Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
АВТОМОНОГРАФИЯ Н.К. РЕРИХА

МАСТЕРСКАЯ КУИНДЖИ

**************************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

МАСТЕРСКАЯ КУИНДЖИ. Зап. листки Н.К. Рериха (9 апреля 1908 г.)
А.И. КУИНДЖИ (Статья академика Н.К. Рериха) (Биржевые ведомости. 12/25 июля 1910 г.)
МАСТЕРСКАЯ КУИНДЖИ (Октябрь 1936 г.)
КУИНДЖИ (К тридцатилетию со дня смерти) (1940 г.)

*****************************************************************


Записные листки Н. К. Рериха
XXXVIII. МАСТЕРСКАЯ КУИНДЖИ

На днях начнётся пересмотр устава Академии.
Из времён школьных вспоминаю об уставе и о людях, его державших.
Не будем только обвинять устав. Правда, вредны дипломы, вредны категории, вредны квартиры, вредно всё, что не относится до искусства. Но в живых руках оживала и мёртвая буква. Всё пребывание в Академии объединяется во мне в воспоминании о А. И. Куинджи, о его мастерской. В этом яркий пример того, что живое дело может быть двигаемо лишь живым человеком.

Куинджи был слишком живым для академической среды, и Академия не могла дорасти до его широких взглядов на искусство. Широких - несмотря на всю его требовательность. Эта требовательность, конечно, - не что иное, как следствие горячей любви.

На пространстве 12 лет деятельность Куинджи была единственною яркою точкою из всей жизни Академии. Он начал светлое дело, он верил в него, он зажигал верою своею его окружавших и ему не пришлось довести его начинания до конца. Ему не довелось высказаться. Никогда так широко, так светло не обсуждал Архип Иванович художественные явления, как во время своего руководительства в Академии. Видно было, что он именно верил в дело и временно поверил в людей.

Из двух десятков учеников мастерской А. И. Куинджи теперь многие разбрелись по далёким углам; многих жизнь оторвала от товарищей, но при всякой встрече в радостном возгласе чувствуется воспоминание о жизни в мастерской А. И.

Профессор, оплаченный государством, исчезал во время занятий в мастерской Куинджи.
Оживал мастер-художник далёкой старины, и ученики были для него не случайными последствиями деятельности наставника, а близкими ему существами, которым он всем сердцем желал лучших достижений. Кто же ещё из профессоров подумал съездить с учениками на этюды? Кто, из желания расширить знания учеников, организовал обширную поездку за границу? Куинджи знал, что нужно для художников и, забывая работу свою, стремился дать ученикам своим всякое оружие для будущей жизни.

Действительно, как в старинной мастерской, где вне рассуждений о кокарде учили действительно жизненному искусству, ученики в мастерской Куинджи знали только своего учителя; знали, что ради искусства он отстоит их на всех путях; знали, что учитель их ближайший друг и сами хотели быть его друзьями. Канцелярская сторона не существовала для мастерской. Что было нужно, то и делалось. Кому нужно было работать, тому находилось и место.
Нужны были средства - являлись и средства. Нужна была вера в себя - являлась и эта вера, и чувствовали, что приготовлялись к очень важному будущему делу.

Всякий, бывавший в мастерской Куинджи, помнит, из каких разнородных по существу людей, естественно, мастерская была составлена. И Куинджи сумел рассказать им всем о радости искусства и только в этом секрет единогласия, царившего в мастерской. Не деспотизмом, но великою силою убеждения мог связывать в одно целое Куинджи учеников. Повторяю, если после многих жизненных волн будут встречаться бывшие ученики Куинджи и если при встрече будут чувствовать, что в душе подымается что-то хорошее и радостное, то это именно следствие работы А. И.

Куинджи учил искусству, но и учил жизни. Он не мог представить, чтобы около искусства могли стоять люди непорядочные. Искусство и жизнь связываются в убеждении его как нужное, глубокое, хорошее, красивое.
Одно качество трудов Архипа Ивановича, по-моему, до сих пор не оценено. Это - замечательное бескорыстие его работы. Художник, имевший успех особенный; художник - работающий и с обеспеченным успехом в будущем, Куинджи всё время отдаёт другим. Он хочет помочь во всякой нужде и творческой, и материальной; он болеет, он сердится, он негодует, если видит, что где-то что-нибудь выходит не так хорошо, как должно бы быть. Он хочет, чтобы искусство и всё до него относящееся было бодрым и сильным. Он мучается, если жизнь отодвигает искусство на далёкие места. В этом желании успехов искусства, в стремлении помочь делу, вне всяких личных отношений - замечательное свидетельство бескорыстия.

В этом большом художнике и большом человеке - всё моё представление о 'новой' Академии. После его ухода, после 1897 года я мало знаю об этом учреждении. Знаю, что в нём горят огни; знаю, что ученики всё чем-то недовольны; знаю, что избирается очень много комиссий; знаю, что профессорствующие ссорятся, но какое именно место отведено в Академии художеств искусству - неизвестно.

Очень терпеливый И. И. Толстой - не выдержал и временно отошёл от Академии; Репин наконец-то не выдержал; Серов, Нестеров, Суриков, Поленов, Малявин отказались вступать в Академию. Испугались ли они только книжечки устава или людей? Если устав омертвил людей, надо убрать устав. Если люди омертвили устав, то надо людей убрать. Справедливый должен прийти и помочь бедному 'свободному' искусству. Справедливый должен понять, что без любви, без ярких дел, без смелых выступлений - вера мертва. Академия стремительно ведёт дело, чтобы уничтожить значение и веру искусства. Если посмотрите на сумятицу наших выставок, то поверите, что Академия в этом отношении не дремлет. Мертвить или оживлять призваны люди в Академию?

Слово. 1908. 9/22 апреля. ? 427. Среда. С. 5.
________________________________________


МАСТЕРСКАЯ КУИНДЖИ
#kuindgy#

'... Мощный Куинджи был не только великим художником, но также был и великим Учителем жизни. Его частная жизнь была необычна, уединённа, и только ближайшие его ученики знали глубины его души. Ровно в полдень он восходил на крышу дома своего, и, как только гремела полуденная крепостная пушка, тысячи птиц собирались вокруг него. Он кормил их из своих рук, этих бесчисленных друзей своих - голубей, воробьёв, ворон, галок, ласточек. Казалось, все птицы столицы слетались к нему и покрывали его плечи, руки и голову. Он говорил мне: 'Подойди ближе, я скажу им, чтобы они не боялись тебя'. Незабываемо было зрелище этого седого, улыбающегося человека, покрытого щебечущими пташками, - оно останется среди самых дорогих воспоминаний. Перед нами было одно из чудес природы, мы свидетельствовали, как малые пташки сидели рядом с воронами, и те не вредили меньшим со братьям.

Одна из обычных радостей Куинджи была - помогать бедным так, чтобы они не знали, откуда пришло благодеяние. Неповторяема была вся жизнь его. Простой крымский пастушок, он сделался одним из самых прославленных наших художников исключительно благодаря своему дарованию. И та самая улыбка, питавшая птиц, сделала его и владельцем трёх больших домов.
Излишне говорить, что, конечно, всё своё богатство он завещал народу на художественные цели'.

Так вспоминалось в записном листе 'Любовь непобедимая'. А в 'Твердыне пламенной' сказалось: 'Хоть в тюрьму посади, а всё же художник художником станет' - говаривал мой учитель Куинджи. Но зато он же восклицал: 'Если вас под стеклянным колпаком держать нужно, то и пропадайте скорей! Жизнь в недотрогах не нуждается!' Он-то понимал значение жизненной битвы, борьбы Света со тьмою.

Пришёл к Куинджи с этюдами служащий; художник похвалил его работы, но пришедший стал жаловаться: 'Семья, служба мешают искусству'. 'Сколько вы часов на службе?' - спрашивает художник. - 'От десяти утра до пяти вечера'. - А что вы делаете от четырёх до десяти?' - 'То есть как от четырёх?' - 'Именно от четырёх утра '. - 'Но я сплю'. - 'Значит, вы проспите всю жизнь. Когда я служил ретушёром в фотографии, работа продолжалась от десяти до шести, но зато всё утро от четырёх до девяти было в моём распоряжении. А чтобы стать художником, довольно и четырёх каждый день'.

Так сказал маститый мастер Куинджи, который, начав от подпаска стада, трудом и развитием таланта занял почётное место в искусстве России. Не суровость, но знание жизни давало в нём ответы, полные осознания своей ответственности, полные осознания труда и творчества.

Главное - избегать всего отвлечённого. Ведь в сущности оно и не существует, так же как и нет пустоты. Каждое воспоминание о Куинджи, о его учительстве, как в искусстве живописи, так и в искусстве жизни, вызывает незабываемые подробности. Как нужны эти вехи опытности, когда они свидетельствуют об испытанном мужестве и реальном созидательстве.
Помню, как после окончания Академии Художеств Общество Поощрения Художеств пригласило меня помощником редактора журнала. Мои товарищи возмутились возможностью такого совмещения и прочили конец искусству.
Но Куинджи твёрдо указал принять назначение, говоря: 'Занятый человек всё успеет, зрячий всё увидит, а слепому всё равно картин не писать'.
#kuindgy#
Сорок лет прошло с тех пор, как ученики Куинджи разлетелись из мастерской его в Академии Художеств, но у каждого из нас живёт всё та же горячая любовь к Учителю жизни. В каждой статье об искусстве приходят на память всегда свежие заветы Учителя, уже более четверти века ушедшего от земли. Ещё в бытность нашу в Академии Щербов изобразил в карикатуре нашу мастерскую; для обстановки Щербов взял мою картину 'Сходятся старцы' , но карикатура лишь подчеркнула нашу общую любовь к Учителю. Когда же в 1896 году Президент Академии обвинил Куинджи в чрезмерном влиянии на учащихся и потребовал его ухода, то и все ученики Куинджи решили уйти вместе с учителем. И до самой кончины Архипа Ивановича все мы оставались с ним в крепкой дружбе, и в сердечном взаимопонимании и содружестве.

И между собою ученики Куинджи остались в особых неразрывных отношениях. Учитель сумел не только вооружить к творчеству и жизненной борьбе, но и спаять в общем служении искусству и человечеству. Сам Куинджи знал всю тяготу борьбы за правду. Зависть сплетала о нём самые нелепые легенды. Доходило до того, что завистники шептали, что Куинджи вовсе не художник, а пастух, убивший в Крыму художника и завладевший его картинами. Вот до чего доползала змея клеветы. Тёмные люди не могли переварить славу Куинджи, когда статья о его 'Украинской ночи' начиналась словами: 'Куинджи - отныне это имя знаменито'. Писали о Куинджи и дружили с ним такие люди, как Тургенев, Менделеев, Достоевский, Суворин, Петрушевский. ... Одни эти имена уже обостряли язык клеветы... Но боец был Куинджи, не боялся выступать за учащихся, за молодых, а его суровые, правдивые суждения в Совете Академии были грозными громами против всех несправедливостей. Своеобычный способ выражений, выразительная краткость и мощь голоса навсегда врезались в память слушателей его речи. В недавних газетах сообщалось, что в Русском Музее отведён целый зал произведениям Куинджи. Народ помнит о своих ценностях.

Хранят нерушимо память об Учителе и все разлетевшиеся ученики, укрепившие имена свои на страницах истории искусства.

Вильгельм Пурвит стал прославленным художником и главою Академии Латвии. Чуткий колорист Пурвит, как никто, запечатлел весеннее пробуждение природы. Передал снега, обласканные солнцем, и первые листья берёз, и звонкие ручьи... На днях в газете 'Сегодня' Пурвит говорил о красотах Латгалии; читая его ласковые слова о родной природе, мы опять видели перед собою славного, углублённого Пурвита, точно и не было прошедших сорока лет. Привет Пурвиту.

Фердинанд Рушиц стал корифеем польского искусства. Старый город Краков гордится им, и во многих странах знают его героические произведения. Именно героичность в картинах Рушица, и в пейзажах, и в старинных городах, и в самих твёрдых уверенных красках утверждена сила художника. В 1903 году в Вильне последний раз встретились с Рушицем, но словно бы и не пробежали эти десятки лет.
Привет Рушицу.

Аркадий Рылов укрепил себя на одной из лучших страниц русского искусства. 'Зелёный шум' Рылова обошёл все художественные издания. Русские музеи хранят его картины, а многие ученики его сохранят о нём сердечную память. Работали мы с Рыловым и после Академии семнадцать лет в Обществе Поощрения Художеств. Как прекрасно вёл он свои классы и как любили его ученики! Русскую природу он любит, и знает, и умеет передать эту несломимую любовь своим ученикам. Рылов - заслуженный деятель искусства - ещё недавно после смерти Горького так прекрасно писал в 'Красной газете' о памятнике великому писателю и о народном творчестве. Рылов умеет ценить народные сокровища. Уже шестнадцать лет не виделись мы, но, как вчера, вижу дорогого друга.
Привет Рылову.

Николай Химона подтвердил собою лучшие основы Греции. И с ним мы работали шестнадцать лет в лучшем согласии. Он умел хранить заветы Учителя. В 1930 году в Лондоне была его посмертная выставка. Сильны и свежи были его пейзажи. Снега, реки, весенние холмы, а также и знаки дальней его родины Греции.
Привет Химоне.

Константин Вроблевский любил Карпаты, Украину. И с ним дружно работали мы в Школе Поощрения Художеств. Верный во слове, твёрдый в работе, Вроблевский был близким для учащихся.
Привет Вроблевскому.

Константин Богаевский, певец Крыма, дал свой неповторенный стиль. Помнится статья Волошина о Богаевском. Незабываемы характерные скалы и старые башни Тавриды, и совершенно особая схема колорита.
Привет Богаевскому.

И Латри любил Крым. Элегия и величавость запечатлены в его картинах, и глубоком тоне и спокое очертаний. Слышно было, что Латри был в Париже и увлекался прикладным искусством. Едино искусство, и всюду должно внести красоту жизни.
Привет Латри.

Виктор Зарубин дал любимые им Украину, Харьковщину, Межигорье с обозами, паломниками, с далями - полными его настроения. Странники по лицу земли уходят за холмы, блестят степные речки, залегли курганы и шепчутся тёмные сосновые боры.
Привет Зарубину.

Не знаю, где Борисов - поэт Севера, баян льдов и полуночного солнца. Где Кандауров? Помним его 'Скифскую могилу' в Музее Академии. Где Калмыков? Где Бовар? Педашенко? Воропанов? Но если бы встретились, то сорок лет минуло бы незаметно. Ничто неприятное не может войти между учениками Куинджи. Свежи заветы Учителя.

В Индии почтен Учитель - Гуру. Приходилось много раз писать о Куинджи, и друзья-индусы сердечно понимали память об Учителе.

Привет всем друзьям, ученикам Куинджи! Немалый, но незаметный срок - сорок лет.

15 Октября 1936 г. 'Урусвати', Гималаи
"Октябрь", Москва, 1958 г. ? 10.
_____________________________________



КУИНДЖИ
(К тридцатилетию со дня смерти)
[11 июля 1910 г.]

Быстро бежит время. Уже тридцать лет минуло, как скончался Куинджи. Ушёл большой художник, большой человек, большое сердце. Незабываемый!
Тяжко кончался Куинджи. Невольно поминалась народная пословица, что 'добрые люди трудно помирают'. Болезнь сердца, удушье со страшными болями, всё это сломило крепчайший организм. Болезнь развивалась быстро, и в 1910 году уже не оставалось сомнения, что фатальный конец близок. Летом меня вызвали из Прибалтики ввиду ухудшения болезни. Я застал Архипа Ивановича нагим, сидящим на постели, а вокруг него помещалось несколько членов Академии - Беклемишев, Позен и другие. Архип Иванович говорил странные вещи, и я сразу понял, что он от страданий своих не в себе. Отозвав Беклемишева, я обратил внимание на эту новую сторону болезни, но Беклемишев замахал руками и сказал: 'Ничего подобного'. Не успел он вернуться к своему месту, как Куинджи позвал служителя, санитара Петра, и, указав ему на сидевших членов Академии, горько сказал: 'Пётр, ты простой человек, посмотри, что за люди меня окружают'. После этого Беклемишев понял. Конечно, только припадки боли вызывали возбуждённое состояние, и тогда мышление туманилось. Но боль утихала, и Куинджи пристально вглядывался в нас и говорил: 'Этто, давайте сегодня говорить глупости'.

Бывали и жуткие минуты: так, когда я и Зарубин дежурили ночью, Архип Иванович вдруг привстал на постели и, вглядываясь куда-то между нами, глухо спросил: 'Кто тут?' Мы ответили: 'Рерих и Зарубин'. - 'А сколько вас?' - 'Двое'. - 'А третий кто?' Было жутко. Архип Иванович хотел повидать всех своих учеников. Но сделать это было очень трудно. В летнее время все были в разъезде. Вроблевский был в Карпатах, Пурвит в Риге, Рущиц за Краковом, Богаевский и Латри - в Крыму, и остальные все далеко.

Я сделал целое расписание - кому и куда написано. В минуты облегчения от страданий Архип Иванович требовал этот лист и обсуждал, когда к кому могло прийти письмо, когда кто откуда мог выехать, по какой дороге. Осведомлялся, нет ли телеграмм, спрашивал: 'Но ведь они торопятся? Они знают, что спешно?' Это было очень трагично. Куинджи любил учеников. Это была какая-то особенная любовь, которая иногда существует в Индии, где понятие Учителя - Гуру облечено особым пониманием. Незадолго до конца в припадке боли Куинджи пытался выброситься из окна. Значителен и мудр был лик его в гробу.

Куинджи, посылая денежную помощь бедным, добавлял: 'Только не говорите от кого'.

Куинджи однажды услышал, что ученики между собою называли его Архипом. Когда все собрались к чаепитию, он сказал, улыбаясь: 'Если я для вас буду Архипкой, то кем же вы сами будете?' Учительство, подобное Гуру Индии, сказывалось в словах Архипа Ивановича.

Куинджи умел быть суровым, но никто не был таким трогательным. Произнеся жестокую критику о картине, он зачастую спешил вернуться с ободрением: 'Впрочем, каждый может думать по-своему. Иначе искусство не росло бы'.

Куинджи знал человеческие особенности. Когда ему передали о некоей клевете о нём, он задумался и прошептал: 'Странно! Я этому человеку никакого добра не сделал'.

Куинджи не только любил птиц, но и умел общаться с ними. Болезни его пернатых друзей сильно его огорчали. 'Сильный дифтерит у голубя - тяжёлый случай! Вот и подклеенное крыло у бабочки не действует!'

Куинджи умел при надобности осадить вредные выступления. Когда Матэ стал высказывать в Совете наущения Репина, Куинджи прервал его словами: 'Пусть лучше сам Илья Ефимович нам расскажет'.

Куинджи умел защитить неправо пострадавшего. Ученики Академии часто не знали, кто смело вставал на их защиту. 'Этто, не трогайте молодых'.
Куинджи выказал большую самоотверженность, когда великий князь Владимир и гр[аф] Толстой предложили ему немедленно подать в отставку за защиту учащихся. Друзья советовали ему не подавать, но он ответил: 'Что же я буду поперёк дороги стоять? Вам же труднее будет'.
'Коли загоните в угол, даже овца кусаться начнёт' - так знал Куинджи природу человеческую.

'Одни способны написать даже грязь на дороге, но разве в том реализм?' - говорил Куинджи, изучая свет луны.
'Сделайте так, чтобы иначе и сделать не могли, тогда поверят', - говорил Куинджи об убедительности.

Когда пришла весть, что адмирал Макаров сам выходит на разведку из Порт-Артура, Куинджи очень взволновался и говорил: 'Нельзя ли телеграмму послать, ведь его заманивают на мины'. Предвидение!

Однажды с Куинджи говорили о чудесах авиации. Он вздохнул: 'Хорошо летать, прежде бы научиться по земле пройти'. Он-то умел по земле ходить.
Когда же Куинджи слышал оправдания какой-то неудачи, он внушительно замечал: 'Этто, объяснить-то всё можно, а вот ты пойди да и победи'.

Прекрасную победу одерживал Куинджи, когда писал приволье русских степей, величавые струи Днепра, когда грезил о сиянии звёзд...

1940 г. Гималаи
'Литературные Записки'. Рига, 1940
________________________________