактовке, нежели прежняя, 2 - идолы. Думаю, рискнуть и выставить их в Салоне. Но это большой риск, ибо из 10.000 представленных картин попадает лишь 2.000, и недавно даже картина Васнецова была не принята. Но зато, если посчастливится быть принятым, то это будет большой козырь против всех врагов. Видишь, Твой Майчик даром не сидит, а всё работает и выдумывает, чтобы Ладушка на него радовалась и считала его достойным себя.

Про мои картины, ради Господа, никому ни звука. Даже и Тебе бы не сказал, если б не думал вследствие этой комбинации Тебя пригласить в Париж. Приезжай весною с Ек. Вас. в Париж - вместе и лето проведём, где-нибудь в тихом и здоровом местечке проведём и обдумаем, где нам лучше устраиваться, здесь или в России. Для этого же побывай у Куинджи (если меня любишь) и, рассказав ему о том, что непременно хочешь сделать из меня выдающегося художника, попроси совета, что Тебе со мною сделать. Старик будет тронут и скажет хорошее. Только побывай одна.

Милая Ладушка, после такого промежутка времени и всяких происшествий, мы, кажется, можем сказать, что наше чувство не вспышка, а крепкое и солидное, и мы можем дружно идти и 'бороться'; помнишь это слово 'будем вместе бороться'? Как я горжусь, что Ты подала мне руку именно на этом слове! Это во всю жизнь не забудется. Прости, моя хорошая, если я Тебе причинял боль, но ведь и мне было нелегко.

Напиши мне, как Ты себя чувствуешь? Уж значит, мне было нелегко, коли мелькнул у меня такой план, что бросить всё и мчаться и рыскать неведомо где.
Поздравляю Тебя с рождением Твоим, впрочем до того времени ещё напишу. Миленькая, пиши мне и поцелуй меня крепко и приласкай. Ек. Вас. поклон.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/172, 2 л.
_______________________________


[30 января 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Е.И. Шапошниковой

Дорогая Ладушка.
От всего сердца поздравляю Тебя с Твоим праздником и жду письма Твоего.
Прошлый раз у Тебя руки дрожали, и потому Ты не могла написать более 1 1/2
стран., но не вечно же будут они дрожать...

Екатер. Вас. тоже очень поздравляю. О себе не пишу, ибо Тебе это вовсе не интересно.

Весь Твой Н. Р
Среда.

Отдел рукописей ГТГ, 44/170, 1 л.
______________________________


[Конец января / начало февраля 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Дорогая Ладушка,
сегодня я много раздумывал о Твоей поездке к Куинджи и пришёл к убеждению, что ехать Тебе одной к нему всё же странно и может не понравиться Ек[атерине] Вас[ильевне], потому спешу послать Тебе эти строчки с просьбою к Куинджи не ездить. Бог знает, как могут всякие люди отнестись к этому по существу превосходному визиту. Не езди, моя милая! Надеюсь, это письмо придёт не слишком поздно.

Мне очень дорого знать, что напишешь Ты мне на прошлое письмо.

Настроение моё по-прежнему довольно разбитое. Писать мне теперь, пожалуй, уже можно, rue des Maltvurins, 57, так как скоро оставлю мою мастерскую и перееду.

Крепко целую Тебя и ещё раз поздравляю с праздником Твоим.

Н. Рерих

Отдел рукописей ГТГ, 44/232, 2 л.

****************************************************************

ФЕВРАЛЬ

[Начало февр. 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Миленькая моя Ладушка, сейчас 10 час. вечера.
Битых часа 2 сидел я и думал о Тебе без передышки, нестерпимо мне хочется видеть Тебя, и беру я последние письма Твои, и чудится в них мне какая-то новая любовь, и может быть, более совершенная, нежели питавшая нас прошлое лето. Ты 'пожалела' меня, - а это самый важный признак настоящей, глубокой любви; Ты поняла, что не время быть светской барышней, когда происходит с близким человеком незаметная посторонним, но глубокая драма. Женщина бывает или раба, послушная силе мужской, или любит мужчину матерински, и страсть трогательно сочетается с любовью матери; первою любовью Ты начала любить меня прошлой зимою, второю любовью (по-моему, более совершенною) Ты начинаешь любить меня теперь. Вот-то Ты хорошая какая!

У меня сейчас мелькает мысль: вероятно, моя давняя и заветная мечта осуществляется и нашёлся человек, который любит меня независимо от всего окружающего меня, а так меня ради меня! Ведь это огромное счастье! И опять плывут у меня мысли о хорошей семье, об истинной работе, о той, которая при Твоей первой любви казалась Тебе химерой, а теперь она опять будет источником Твоей радости.

Мне чуется в Тебе перелом, и перелом хороший; да, только при сознании, что все надоели, что надо остаться одним - можно двигаться вперёд. Ладушка, Ты поведёшь меня вперёд! Ведь поведёшь? Как сиротливо Майчику-то Твоему без Тебя! И в такие-то минуты ещё является сознание, что невозможно подвергать дорогую жизнь случайностям богемы, что ещё, может быть, далеко то время, когда я буду иметь право спокойно назвать Тебя моею. Ну не жестокость ли это? И как недавно ещё всё казалось мне ясно, какою торною представлялась мне дорога моя, а теперь... я один, все подпорки исчезли, а теперь, как напр., сегодня, приходят со счётом из художественного магазина, и мне приходится говорить, что на будущей неделе занесу, и это из-за каких-то 200 фр.

В Петербурге меня, видимо, забыли, кто и вовсе не пишет, - а кто казённо. Самым моим лучшим корреспондентом оказался Сторонний. Зарубин что-то редко пишет, а домашние и вовсе казённичают, сестра же присылает возмутительные записочки. Напр., я пишу по получении денег за январь, что заплатил 270 фр. за квартиру и 200 фр. за раму, т. е. они видят, что на весь месяц я остаюсь без денег, а она, пользуясь тем, что я открыто не прошу прибавки, пишет, получил ли я чек Январский; если, мол, не получил, то у неё видите ли цела расписка. Только в минуты, когда Ты мне представляешься хорошей, да в минуты творчества я ещё немного забываюсь. Как жду я эти дни письма Твоего и сказать не могу.

Не могу решить, приедете ли Вы в Париж и поживём ли где-нибудь вместе лето, или это невозможно. У меня даже мелькала мысль: не обвенчаться ли нам, но так, чтобы никто не знал, а потом до перемены обстоятельств жить по-прежнему. Прямо мучительно желание видеть Тебя, обнять Тебя и называть всеми лучшими именами. Мне, бывало, думалось, не страсть ли это у меня к Тебе, а теперь вижу, что это любовь, которая научит меня быть честным и хорошим, во мне, ведь, много гадкого. А я хочу быть хорошим, жестоко хочу!

Миленькая, золотая моя! Голубчик мой, напиши мне хорошее письмо. Напиши, что любишь меня; мне так хочется слышать от Тебя ласковое словечко. Да поскорее напиши.

В картинах является новая и скоро осуществимая задача: к написанной уже 'Святыне' прибавятся ещё две картины, уже сочинённые; одна - знакомый Тебе 'Небесный огонь', а другая 'Рассказ о боге' (над широким водным и лесным простором, на бугре высоком, у кургана, старик говорит внуку о боге; над ними плывут могучие боги - облака); все 3 картины дадут небольшую симфонию религиозную.
1. Grave Maestoso (Небес[ный] огонь).
2. Andante sensibile Largo (Рассказ о боге).
3. Scherzo/ Allegro animato/ Marciale/ (Святыня (идолы).
Музыкальная параллель вышла не очень-то удачная.

Голубка моя, напиши мне добренькое слово; оно так необходимо бедному Изгою. Поцелуй Ек. Вас.
Через 2 недели переезжаю. Rue des Mаltnirins, 57.
Как Твой праздник прошёл?

Что Стёпа? Что музыка? Князь? Княгиня? О ней часто говорит Рива-Берни; верно был влюблён в неё. Спроси.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/184, 3 л.
_______________________________


[Февр.-март 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Миленькая Ладушка,
вчера был Кормон, как он хвалил-то Майчика Твоего. Было очень хорошо. Картины советовал выставить. Салон открывается 1 Мая н/с.
При моём теперешнем существовании у меня так мало хороших минут, что, конечно, весь вечер был радостный. Очень рад Твоему хоть краткому, но милому письму, напиши хоть раз на 6 страницах. Без конца целую Тебя.

Весь Твой Майчик

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/185, 1 л.

*********************************************

МАРТ

[Март 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.


Миленькая Ладушка,
с каким восторгом я перечитываю Твоё последнее хорошее письмо; давай писать теперь хорошие письма, а то у нас и без того мало весёлого и его не нужно уменьшать ещё скверной перепиской. Экая судьба скверная нам выпадает: сиди у окошка и жди погоды, а на дворе то снег, то слякоть, даже и забудешь, есть ли на свете сухое солнышко.

Эти дни у меня очень плохое настроение, ибо положение стало совсем бамбуковым и никаких комбинаций не предвидится. Попросту придётся писать домой и униженно просить прибавки на эти месяцы. Просто и не понимаю, как это люди живут; тут ничего себе не позволяешь, ничего не приобретаешь, а денег всегда нет. Ещё благодаря Лосским (хоть теперь-то не ревнуй, ибо дело касается лишь поставщиков) мне удалось дешевле получить молоко, топливо, кое-что из домашних мелочей, а то бы худо было.
Вот уж к кому к кому, а [к] ним Ты ничего кроме признательности чувствовать не должна; единственные люди, которые бескорыстно о Твоём Майчике заботятся.

Эх, хорошо бы было хоть ненадолго повидать Тебя летом! Осенью, коли ничего нового, хорошего не будет, думаю вернуться в Питер. Писал Свиньину, что нельзя ли хоть за 500 р. продать 'Поход', а он мне ответил малоприличным, сухим письмом, - видно из хама не сделаешь пана. Евг. Конст. Лосская всё толкует мне: становитесь скорее пессимистом и на всё хорошее и радостное смотрите, как на исключение. Ведь она права, пожалуй, чем гаже будешь считать людей, тем лучше проживёшь и чаще будешь радоваться. А какое это славное чувство 'радость'; чем реже оно является, тем крепче любишь и ценишь его. Ладушка милая, когда-нибудь дадим друг другу возможно больше радости!

Сегодня у меня очень болит голова и нехорошо как-то, - в чём дело, не знаю.
С Салоном выходит путаница. Кормон хвалил, но он в Елис. полях, а картина, конечно, больше подходит к Марсову полю, но там никого знакомого нет. Рискну всё-таки на Марсово п[оле]. Ек. Вас. поклон. Пиши, не забывай.

Целую
Майчик

Поправляется ли музыка?

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/187, 2 л.
_______________________________


[Конец марта 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рерих к Шапошниковой Е.И.

Хорошая моя и миленькая Ладушка,
сегодняшнее письмо Твоё было для меня настоящим праздником - вот это так письмо; всем письмам письмо! Одно скверно - это Твоё здоровье; что ж бы такое сделать, чтобы нервы Твои поуспокоились. Ведь теперь чувствуешь, что Майчик любит Тебя; у Тебя в руках музыка; Ек. Вас. более беспокоить, вероятно, не будет; для наших худых времён и это не плохо. У меня нервы тоже поганые; даже плачу иногда по ночам. Доктор говорил, что виною моя монашеская жизнь, которая невозможна при всех слишком разнообразных впечатлениях наших, которые мне приходится переживать.

Картины рискнул отправить в Марсовский Салон; мало шансов на принятие, но зато при прецеденте отказа Васнецову и мне отказ не будет так тяжёл. До последнего срока приёма ещё 9 дней и я задумал сделать ещё 2 пастели и потому очень тороплюсь их окончить. Кроме того, выдумал себе ещё хлопоты; согласился в здешнем Hotel des Savantes прочесть лекцию о русском искусстве; пришлось многое выписать для этой цели, ибо аудитория бывает многочисленная. Надеюсь прочесть недели через 3.

Веду переговоры с Московским Историческим Музеем о подарке туда моих бедных 'Старцев'; если дело обставится почётными условиями, то, конечно, подарю; всё же лучше, нежели отдавать их в заграничные руки за бесценок.

Насчёт места Собки - нечего и думать, ибо если бы оно было мне подходящим, то я давно и взял его, а не отказывался, когда мне о такой возможности намекали. Такое место можно брать лишь при желании бросить навсегда искусство; наполненное мелочами, каверзами, сплетнями занятие секретаря Общества Поощрения Художеств занимает всю жизнь наглухо, и я не только себе не желаю такой печальной участи, но душевно болею и за Зарубина, которого я с самыми лучшими намерениями втащил в помойную эту яму. Недаром Обществу так долго не найти заместителя Собке - все, кто получше, нейдут.

Курьёзно впечатление моих картин на французов. 'Идолы', т.е. которая больше и которая и мне и всем русским нравится больше, французам не по вкусу, а вторая - 'Охота' (почти повторение той, что Ты видала у меня весною), которая по-моему, вещь вовсе незначительная - им нравится очень.
Сейчас закончил пастель: древнерусский город - не худо удался тон вечера. Вообще я замечаю на последних работах моих небывалую мягкость.

Не помню, писал ли Тебе о Пювис-де-Шаванне. Чем более я всматриваюсь в его работы, чем больше слышу о его рабочих приёмах, его жизни, привычках, тем больше я изумляюсь большому сходству многого, что есть у меня. Только бы работать без устали, а толк рано или поздно получится. Впоследствии надо завести такое обыкновение, чтобы каждый год появлялось по картине: в Петербурге, Париже, Лондоне и Мюнхене.

Вчера был на здешней новинке 'Астарта' Леру, написанной для Эглон, известной куртизанки. Музыка не особенная и много заимствовано из Вагнера; напр., известная вагнеровская фраза из Валькирии (Гойа-иго-го!) повторяется много раз целиком. Поставлена хорошо; много эффектных положений; особенно картинна сцена, когда во дворце Омфалы, после вакханалии все засыпают и вся сцена полна тел, во всевозможных положениях. Сюжет.
Сюжет: Геркулес у Омфалы. Хорош и пожар дворца, когда Геркулес погибает от одежды Несса.

Сейчас опять сажусь за лекцию; ужасно скучно её писать; прочту её, вероятно, погано, ибо отвык читать и стал очень малоразговорчивым. Радуюсь за Стёпу; какие экзамены сдаёт он? на каком факультете.

Не хворай, миленькая; ну да музыка избавит Тебя от всего нервного; я знаю по живописи, как хорошо отвлекает она и настраивает нервы.
Крепко целую. Покл[он] Ек[атерине] Вас[ильевне].

Отдел рукописей ГТГ, ф., 44/188, 4 л.
_______________________________
 
  
 

Н.К. Рерих. Идолы (Языческое). 1901.
________________________________
 
  
 

Н.К. Рерих. Охота (Ждут). 1901.

*********************************************************************************


МАРТ / АПРЕЛЬ

[Март-апрель 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Миленькая, родная моя и золотая Ладушка,
точно предчувствовал я что-то нехорошее и сегодня не спал до 4 утра, а наутро подают письмо Твоё, с отвратительной фразой 'кровь из горла'; это худо! Грудное ли это, или нервное, всё равно худо.

Ты словно обижаешься, что я думаю об искусстве; да как же мне о нём не думать? ведь если вычеркнуть из меня искусство, то ничего не останется; останется нервная тряпица и более ничего.

Береги себя, миленькая! Если бы Ты знала, как скучно мне. Эти дни временами вечером ловил себя на громком разговоре с Тобою.

Пишу коротко и скверно, потому что чернил хватило лишь на конверт, а это пишу тушью - она расплывается и ничего не выходит. Скоро напишу хорошо, а теперь хочу, чтобы пошло сейчас с первою почтой.
Картинами не доволен.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/189, 1 л.
________________________________


[Март - апрель 1901 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Миленькая Ладушка, сейчас принесли чернил и потому пишу.
Сегодня у меня довольно решительный день - последний срок представления в Салон; недели через 1 1/2 узнаю, вероятно, и результат уже. Думается почему-то, что он будет отрицательный - вот-то обида будет! Картинами страсть не доволен - они совершенно незначительны. Вот, Бог даст, осенью вернусь в СПб. - и тогда заварю что-нибудь очень солидное. Из эскизов подготовлены к разработке два больших панно 'Княжья охота' и 'Предательница'.

Эти дни ужасно переходное состояние; не хочется здесь начинать ничего нового, хочется к дому, чтобы уже там браться за дело и видеть Тебя.
Где же Ты думаешь проводить лето? Мне сдаётся, что сидеть с Твоими нервами в неподвижном Бологове прямо немыслимо, Тебе нужен моцион, лечение, души, всякие Sonn и Luftbad'ы. Около Дрездена есть для этого превосходное место (док. Ламанн) - мне его здесь очень хвалили. Вот бы недельки 4 Тебе отдать себя ему в распоряжение. Я подумываю тоже о Ламанне.

Сейчас вернулся из Grand Palais, где выслушивал очень лестные замечания со стороны Эдельфельдта; мнение его мне очень приятно, ибо он меня вовсе не знает и высказывания Саглио, а тот уже передал мне, и кстати, и познакомил нас. Но всё-таки сие меня не успокаивает, и мне предстоит дней 10 неприятного ожидания.

Не представляю, очень ли заботит Тебя судьба моих картин? Хотя на расстоянии, да ещё при нездоровье всё прочее кажется слабее.

Недели через 3 Лосские думают ехать в СПб. Напиши мне, хочешь ли от них услыхать что-либо обо мне; если хочешь, то я устрою, и они приедут к Вам рассказать, каков я и как живу.

Иногда я пытаюсь представить себе Тебя похудевшею, но всё выходит очень красивым. С восторгом перечитываю я Твоё длинное письмо; Бог даст, Твой Майчик напишет кое-что получше Левитана.

Скучно мне, Ладушка; уже появляются официальные знакомства, а у меня всё стремится к интимности. Поправляйся. Ек. Вас. поклон.

Суббота.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/200, 2 л.
_______________________________


Апрель 1901 г. Париж.
Н.К. Рерих.
К ПРИРОДЕ

Не так давно, между прочим, и в 'Новом времени' были приведены правдивые слова де Буалье о новом направлении искусства, о стремлении искусства к жизни, к природе.

'Нас утомил культ нереального, абстрактного, искусственного: И мы вырвались на открытый воздух: И у нас из груди исторглись крики восторга и упоения: как хороша природа! как красива жизнь!' - говорил де Буалье.

Действительно, теперь везде, то там, то тут, раздаётся этот возглас: 'Как хороша природа!..'

Мы отбрасываем всякие условности, забываем недавнюю необходимость смотреть на всё чужими глазами, и хотим стать к природе лицом к лицу, в этом индивидуальном стремлении приближая наше время, вернее сказать, близкое будущее к одной из хороших прошлых эпох - к эпохе Возрождения.

Художники настоящего времени горячо стремятся к передаче природы; стараются взглянуть на природу, на жизнь глазом индивидуальным, и в разнообразии их воззрений передаваемая природа начинает жить. Истинное упрощение формы (без символического шаблона и академической утрировки), восхищение перед лёгким решением задачи приближения к впечатлению природы, прозрачность фактуры, - именно высокая техника, даже незаметная в своей высоте, все эти основания лежат в корне новейших художественных стремлений всех родов искусства.

Этим стремлением к природе, конечно, не исключается творчество историческое, ибо мы любим его, не постольку, поскольку оно является приятным патриотическому чувству, поучительным или же иллюстрацией исторического источника, а оно дорого нам и ценно также потому, что даёт нам художественную концепцию несравненно самобытной былой природы и восстановление человеческой личности, несмотря даже на сильную неуравновешенность многих сторон её, всё же может быть полнейшей при большей простоте.

Стремление к природе, натурализм, само собой разумеется, понимается не только в широком значении, в смысле стремления вообще к жизни, но и в буквальном, являющемся непременным следствием первого понимания, то есть в смысле стремления к самой канве жизни, стремления в природу.
Беру первый попавшийся пример. На недавней Парижской выставке одним из любопытных уголков её была швейцарская деревня. Интересно было наблюдать впечатление, производимое ею на большинство публики: лица как-то успокаивались, улыбки делались менее искусственными и напряжёнными, и часто тянулась рука снять шляпу - а это хороший жест!
Искренно является он только перед величавым, - снимем ли мы шляпу перед стариком, в храме ли или перед морской тишиной. Раздавались голоса: 'И не подумаешь, что в центре Парижа!', 'Здесь хорошо, как-то душою здесь отдыхаешь'. 'Даже воздух словно бы чище кажется', - слышалось на различных наречиях, а ведь это была лишь грубая подделка, так что подобные отзывы можно было объяснить лишь чрезмерною окружающей суетой и усиленным над природой насилием.

Сильно в человеке безотчётное стремление к природе (единственной дороге его жизни); до того сильно это стремление, что человек не гнушается пользоваться жалкими пародиями на природу - садами и даже комнатными растениями, забывая, что подчас он бывает так же смешон, как кто-нибудь, носящий волос любимого человека!

Всё нас гонит в природу: и духовное сознание, и эстетические требования, и тело наше - и то ополчилось и толкает к природе, нас, измочалившихся суетою и изверившихся. Конечно, как перед всем естественным и простым, часто мы неожиданно упрямимся; вместо шагов к настоящей природе стараемся обмануть себя фальшивыми, нами же самими сделанными её подобиями, но жизнь в своей спирали культуры неукоснительно сближает нас с первоисточником всего, и никогда ещё, как теперь, не раздавалось столько разнообразных призывов в природу.

Парадоксальной должна представляться пресловутая нелюбовь Джона Рёскина к железным дорогам. Его требование сообразоваться при всяких сооружениях с окружающим пейзажем могло казаться странным, но в этом последнем желании нет ничего излишнего; наоборот, теперь оно должно считаться практически необходимым и непременным условием во всех проявлениях созидательной работы.

Различные заботы о здоровье природы уже давно признаются насущными; мы разводим леса, углубляем реки, удобряем землю, предотвращаем обвалы - всё это требует усиленной работы и затрат. Но целесообразное пользование пейзажем, природой, тоже ведь одно из существеннейших условий её здоровья, и притом для выполнения этого условия ничего не надо тратить, не надо трудиться, не надо 'делать', надо только наблюдать, чтобы и без того делаемое совершалось разумно. И для осуществления этой задачи прежде всего необходимо сознание, что самый тщательный кусок натурального пейзажа всё же лучше даже вовсе не самого плохого создания рук человека. Всякий клочок природы, впервые подвергающийся обработке рукой человека, непременно должен вызывать чувство, похожее на впечатление потери девственности, когда, быть может, ничего кроме хорошего для человека не происходит, но всё-таки от него отрывается нечто невозвратимое, более святое.

О разумной экономии природой нам, русским, следует думать в первую голову. Эти требования заботливого отношения к природе и сохранения её характерности ни где не применимо так легко, как у нас. Какой свой характер могут иметь многие европейские области? Придать характер тому, что его утратило, уже невозможно. А между тем что же, как не своеобразие и характерность, ценно всегда и во всём? Не затронем принципа национальности, но всё же скажем, что производства народные ценятся не столько по всей исключительной целесообразности, сколько по их характерности.

Русь только начинает застраиваться. Русь начинает менять первобытное хозяйство на новейшее. Русь теперь вводит разные важные статьи благоустройства; многочисленные её пункты ещё, по счастью, сохранились девственными и характерными. Ничего там не нужно ни сносить, ни переделывать, но лишь наносить и делать, имея в виду ни трудов, ни денег, - настоящее соображение экономии природой.

Указание на многие девственные места Руси вовсе не следует понимать в том смысле, что вопрос экономии природой у нас находится в нейтральном состоянии. Конечно, у всех бездна разбросанных по всей будничной жизни примеров холодной жестокости при обращении с природой, жестокости необъяснимой, доходящей до нелепости.

К сожалению, соображения бережливого отношения к природе нельзя ни навязать, ни внушить насильно, только само оно может незаметно войти в обиход каждого и стать никому снаружи не заметным, но непременным стимулом создателя.

Скажут: 'Об этом ли ещё заботиться? На соображения ли с характером природы тратить время, да времени-то и без того мало, да средств-то и без того не хватает'.

Но опять же в третий раз скажу, ибо вопрос о расходах настолько всегда краеугольный, что даже призрак его нагоняет страх, средств это никаких не стоит, а разговор о времени и лишнем деле напоминает человека, не полощущего рта после еды по недостатку времени. Вот если будут отговариваться прямым нежеланием, стремлением жить, как деды жили (причём сейчас же учинят что-либо такое, о чём деды и не помышляли), тогда другое дело. Тогда давайте рубить леса, класть шпалы по нарочито лучшим местам, тогда как также удобно, в смысле практическом, было бы их положить в соседнем направлении; давайте в Архангельске ставить колоннаду, а в Крыму тесовые срубы; тогда: мало ли что ещё можно придумать подходящего для последнего образа мысли.

В то время, когда усиленно начинают искать орнамент и настоящий стиль, когда вдумавшись в памятники древности, поиски за орнаментом обращаются к той же окружающей природе; когда своеобразность в человеке начинает цениться несравненно, тогда не заботиться о природе, факторе этой своеобразности, грешно.

* * *
Чтобы заботиться о чём бы то ни было, надо, конечно, прежде всего знать этот предмет заботы. Знаем ли мы, русские, нашу природу? Возьмём среднее, и принуждены будем сказать: 'Не знаем'. - 'Хотим ли мы знать нашу природу?' - 'Этого незаметно'. - 'Принято ли у нас знакомиться с нашей природой?' - 'Нет, не принято'. - После всех этих неблагополучных заключений попробуем найти смягчающее вину обстоятельство. - 'Возможно ли у нас ознакомление с природой?' Ответ: 'С трудом'. Правда, последний ответ умаляет тяжесть указанных признаний, но, с другой стороны, ведь только спрос создаёт предложение.

- Почему у вас такая неприспособленность ко всему?' - спрашиваете вы при случайной остановке в захолустном постоялом дворе, раскинутом в превосходнейшей местности.

- Кормилец, да нешто с нас спрашивает кто-нибудь? Нешто кому это надобно? Вот ты проехал, да недели две назад приказчик из экономии со становыми останавливались, а теперь и неведомо, когда гостя дождёшься.

- 'Почему вы не хотите ознакомиться с внутренними областями?' - спрашиваете любителя путевой жизни.
- Да что вы, хотите, что ли, меня клопам на растерзание отдать? Или чтобы цинга у меня сделалась?'

Всегда жалуются обе стороны друг на друга. И теперь, когда всмотритесь во все эти строго организованные поездки под всеми углами и по всем радиусам Европы, то прямо смешными становятся наши два-три общепринятых маршрута, от них же первые 'по Волге' и 'по Чёрному морю', и полное пренебрежение ко многим остальным, в самом деле, прекрасным.

И хоть бы что ни говорилось, за исключением одного процента, все всё-таки поедут по избитым путям; никаких приспособлений для более разнообразных поездок всё-таки сделано не будет; никто на пешеходные путешествия (столь принятые по Европе) не дерзнёт, и всё-таки мы будем ощущать слишком мало стыда, слыша, что некоторые иностранцы видели Россию лучше, нежели исконные её жители, имеющие притом возможность такого ознакомления.

Правда, от всякого смельчака, отважившегося отступить от традиции и пробраться куда-нибудь в укромный, обойдённый железными путями уголок, вы наслышитесь всегда прямо невероятных рассказов о трудностях пути его (и мне лично приходилось испытывать немало курьёзов даже при следовании довольно обыденным маршрутом), но почти без исключений вторая часть рассказа - впечатления природы, быта и древности, с избытком покрывают первую. И не мудрено! - Возьмите любую область.
Возьмите суровую Финляндию с её тихими озёрами, с её гранитами, молчаливыми соснами. Возьмёте ли Кивач и бодрый северный край. Возьмёте ли поэтичную Литву или недавние твердыни замков балтийских - сколько везде своеобразного! А Урал-то! А протяжные степи с отзвуками кочевников! А Кавказ с милою патриархальностью ещё многих племён! Да что говорить о таких заведомо красивых местах, когда наши средние губернии подчас неожиданно дают места красоты и характера чрезвычайного. Вспомним озёрную область - губернии Псковскую, Новгородскую, Тверскую с их окрестностями Валдая, с их Порховскими, Вышгородами, с их привольными холмами и зарослями, смотрящими в причудливые воды озёрные, речные. Как много в них грустной мелодии русской, но не только грустной и величавой, а и звонкой плясовой, что гремит в здоровом рудовом бору и переливается в золотых жнивьях.

Обок с природой стоит любопытная жизнь её обитателей. Сбилась уже эта жизнь; разобраться в ней уже трудно без книжных указаний, но всё же для пытливого уха среди неё всегда зазвучат новые струны и дальнозоркий глаз всегда усмотрит новые тона.

Много ещё на Руси истинной природы, надо беречь её.

- У вас много своеобразного, и ваш долг сохранить это, - твердил мне на днях один из первых художников Франции.

* * *
Говоря о заботливом отношении к природе, попутно нельзя не сказать тут же двух слов о сохранении мест, уже освящённых природою, о сохранении исторических пейзажей и ансамблей.

О сохранении исторических памятников теперь, слава Богу, скоро можно уже не говорить, на страже их скоро станут многолюдные организации с лицами просвещёнными во главе. Но мало охранить и восстановить самый памятник, очень важно, насколько это в пределах возможного, не искажать впечатления его окружающим. Не прилепляйте почти вплотную к древним сооружениям построек новейшей архитектуры, не изменяйте характера растительности (если на то есть данные) и т. п.

Не буду же говорить о таких мелочах, как надстройка над древней крепостной башни, белой оштукатуренной колокольни (кажется в Порхове), но например сооружение Больших Гостиных Рядов в Москве - дело прекрасное и само по себе здание превосходное, но отступи оно ещё дальше от Кремля, и Лобное место не стало бы казаться плевательницей, а Василий Блаженный стоял бы много свободнее. И потому каждый раз, проезжая мимо Рядов, невольно бросаешь недовольный взгляд на них, ни в чём не повинных.

* * *
Всякое общение с природой как-то освящает человека, даже если оно выражается в такой грубой форме, как охота. Охотникам знакомо тягостное чувство при отъезде из природы; охотник скорее других прислушается в городе к далёкому свистку паровоза и вздохнёт не о том, что лишняя птица остаётся живой, а почему не он уезжает в природу.

Всегда особенно много ожидаешь, и притом редко в этом ошибаешься, когда встречаешься с человеком, имевшим в юности много настоящего общения с природой, с человеком, так сказать, вышедшим из природы и под старость возвращающимся к ней же.

'Из земли вышел, в землю уйду'.
Слыша о таком начале и конце, всегда предполагаешь интересную и содержательную середину и редко, как я сказал, в этом обманываешься.
Иногда бывает и так, что под конец жизни человек, не имеющий возможности уйти в природу физически, по крайней мере, уходит в неё духовно; конечно, это менее полно, но всё же хорошо заключает прожитую жизнь.

Люди, вышедшие из природы, как-то инстинктивно чище, и при том уж не знаю, нашёптывает ли это мне всегда целесообразная природа, или потому, что они здоровее духовно, но они обыкновенно лучше распределяют свои силы, и реже придётся вам спросить вышедшего из природы: зачем он это делает, тогда как период данной деятельности для него уже миновал?

'Бросьте всё, уезжайте в природу', - говорят человеку, потерявшему равновесие, физическое или нравственное, но от одного его телесного присутствия в природе толк получится ещё очень малый, и хороший результат будет лишь, если ему удастся слиться с природой духовно, впитать духовно красоты её, только тогда природа даст просителю силы и здоровую, спокойную энергию.

Тем и важно, что искусство теперь направляется усиленным ходом в жизнь, в природу и толкует зрителям и слушателям разнообразными наречиями красоту её.

Но нельзя исключить из красоты и жизнь вне природы.
Пусть города громоздятся друг на друга, пусть они закутываются пологом проволочной паутины, пусть на разных глубинах шныряют змеи поездов и к небу вавилонскими башнями несутся стоэтажные дома. Город, выросший из природы, угрожает теперь природе; город, созданный человеком, властвует над человеком. Город в его теперешнем развитии уже прямая противоположность природе; пусть же он и живёт красотою прямо противоположною, без всяких обобщительных попыток согласить несогласимое. В городских нагромождениях, в новейших линиях архитектурных, в стройности машин, в жерле плавильной печи, в клубах дыма, наконец, в приёмах научного оздоровления этих, по существу, ядовитых начал - тоже своего рода поэзия, но никак не поэзия природы.

И ничего устрашающего нет в контрасте красоты городской и красоты природы. Как красивые контрастные тона вовсе не убивают один другого, а дают сильный аккорд, так красота города и природы в своей противоположности идут рука об руку и, обостряя обоюдное впечатление, дают сильную терцию, третьей нотой которой звучит красота 'неведомого'.

Новое время. 1901. 7/20 апреля. ? 9017. Суббота. С. 2.
__________________________________________________



ПАРИЖСКИЕ САЛОНЫ 1901 г.

Оба Салона ныне помещаются в одном здании большого дворца искусств, оставленном после Всемирной выставки, но открылись Салоны в разное время. Салон Champ de Mars (национального общества) раньше открылся. Нерв, вызвавший к жизни этот враждебный академичности Салон, бьётся по-прежнему, по-прежнему идёт в Champ de Mars всё молодое, несмотря даже и на трудность доступа в довольно замкнутый круг этого Салона.

За границей художники много работают; за год успевают выставить несколько вещей и участвовать на двух, трёх выставках.
Бенар успевает поставить в Салоне кроме целого ряда пастелей, бывших на выставке пастелистов в галерее Ж. Пети, 8 больших картонов декоративных панно для церкви в Бёрне и две интересных живописных вещи ('Feerie intime' и женский портрет). У нас этого замечательного живописца мало знают и ценят. Хотя это не мудрено, ибо в Петербурге (на выставках журнала 'Мир искусства' вещей Бенара было выставлено немного, а заграничная поездка для нас, русских, всё ещё продолжает оказываться каким-то событием. Между тем, если взять сумму произведений Бенара, то вырастет сильная художественная фигура живописца, владеющего рисунком и притом знающего, куда и как применять свою технику. В церковных картонах Бенар мало характерен (не знаю, каковы они будут в красках), но его живопись хороша. 'Feerie intime' - нагая женщина, утопающая в складках облитого блёстками платья, накинутого на глубокое кресло; характерное подкрашенное лицо, мягкое тело, контрастируемое металлическими блёстками, тёмный фон - очень типичны, это чисто парижское произведение. Хорош и женский портрет с каким-то, точно светящимся, лицом на перламутровых переливах платья.
Из этой же сильной группы сейчас же выдвигаются: Л. Симон, Коттэ, Г. Латуш, Доше, Менар. Все они успели участвовать на нескольких выставках в галереях Ж. Пети и дать и в Салон многочисленные картины.

Л. Симон - здоровый, жизненный художник; на удивление просто и уверенно подходит он вплотную к натуре; пишет её искренно, широко. Его портрет (старик со старухой) заставляет забыть о каком бы то ни было соображении техническом (чего не забудешь, смотря на Бенара). Симон не хочет сверкать техникой; та же широкая правда видна и на 'Процессии' (толпы бретонцев с патерами посредине), и в мёртвой натуре, и в уличной сценке французских комедиантов.

Хорош мужской портрет работы Менара; он хорош по спокойному тону, по вдумчивому взгляду, как портрет его же работы в Люксембурге, но, глядя на пейзажи, любители таланта Менара начинают беспокоиться; в пейзажах этих изображается всё одна и та же задача - задача вечернего золотистого эффекта, правда, доведённого до совершенства, до силы необычайной, но слишком однообразного. Один старый летами, но молодой духом французский художник-искатель сказал про Менара: 'Жаль, что он слишком рано понравился публике'...

Гастон Латуш выставил 5 масляных вещей и 27 больших акварелей, замечательных по колориту и по характерной для этого художника манере. По концепции тонов, с масляными картинами Латуша (внутренности церкви, фонтаны в радостных, ярких красках) можно не всегда соглашаться, но остальные его вещи по гармонии, по разнообразию изображённого("Гамлет", "Пюви де Шаванн", "Распятие", "Роден", "Венеция", "Видение", "Флирт" и др.) заслуженно привлекают самое серьёзное внимание.

У Доше 5 пейзажей, сероватых, тяжеловатых, но полных удивительной задушевности. Его уходящие холмы, серые cumulus"ы не расстраивают впечатления ни манерою, ни следами работы - просто и донельзя замкнуто в себе.

Здоровый бретонец Коттэ в этом году представлен несколько слабее. Его 'Огни на Иванову ночь', несмотря на славные, мистические лица старух, неподвижно застывших вокруг костра, и серьёзные фигурки подростков-бретонок, всё же как-то слишком заделаны и тяжелы. Интересны его 4 маленьких пейзажа. Зеленоватое море, лодки, дальние берега - так характерны для Коттэ и находят себе много подражателей. Совершенно в этом же духе работают: Роже, Ришон-Брюне, Гу-Жераль. Роже является одним из самых свежих молодых элементов теперешнего Салона. Его большая картина (голландцы едут в лодке на праздник) полна вечернего света, блеснувшего на дальних домах, полна характерности этой особенной страны, Голландии; и свет, и фигуры писаны правдивым приёмом, хорошо подходящим под большие размеры полотна. Роже выставил ещё несколько маленьких вещей и пастелей - лодочки, головы голландцев и голландок типичны.

Если коснуться молодых элементов Салона, то надо остановиться на совсем молодом (как говорят) испанце Англада. Его картины - хорошее приобретение для Салона. Им выставлены два испанских мотива - 'Гитаны' и 'Испанский танец' - и два мотива парижских, тоже танцы и сад театра. Несмотря на общую индивидуальную манеру, художник сумел подчеркнуть характер Испании и Франции. В испанских сценах нагромоздились чёрные, красные и светлые пятна, резкие лица, сильная в своей незаконченности манера; парижские картины тонут в желтоватых световых переливах, гармония развевающихся белых платьев, туманные намёки фона - как это типично! Все 4 картинки малого размера, но мимо них не пройдёшь.

На выставке участвуют ещё два хороших испанца: Зулоага и Итуррино - первый много сильнее.

Зулоага тоже молодой художник. Его работу можно отличить от множества всяких картин. Вас поразят сильные фигуры, занимающие чуть не всю картину, солидные тёмные тона, странный, приписанный сзади, пейзаж. У Зулоаги - всё Испания, всё испанцы. Смуглые лица, чёрные шляпы, мантильи, кружевные наколки, тореадоры, женщины - всё живёт, смотрит на зрителя или сурово, или гордо, или лукаво, и зритель начинает жить с этими испанцами и верить художнику, что всё это так и есть на самом деле, что тот перенёс его в его родную страну. И такой характерный художник не участвовал на Всемирной выставке, его испанцы не приняли; да ведь он был бы сущим украшением испанского отдела. Теперь в Салоне Зулоага выставил большую картину 'Прогулка после боя быков'. Фигуры в натуральную величину; толпа испанок и испанцев собралась и гуторит, тут и всадницы, тут и собаки. Размеры картины для Зулоаги, пожалуй, даже слишком велики: меньших размеров картина была бы компактнее и сильнее. Я видел его картины в Берлине, в Брюсселе и в Люксембургском музее - и везде Зулоага такой же сильный, такой же характерный художник, и самые тяжёлые тона ему всецело присущи в хорошем смысле.

Как и всегда имеют определённую физиономию Каррьер и Аман-Жан. В Салоне Каррьер поставил картину и 4 этюда. Картина - хороша; вечернее прощанье, опять как бы семейный портрет; каррьеровская дымка, каррьеровская женственность. Жаль, что эти вещи не соединены в одну выставку с его циклом картин и эскизов 'Материнство', выставленных теперь в помещении Бер[н]гейма. Эскизы там не всегда удачны, но дают полное изображение развития художественной мысли. На этих тонких оттенках материнских поцелуев и ласк, штудировке детского лица - на всём видно, как любил художник замысел, как передумал он все мелочи.
Аман-Жан ещё зимою выставил у Ж. Пети несколько пастелей, красивых, но непривычного для него резкого тона; некоторые из этих пастелей выставлены и в Салоне, но в картинах он снова даёт свою обычную спокойную гамму, и эти картины куда лучше. Женская фигура, сидящая на скамейке среди светлого, вечернего пейзажа, и женский портрет очень гармоничны.

Один из лучших портретов выставки - портрет певицы Актэ, работы Эдельфельта. Эдельфельту уже давно не удавалось написать такой славной вещи; и нервный взгляд артистки, и письмо меха и платья - удались очень. Но гораздо труднее по задаче портрет Цорна; женское лицо на светло-жёлтом фоне, светлое платье - такие отношения трудно выдержать. Жаль, что фон убивает лицо!

Даньян-Бувере выставил строгий женский портрет превосходного рисунка, полный выработанной линии. Из работ Гайдара, так прославившегося за последнее время в Париже, типичен своим чисто парижским пошибом женский портрет, остальные вещи незначительны, а рисунки слишком сложны. Из прочих портретов интересны работы: Бланш, Бертон, Лавери и Глэн.

Среди пейзажистов выделяются: Таулов, Сиданер, Клаус, Лебург, Дюхем, Мулле, Лагард, Меле, Вайдман и друг. У Таулова славная 'Ночь' и две снежных реки. И в том, и в другом случае он взялся за свои почти единственные мотивы, которые редко когда ему не удаются. Сиданер дал несколько пейзажей серых сумерок, полных чувства, и неприятно одно, зачем художник возводит излюбленную манеру письма в непреложную догму: утрированная манера всегда делает скучное впечатление.

Из жанров - в очень приятных тонах написаны небольшие картины: Лермитта, Мориссета, Трюше ('Уличное происшествие'), Гранер-Армеля, Прине ('Крейцерова Соната', по экспрессии малозначительная), Кониг. Совершенно отдельно от прочих жанристов стоит Вебер с его шуточными сатирическими картинами. Раздутая утка, которой поклоняется вся толпа; израненный великан, целующий руку принцессы Joliemunc (Крюгер и королева Вильгельмина), такие сюжеты, часто очень хорошо написанные, конечно, останавливают внимание.

Незадолго до открытия Салона скончался старый, почитаемый художник Казен. Говорят, что через несколько времени в помещении Салона будет собрана полная посмертная выставка его картин, но пока что - выставлено лишь 7 вещей. Самая большая из них принадлежит городу Парижу, написана на тему 'Воспоминание о празднике в Париже' при открытии Всемирной выставки; видно, что это картина заказная, мало любимая автором. Из выставленных самая лучшая - пейзаж с радугой, но и то среди работ Казена она вовсе не характерна, и тем необходимее настоящая посмертная выставка картин его. Казен оставил по себе солидную, хорошую память: его пейзажи везде пользуются заслуженным уважением; в них есть оригинальная грустная нота, находящая теперь много подражателей, и редко кому удаётся так же передать засиневшее и бурое тучами вечернее небо, одинокие фигуры, уснувшие домики, - картины полные покоя и тишины.

Не обошлось в Champ de Mars и без скучных больших картин; из них одна, г. Аббе, изображает 'Галлабада в замке дев', а другая, ещё более монотонная, 'Дидон и его сотрудники' г. Делансе. Поражает своею претенциозностью и нехудожественностыо картина Беро 'Христос у колонны'. Досужая публика отыскивает в ней типы теперешних общественных деятелей Франции, устраивает интервью с автором и прочее, - ничего общего с искусством не имеющее. Это очень ничтожная картина.

Из русских художников в Champ de Mars выставили: Казак (кн. Эристова) - хорошая пастелистка, Ф. Боткин (этюд тела) и Манасеина (портрет).
Почти так же богат, как и живописный отдел, отдел пастели, акварели, рисунков и гравюр. Среди пастелей интересны пейзажи: Буве, Фромут и Биесси. Джемс Тиссо выставил бесчисленную серию библейских иллюстраций. Можно изумляться серьёзному отношению художника к своему делу, его труду и энергии, но со стороны художественной произведения Тиссо в большинстве случаев сухи, не своеобразны и уступают его прежним работам. Конечно, появление такого художника должно было вначале привлечь общее внимание, но Тиссо не сможет поддержать этого интереса.

Почти такую же скуку вызывают и рисунки Ренуара, находящие многих сторонников. Рисунки изображают различные места и сценки прошлой Всемирной выставки и, надо сказать, что и фотография воспроизводит эти эпизоды почти так же.

Превосходны цветные офорты: М. Робса, Жаннио, Шагин; в них такой сильный правдивый рисунок и вкусные тона, разлитые широкими планами. Из хромолитографий особенно приятны, и по тонам, работы Ривьера и Журдена. В скульптуре самая центральная фигура - 'Виктор Гюго' Родена. Эта фигура - лишь часть общей группы, недостающая часть её изображает муз. Некоторых зрителей устрашает, что художник изобразил Гюго нагим, но, вдумавшись, наверно, вполне согласишься с мыслью Родена. Именно в этой сидящей у скалы фигуре, в этой полуопущенной многодумной голове, именно этим простым жестом вытянутой руки чище и легче всего можно было передать величавость, которой так много в этой статуе. Жаль, что движение не со всех пунктов передано равномерно; интересно, как-то официально будет приняла эта работа? Много силы в скульптуре Шармоа 'Демос'; поясная фигура сурового старика с обнажённым черепом и длинной бородой пытливо всматривается в даль. С большим чутьём и талантом сделаны скульптуры Аронсона ('Жажда' - человек пьёт из горного родника) и прекрасны работы Вальгрена.

Этот большой художник остановился на маленьких статуэтках и на полуприкладных ваяниях; в Петербурге не раз уже видели его замечательные вещи; у него изящная линия, много движения и оригинальности в применении простых человекообразных мотивов в предметах обихода.

Без конца хороших предметов в отделе художественно-промышленном. На этом отделе сошлись одинаково оба Салона и Champ dc Mars, и Champs Elysees. Какие там есть превосходные декоративные мотивы, какие мебели, кожи, керамика, чеканка, уж не говоря про ювелирные вещи. Вольферс, Лялик, Вальгрен, Рузо, Но, Пеш, Фридрих и мн. др. дают вещи отличительной красоты. На этих мотивах, так удачно почерпнутых из природы, на прекрасном пользовании формами растительными, животными, наконец, человеческими - везде видна работа и мысли, и рук художника. Как хорошо, что художники перестали свысока смотреть на прикладное искусство, дошли до убеждения, что производство художественного обихода, дающее в результате вековой стиль, невозможно отдавать в руки одним промышленникам. Но это одна сторона дела; есть и другая, которая тоже стоит на очереди: чтобы дело было живым, надо ввести его в жизнь, надо его популяризировать, а для этого нужны общедоступные цены. У всякого, естественно, разгораются глаза на прекрасные ткани, на изящную и простую мебель, но у всякого опускаются руки, услыхав непомерную цену. Будет время, и эти прекрасные произведения захватят не одни только верхние слои публики, но заразят и буржуа, и сколько вкусов они отполируют, скольким мыслям дадут более художественное течение; даже и подумать приятно.

На скульптурном отделе Champs Elysees уже чувствуется разница с Champ de Mars"oм. Скульптура вообще сильно развита во Франции, притом хорошо сделанная, прекрасно нарисованная. Среди бесчисленной толпы белых фигур, занявших три четверти большого дворца выставки, есть немало академичных, неинтересных веяний, есть много тел неприятно вывороченных, но много и художественных вещей.

Очень хороша группа Лемера: женщина целует в лоб покойника; могильным покоем полна эта группа. Много настроений в группе 'Холод' - женщина и мужчина в современных платьях стоят, дрожа и прижимаясь друг к другу. Хороши многие группы животных, напр., Мерита и пр., но истинно интересных скульптурных вещей мало в Champs Elysees; на всём чувствуются какие-то уже сильно протоптанные дорожки, точно мысль устала работать, и техника, приобретённая долгим трудом, застывает в своём развитии, не знает, за что ей приняться. Нет, в Париже, при его кипучей жизни, должно быть больше исканий. Особенно же сильно является это желание, когда смотришь бесконечный живописный отдел Champs Elysees.

* * *
По нашей худой русской привычке непременно обращать долгое (хотя бы и отрицательное) внимание на плохие вещи и тем только возвеличивать их значение, я хотел было заметить многие слабые картины Champ de Mars"a - без них этот Салон несомненно бы выиграл в цельности впечатления, но что же тогда пришлось сказать про Champs Elysees, про стены, иногда сплошь увешанные малозначащими, скудными выполнением и замыслом картинами? Общий уровень Салона Champs Elysees слаб, и особенно плохо то, что про многие картины, даже при желании, ничего не скажешь. Про них можно говорить или очень много, или ничего; можно описывать расстановку фигур, их размеры, приводить исторические ссылки (подчас и приписанные под картинами), но что значит для публики знать, что X написал картину из истории или мифологии и что исторические учебники именно так повествуют об изображённом событии? Уж очень позорно для картины, если сказ о ней должен ограничиться этими посторонними сообщениями. Есть на выставке: Распятия и Христы, есть зверства языческие, есть зверства европейские, есть победители, есть побеждённые, есть мифологические картины - и все эти замыслы не новы, в трактовку их не внесено ничего оригинального, чисто художественная задача отсутствует; остаётся печалиться за потраченное время, за уменье рисовать, пропадающее даром.

О Салоне Champs Elysees писать очень трудно. От рамы и особенно от всего окружающего зависит не менее третьей части впечатления картины; в Салоне же на две с лишком тысячи картин, конечно, много хороших, но каково они должны себя чувствовать, подавленные подобным соседством, каково их извлекать и, закрываясь плотным зонтом пальцев, разглядывать! Какая-нибудь раскрашенная машина с дебелыми фигурами больше натурального роста наваливается и душит скромную, симпатичную картину - вчуже обидно!

Даже рисунки, офорты и литографии Champs Elysees как-то подтянуты и официальны, и среди массы иногда тонких, но слишком условно приличных работ можно найти не сразу что-либо интересное, вроде работ Руа (подметившего характерность видов старого города Брюгге) или гравюр Бельканде, Матью и др.

Про maitr"oв, участвующих на выставке, сказать нового, само собою, нечего; лучше, чем всегда, они ничего не сделали, а весьма известно, что и как могут сделать: Бугеро, Лефевр, Кормон, Бонна (вдающийся уже в такую жёсткость, точно плохое выжиганье по дереву в раскраске). Бенжамен-Констан поставил две вещи: портрет Папы (очень сухой) и женский портрет; последний портрет лучше по колориту, но имеет какой-то неприятный, фарфоровый оттенок, может быть, от чрезмерного злоупотребления письмом 'по сухому'. Жалко, Констан не поставил в Салон женского портрета и этюда головы в средневековом уборе, которые зимою были на выставке клуба Volney, - те были удачнее, особенно этюд головы, написанный интересною сочною манерою, как будто maitre забыл свой сан и заинтересовался простою передачею освещённого огненным светом лица.

Из пожилых художников интересен Анри Мартен. Его манера письма мастихинными мазочками, несмотря на своё однообразие, искупается светом, общим приятным колоритом и своеобразным течением мысли.
Теперь у него на выставке две картины: большая 'Сельское' и другая, поменьше, - 'Художник'. В 'Сельском' поэт преклонился перед сценой спокойной сельской жизни: на первом плане овцы и пастух, вдалеке поле, полное работающими, залитое ползучими лучами заходящего солнца, - у Мартена этакие лучи всегда удаются.

Как и всегда, за исключением (и то только отчасти) картины 'Витязь Май', что в Люксембургском музее, Рошгросс неприятен и резок.
Если прежде его картины и нравились многим, то теперь его триптих 'Царица Савская и Соломон', полный претензии и кричащих тонов, вряд ли найдёт сторонников.

Некоторая часть публики, конечно, будет восхищаться живописью Руабе и не будет замечать ни черноты, ни условщины, ни слащавости, которыми полны его разодетые фигуры.

Испанец Соролла Бастида выставил два пейзажа с фигурами. Силён пейзаж, где рыбаки тащат на берег лодку, за ними синий-синий залив и скалы, оранжевые под солнцем.

Пейзажи в Champs Elysees особенно незначительны. Когда ходишь по обоим Салонам, невольно как-то хочется сделать некоторые перетасовки; некоторых художников Champ de Mars`a направить в Champs Elysees и наоборот. Это соображение вспоминается, между прочим, глядя на пейзажи Пуантелена; он один из лучших пейзажистов Champs Elysees, и по характеру ему приличнее быть в Салоне противоположном. Мотивы Пуантелена очень несложны. Одинокое дерево среди равнины, кустарник, перелески, закутанные туманом. Туманом дали художник хорошо владеет; в этом типичном сером вогнутом горизонте, в его дальних мазках что-то мреет, а в молочном небе много света и воздуха. Хороши небольшие пейзажи: де Кохорна, Реванна (синий приморский пейзаж), Комптона, Иннесса, Тадама, Ремана, Пижара, Риделя и др. Все эти имена (кроме Иннесса) неизвестны; не знаю, удастся ли им проявиться в чём-либо определённом и значительном, но стремления их скромны и задачи симпатичны. Небольшой будничный жанр и жанр портретный очень развиты в Champs Elysees. Авторы этого сорта работ очень разнообразны. Эннер и Эбер два известных мастера; в передаче ими головок и голого тела много техники, но слишком уж догматичны для них эти сами по себе малые truc'и выполнения. Тонко работает Максанс; у него чаще всего женские головы или поясные фигуры на фоне стилизованного пейзажа. На этой выставке он поставил небольшую картину - две девушки в средневековых нарядах на фоне деревьев. Лица написаны очень детально, выписаны и ресницы, и трещины губ, и этот стиль, выдержанный в светлой гамме вместе с тонко написанными кружевами на головах и разводами, вышитыми на платьях, даёт интересное и оригинальное целое. Им же поставлено большое панно 'Ночные бабочки', приятное по тону.

Оригинальною, но несколько растрёпанною манерою написаны портреты Дрейфус-Гонзалеса (портрет Папы и женский). Хичкок дал хорошую воздушную вещь -этюд девушки в цветном платье на фоне травы; в нём есть очень удачные красочные сочетания. Из мелких жанров надо заметить: Сабаттэ, Каро-Дельваля, Дефаэса и Косари, Кайрона, Леезе (рыбаки складывают рыбу), Амиарда, Жан-Пьера, Мареот, Пажес (этюд мулатки), Леклерк, нашего соотечественника Гиршфельда. Из портретов интересны по письму работы: Шоше, Гинье, Райнольд, Гардье, Коссон, Колонна, Томсон и др. Всё это хорошие портреты, но особенной задачи в них нет. Париж.

Россия. 1901. 30 апреля / 13 мая. ? 721.
____________________________________