Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
АВТОМОНОГРАФИЯ Н.К. РЕРИХА

1905 г.
(январь - апрель)
***********************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

Вместо предисловия
С. Маковский. Н.К. РЕРИХ

ЯНВАРЬ
Н.К. Рерих "ИКОНЫ" (Искусство. 1905. Январь. ? 1.)
Письмо Н.К. Рериха к Тенишевой М.К. (14 января 1905 г.)
Письмо Н.К. Рериха к Тенишевой М.К. (29 января 1905 г.)

ФЕВРАЛЬ
Н.К. Рерих "ВРУБЕЛЬ" ( Весы 1905. Февраль. ?2.)
Хроника.
(Забастовка в Академии Художеств)
Воззвание учащихся Императорской Академии Художеств.(ОР ГТГ, ф. 44/547)
О прекращении занятий в Академии художеств (интервью А.И. Куинджи и Н.К. Рериха). (Петербургская газета. 1905. 25 февраля. ? 48)

МАРТ
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Грабарю И.Э. (14 марта 1905 г.)
Хроника. По мастерским художников (У Н.К. Рериха). (18 марта 1905 г.)

АПРЕЛЬ
ПИСЬМО В.А. Кракау к Рериху Н.К. (Апрель 1905 г.)
ПИСЬМО Э.М Дымова к Рериху Н.К. (6 апреля 1905 г.)
ПИСЬМО В.А. Кракау к Рериху Н.К. (7 апреля 1905 г.)
ТЕЛЕГРАММА М.К. Тенишевой к Рериху Н.К. (26 апреля 1905 г.)

*****************************************************************************

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Сергей Маковский
Н.К. РЕРИХ

Есть художники, познающие в человеке тайну одинокой духовности. Они смотрят пристально в лица людей, и каждое лицо человеческое - мир, отдельный от мира всех. И есть другие: их манит тайна души слепой, близкой, общей для целых эпох и народов, проникающей всю стихию жизни, в которой тонет отдельная личность, как слабый ручей в тёмной глубине подземного озера.

Два пути творчества. Но цель одна. Достигая ясновидения, и те, и другие художники (сознательно или невольно) создают символ. Цель - символ, открывающий за внешним образом мистические дали. Так, от вершин одинокой личности к далям близкого бытия, и от них снова к загадочной правде личного человека - смыкается круг творческой прозорливости.
У людей на холстах Рериха почти не видны лица. Они - безликие приведения столетий. Как деревья и звери, как тихие камни мёртвых селений, как чудовища старины народной они слиты со стихией жизни в туманах прошлого. Они - без имени. И не думают, не чувствуют одиноко. Их нет отдельно и как будто не было никогда: словно и прежде, давно, в явной жизни, они жили общей думой и общим чувством, вместе с деревьями и камнями и чудовищами старины.

На этих холстах, мерцающих тёмной роскошью древних мозаик или залитых бледными волнами света, человек иногда только мерещится, или отсутствует. Но полузримый, невидимый - он везде. Пусть перед нами безлюдный пейзаж: пустынная природа севера, овраг, роща, серые валуны; или - в затейном узоре иконной росписи, - не люди, а хмурые угодники, святые, ангел, строгая оранта; или - просто этюд, рассказывающий сказку русско-византийской архитектуры. Уклоны рисунка, символика очертаний, красок, светотени, неуловимый синтез художнического видения возвращает мысль к тому же образу - символу. К нему - всё творчество Рериха.
Кто же он, этот 'безликий'? Какие эпохи отражаются в его слепой душе? К каким далям возвращает он нас, избалованных, непокорных, возвестивших 'культ личности'? Мы смотрим. Чередуются замыслы.
Сколько их! В длинном ряду картин, этюдов, рисунков, декоративных эскизов воскресает забытая жизнь древней земли: каменный век, кровавые тризны, обряды далёкого язычества, сумраки жутко-таинственных волхований; времена норманнских набегов; удельная и Московская Русь...

Ночью, на поляне, озарённой заревом костра, сходятся старцы. Горбатые жрецы творят заклятия в заповедных рощах. У свайных изб крадутся варвары.
Викинги, закованные в медные брони, с узкими алыми щитами и длинными копьями, увозят добычу на ярко-раскрашенных ладьях. Бой кипит в тёмно-лазурном море. Деревянные городища стоят на прибрежных холмах, изрытых оврагами, и к ним подплывают заморские гости.

И оживают старые легенды, сказки; вьются крылатые драконы; облачные девы носятся по небу; в огненном кольце томится золотокудрая царевна-змиевна; кочуют богатыри былин в древних степях и пустырях. Снова - Божий мир; за белыми оградами золотятся кресты монастырей; несметные полчища собираются в походы; тёмными вереницами тянутся лучники, воины-копейщики; верхами скачут гонцы. А в лесу травят дикого зверя, звенят рога царской охоты...

Мы смотрим: всё та же непрерывная мечта о седой старине. О старине народной? Если хотите. Но не это главное, хотя Рериха принято считать 'национальным' живописцем. Не это главное, потому что национально-историческая тема для него - только декорация. Его образы влекут нас в самые дальние дали безликого прошлого, вглубь доисторического бытия, к истокам народной судьбы. О чём бы он ни грезил, какую бы эпоху ни воскрешал с чутьём и знанием археолога, мысль его хочет глубины, её манит предельная основа, и она упирается в тот первозданный гранит племенного духа, на кото-рый легли наслоения веков.

'Человек' Рериха - не русский, не славянин и не варяг. Он - древний человек, первобытный варвар земли. Каменный век! Сколько раз я заставал Рериха за рабочим столом, бережно перебирающим эти удивительные 'кремни', считавшиеся так долго непонятной прихотью природы: гранёные наконечники стрел, скребла, молотки, ножи из могильных курганов. Он восхищается ими, как учёный и поэт. Любит их цвет и маслянистый блеск поверхностей и красивое разнообразие их, столь чуждое ремесленного холода, так тонко выражающее чувство материала, линии, симметрии.

Камни, в которых живёт безликая душа ранних людей! Он верен им с детства; они вдохновили его первые художнические ощущения. Вблизи от родового имения 'Извара' (Петербургской губернии), где он вырос, на холмистых нивах, рядом с мачтовым бором, в котором водились тогда медведи и лоси, были старинные курганы. Будучи ещё мальчиком, он рылся в них и находил бронзовые браслеты, кольца, черепки и кремневые орудия.

Так зародилось его влечение к минувшим столетиям, и великая, тихая природа севера для него слилась с далями незапамятного варварства. Так маленькие камни 'пещерного человека' заворожили его мечту. Впоследствии любовь к ним придала совершенно особый оттенок его исканиям примитивных форм. Это обнаруживается очень ясно в его декоративных композициях, в графических работах и даже в самой манере письма. Между холстами Рериха есть тонко-обласканные кистью, бархатные ковры с обдуманной выпиской деталей. Но есть написанные густо, тяжёлыми, слоистыми мазками: они кажутся высеченными в каменных красках. И во всём стиле его рисунка, упрощённого иногда до парадоксальной смелости, как будто чувствуется нажим каменного резца. С этой точки зрения искусство Рериха гораздо ближе к примитивизму Гогена, чем к народническому проникновению кого-нибудь из русских мастеров. Но Гоген - сын юга, влюблённый в солнечную наготу тропического дикаря. Подобно финляндским примитивистам, Рерих - сын севера.

Каменный север - в его живописи: суровость, угрюмая сила, нерадостная определённость линий, цвета, тона. И если иногда его картины, особенно ранние, неприятно-темны, то причину надо искать не в случайном влиянии В. Васнецова или Куинджи (под руководством которого он начал работать), но в сумрачном веянии сказки, околдовавшей его душу. И если в его картинах во-обще нет светлого полдня и так редко вспыхивают солнечные лучи, то потому, что образы являлись к нему из хмурых гробниц времени. Солнце - улыбка действительности. Солнце - от жизни. Думы о мёртвом рождаются в сумраке.

Он пишет, точно колдует, ворожит. Точно замкнул себя волшебным кругом, где всё необычайно, как в недобром сне. Тёмное крыло тёмного бога над ним. Нам жутко. Нерадостны эти тусклые, почти бескрасочные пейзажи в тонах тяжёлых, как свинец, - мёртвые, сказочные просторы, будто воспоминания о берегах, над которыми не восходят зори; и когда загораются в них яркие пятна и нежные просветы, мы видим не солнце, а мерцания драгоценных камней и перламутровых раковин на дне подводных пещер. И нам понятно, почему одна из лучших картин Рериха - 'Зловещие': чёрные птицы у моря, неподвижные вороны на серых камнях, пугающие мысль недоброй сказкой.

То же зловещее молчание идёт от большинства картин. Перед ними не хочется говорить громко. На шумных выставках они кажутся из иного мира. Древние, холодные полумраки севера - недобрые шёпоты тёмного бога. Ими овеяны не только люди и звери, и сообщница их, природа; святые и ангелы Рериха также странно нерадостны, почти демоничны. В его религиозных ком-позициях отсутствует всё умилённое, светлое, благостно-невинное; пламя христианства погашено мрачной языческой ворожбой.
Помню, я почувствовал это впервые, любуясь огромным эскизом церковной фрески 'Сокровище Ангелов'...
 
  
 


Громадный камень, чёрно-синий с изумрудно-сапфирными блесками; одна грань смутно светится изображением распятия. Около, на страже, - ангел с опущенными, тёмными крыльями. Правой рукой он держит копьё, левой - длинный щит. Рядом - дерево с узорными ветвями, и на них вещие сирины. Сзади, всё выше и выше, в облаках, у зубчатых стен райского кремля, стоят другие ангелы, целые полки небесных сил. Недвижные, молчаливые, безли-кие, с копьями и длинными щитами в руках, они стоят и стерегут сокровище. От их взора, от общего тона картины, выдержанной в сумрачных гармониях, делается страшно и замирают молитвы.
Ангелы, вкусившие от древа познания, ангелы змеиной мудрости, анге-лы-воины, грозные ангелы искушений, ангелы-демоны...

Художник, которого невольно хочется сопоставить с Рерихом, - Врубель. Я не говорю о сходствах. Ни характером живописи, ни внушениями замыслов Рерих не напоминает Врубеля. И тем не менее, на известной глубине мистиче-ского постижения, они - братья. Различны темпераменты, различны формы и темы творчества; дух воплощений - един. Демоны Врубеля и ангелы Рериха родились в тех же моральных глубинах. Из тех же сумраков бессознательности возникла их красота. Но демонизм Врубеля активен. Он откровеннее, ярче, волшебнее. Горделивее. На нём сказался гений Байрона, мятеж Люцифера. Отсюда это влечение к пышности, к чувственному пафосу восточной мистики. Отсюда - острота движений, угловатость контуров и зной сверкающих красок. Символизм Врубеля переходит в религиозный экстаз. Кольцо замыкается. Вершины аскетического целомудрия соприкасаются с мукой гордыни и сладострастья. К Врубелю можно применить слова, которые Метерлинк говорит по поводу Рюисброка Удивительного: 'Мы видим себя вдруг у пределов человеческой мысли, далеко за гранями разума. Здесь необычайно холодно и темно необычайно, а между тем здесь - ничего, кроме света и пламени... Солнце полуночи царствует над зыбким морем, где думы человека приближаются к думам Бога'.

Символизм Рериха - пассивнее, тише, как весь колорит его живописи, как мистика народа, с которой он сроднился если не сердцем, то мыслью, вдумчиво изучая фрески удельных соборов. Ангелы-демоны Рериха таят угрозу, но её огненные чары не вырываются наружу, как ослепляющие молнии, в сумраке мерещатся только зарницы.

Когда от видений варварской были, от пейзажей, населённых безликим человечеством прошлого, от фантастических образов мы переходим к этюдам художника, изображающим архитектурные памятники нашей страны, мы чуем ту же странную, грозную тишину... Перед нами большею частью постройки ранней русско-византийской эпохи - зодчество, ещё не определившееся в ясно-очерченные формы, грузное, угрюмое, уходящее корнями вдаль славянского язычества. Можно сказать, что до Рериха никем почти не сознавалось сказочное обаяние нашей примитивной архитектуры. Её линии, лишённые красивой изысканности византийствующего стиля в XVII-м столетии, казались грубыми, и только. Художник научил нас видеть.
На его холстах эти дряхлые монастыри, крепостные башни и соборы - окаменелые легенды древности, величавые гробницы времени, хранимые безликой душою мёртвых. Низко надвинуты огромные главы. Стены изъеде-ны мхами. Хмурые глыбы кирпичей громоздятся друг на друге, кое-где ожив-лённые лепным орнаментом и остатками росписи. Годы проходят. Они стоят, как гигантские каменные иероглифы, крепко вросшие в землю, - символы призрачных веков.

Мне доводилось уже несколько раз говорить об этих незабываемых этюдах, которые Рерих привозил из своих художественно-археологических поездок по России. В 1904 году я писал: 'Они были выставлены зимой, в течение двух-трёх недель, на постоянной выставке Общества поощрения художеств. Петербургская публика, разумеется, их не оценила. Теперь они отосланы, в числе других работ, в Америку. Вернутся ли?'... Моё предчувствие подтвердилось. Из Америки этюды никогда не вернутся. И этого бесконечно жаль. Особенно теперь, когда стало ясно, что Рерих не напишет их больше так, как четыре года назад. Может быть, ещё выразительнее, 'лучше', но 'по-другому'. Действительно, трудно назвать художника, который бы чаще 'менялся', чем Рерих. Он - один из немногих, не останавливающихся на творческом пути. Каждый новый холст - неожиданность в творческом пути. Каждый новый холст - неожиданность и для нас, и для него самого. Я говорю, конечно, с точки зрения чисто живописной. Не довольствуясь знанием испытанного приёма, побеждая искушения навыка, он импровизирует с утончённой смелостью счастливого искателя. Работает без отдыха, отвергая логику 'самоповторения'. Таких неутомимых мало.
Поэтому картины, которые ещё так недавно казались итогом, выводом из всех предыдущих исканий, вдруг приобретают иное значение, отодвигаются куда-то назад.

Этим объясняется совсем исключительная 'молодость' его и близость, в позднейших работах, к новаторам последних лет, решительно отмежевавшихся от художников 'Мир искусства', (к которым принадлежит и Рерих по возрасту своего творчества). Тем непонятнее взгляд некоторых критиков, упрямо называющих Рериха последователем и даже 'подражателем' В. Васнецова. А Бенуа так и пишет в своём предисловии к каталогу прошлогодней Парижской выставки: Victor Vasnetsov et ses principaux emules, Nesterov et Rorich. Что это: странная близорукость или недоброжелательное легкомыслие?
 
  
 

Рериху было двадцать лет, когда в первый раз на ученической выставке Академии Художеств /за 1894 год/, он выставил поясной этюд маслом. Этюд назывался 'Варяг', в нём уже угадывалось дарование, но рисунок был вял и живопись очень чёрная. И неудивительно. Художественное образование Рериха началось поздно. Он принялся систематически за карандаш только в последних классах гимназии, лет восемнадцати. На это были посторонние причины. Его отец, сам бывший нотариус, готовил сына к карьере нотариуса и требовал повиновения.
По настоянию отца, он поступил на юридический факультет Петербургского университета, не испытывая никаких влечений к юриспруденции. Но одновременно ему удалось поступить и в Академию. В Академии - два года классов. Затем - два года в мастерской Куинджи, сыгравшего такую симпатичную роль наставника многих даровитых художников нынешнего поколения: Пурвита, Рушица, Латри, Богаевского, Химона, Рылова.
'Варяг' - только ученический опыт. Первая картина, с которой выступил Рерих, - 'Гонец' (1897 г.). Она сделалась и первым его 'успехом'. 'Гонца' приобрёл Третьяков для своей галереи. Участь художника решилась: юридическая карьера была оставлена, и наступили годы напряжённых занятий археологией и живописью.
В 1899 году он пишет 'Старцев'. Это, несомненно, шаг вперёд. Картина вызывает общее внимание. Путь найден.
Хотя 'Старцы' ещё очень тёмное обещание красоты, в них уже ощущается избыток самостоятельности и волнующих прозрений.
'Поход' (1899 г.) - третий отметный холст этого подготовительного периода, к которому относятся все работы, исполненные до 1900 года, 'Старая Ладога', 'Перед боем', рисунки 'Жальников' для издания археологического общества и т. д.

После заграничного путешествия 1900 года, в Париж и Венецию, сразу расширяется круг его замыслов, археология отступает на второй план перед живописными задачами, краски освобождаются от гнетущей беспросветности. Целый ряд превосходных холстов принадлежит к 1901 и 1902 годам. Самые значительные: 'Идолы' (в нескольких вариантах), 'Зловещие', 'Заморские гости', 'Поход Владимира', 'Волки', 'Священный очаг'. Говорить о них подробно не буду. Их общее достоинство - сила настроения, глубь созерцающей мысли. Общий недостаток - искусственность тона и отчасти композиции (следы влияния Куинджи).
 
  
 

Княжая охота. Утро.1901.

Уже в конце этой деятельной эпохи наступает освобождение от школьных условностей; дурные навыки юности превзойдены; яснеют новые берега. Этот процесс можно проследить по двум вариантам 'Княжей охоты'. 'Утренняя охота' ещё в обычном старом стиле; красивая сумрачность 'вечерней' - ласкает глаз лиловыми дымами цвета.
 
  
 

Княжая охота. Вечер. 1901.

С тех пор в работах Рериха - прямая линия от достижения к достижению, вдаль, к неведомой цели. 'Город строят', 'Север', 'Городок', появившиеся на выставках 'Мир искусства', затем 'Волхов', 'Строят ладьи' - окончательная победа нового над старым. Словно из тесной мастерской, наполненной археологическими 'документами', художник вышел к вольным просторам природы. Появляются многочисленные этюды с натуры. Краски стано-вятся прозрачнее и глубже. Рисунок утрачивает последнюю обычность 'неакадемических' приёмов. Радуют новые опыты пастели.
Мы подошли к 1903 году, когда написано большинство архитектурных этюдов, о которых я говорил. Ими начинается ряд произведений, всё более и более отдаляющих нас от Рериха 'Старцев' и 'Идолов'.
 
  
 

Древняя жизнь. 1903.

Прелестная картина 'Древняя жизнь' /1903 г./, с млечной гладью озера, кривыми сосенками и игрушечными избами на сваях, - совсем неожиданный скачок к интимной стилизации пейзажа.
 
  
 

Дом Божий. 1903.

Вспоминается ещё 'Дом Божий' на выставке 'Союза', проникновенная, задумчивая картина, навеянная Печерским монастырём и впоследствии уничтоженная художником в порыве творческого самоистязания, которое знаменательно для этой эпохи лихорадочных поисков и первых композиций на церковные темы. Пишется 'Сокровище Ангелов' /1904/ и другой большой холст, последний холст в бессветных, металлических тонах, струящих вещие озарения, - 'Бой' /окончен в 1905 г./.
 
  
 


Вся жуткая поэзия северного моря вылилась здесь в симфонии синих, лиловых, жёлтых и красных пятен. Какой праздник сумрачного цвета и сумрачной мысли! Клубятся дымные грозовые тучи. Волны кишат яркопарусными ладьями. И в небе, и в водах - яростный бой, движение зыбкого хаоса, мятеж тёмных стихий.
Это замечательная картина могла бы быть итогом, если бы Рерих умел останавливаться и отдыхать. Но пока 'Бой' является лишь итогом его живописи маслом.

Из работ последующих двух лет наиболее интересны - пастели и гуаши: 'Дочь Змея', 'Пещное Действо', 'Колдуны' и эскизы для росписи церкви в киевском имении В. Голубева 'Пархомовка'.
Масляные краски исчезают совсем. Наступает опять пора исканий: новой красочной гаммы, новых декоративных гармоний. В этих исканиях, может быть, - всё будущее Рериха. Они предчувствовались уже давно. Но определились только прошлым летом, во время вторичной поездки за границу, к святыням раннего Возрождения, в города Ломбардии, Умбрии, Тосканы.
Он многое увидел за эту поездку, многое пережил. И совершилось желанное. Угрюмые чары северных красок рассеялись точно по волшебству. Его пастели делаются яркими, лучистыми; синие тени дня ложатся на зелёные травы; синие светы пронизывают листву и горы, и небо; солнце, настоящее, знойное солнце погружает землю в трепеты синих туманов.

Большинство этих этюдов, написанных в горах Швейцарии, где Рерих отдыхал после 'итальянских впечатлений', ещё не были выставлены. Но последняя картина - панно на московском 'Союзе', 'Поморяне', прекрасно выражает перемену, совершившуюся в художнике так недавно.
 
  
 

Поморяне. Утро. 1906/

Нерадостность настроения, эпическая грусть мечты остались. Тот же север перед нами, древний, призрачный, суровый. Те же древние люди, варвары давних лесов, мерещатся на поляне, - безымянные, безликие, как те 'Старцы' и 'Языческие жрецы', с которыми Рерих выступал на первых выставках. Тот же веющий полусумрак далей.
Но летние этюды и долгие подготовительные работы пастелью сделали своё дело. Темпера заменила масло. Фресковая ясность оживила краски. Природа погрузилась в синюю воздушность. И сумрак стал прозрачным, лёгким, лучистым.

Что повлияло на художника? Вечное солнце Италии? Или благоговейные мечты примитивов треченто и кватроченто - фрески Дуччио, Джиотто, фра Анджелико и гениального Беноццо Гоццоли, в Пизанской баптистерии, во дворце Риккарди, в соборе San-Gimignano?

Или просто случилось то, что неминуемо должно было случиться рано или поздно?
Не всё ли равно? Я приветствую это новое 'начало' в творчестве Рериха. И если, идя дальше в том же направлении, он немного изменит жуткой поэзии своих ранних замыслов и станет менее угрюмым волшебником, я не буду со-жалеть. Тёмные видения его юности не сделаются от того менее ценными для всех понимателей красоты... Но они не могут вернуться к нему и не должны вернуться.

'Золотое руно'. М., 1907, ? 4.
*************************************************************************



ЯНВАРЬ

Январь 1905 г. Москва

В журналах и газетах
'ИСКУССТВО'

Новый журнал 'художественный и художественно-критический', первый ? которого не уясняет достаточно, для чего он основан. Очень напоминает он 'Мир искусства', от которого по внешности отличается едва ли не только тем, что заглавие укорочено на одно слово, что формат и объём уменьшены. что исполнение рисунков менее удачно. никакой определённой программы своей деятельности 'Искусство' пока не выставило. По-видимому, в области идей оно будет сколком с 'Мира искусства'. Распределение материала осталось тождественным. На отдельных листах меловой бумаги приложены снимки с произведений Врубеля, воспроизведения старинных икон из музея П.И. Щукина с текстом И. Фомина, 'записные листки' Н. Рериха с его прекрасными рисунками для фриза. В литературном отделе статья В. Гофмана 'Что есть искусство', 'эскиз' г. Финляндского о Ге, хроника и библиография. Любопытны художественные объявления. Подождём для более решительного суждения дальнейших выпусков. :

Весы. 1905. Январь ? 1. С. 79 - 80.
_______________________________
 
  
 

Андрей Рублёв. Спас Вседержитель

ИКОНЫ
Записные листки художника Н.К. Рериха

Спас - радостный; Спас - грозный; Спас - печальный"; Спас - милостивый; Спас - всемогущий. И всё тот же Спас- всё тот же лик, спокойный чертами, бездонный красками, великий впечатлением.

Красива древняя икона. Высока и чиста атмосфера создания её. Трогательны старинные слова об иконописи.

Копия с Иверской иконы писалась: "365 иноков, сотворили есьма великое молебное пение, с вечера и до света, и святили есьма воду со св. мощами и св. водою обливали чудотворную икону Пресвятой Богородицы старую Портаисскую и в великую лохань ту св. воду собрали и, собрав, паки обливали новую цку, что сделали всю от кипарисова дерева, и опять, собрав ту св. воду в лохань, потом служили Святую и Божественною литургию с великим дерзновением. И после литургии дали ту св. воду и св. мощи иконописцу... Романову, чтобы ему, смешав св. воду и св. мощи с красками, написать Святую икону... Иконописец токмо в субботу и воскресенье употреблял пищу, а братия по дважды в неделю совершали всенощные и литургии. И та икона новописанная не разнится ни в чём от первой иконы... только слово в слово новая, аки старая".

Патриарха Иосифа слова: "Воображении святых икон писати самым искусным живописцем: и чтоб никто неискусен иконного воображения не писал, а для свидетельства на Москве и во градех выбрать искусных иконописцев, которым то дело гораздо в обычай".

Собор 1667 года указал: "Да иконы лепо, честно, с достойным украшением, искусным рассмотром художества пишемы будут, во еже бы всякого возроста верным, благоговейныя очеса на тя возводящим к сокрушению сердца, ко слезам покаяния, к любви Божий и Святых Его угодников, к подражанию житию их благоугодному возбуждатись и предстояще им мнети бы на небеси стояти себе пред лицы самих первообразных".

Это замечательно красиво; ещё не менее торжественно (окружная грамота 1669 г.):

"Яко при благочестивейшем и равноапостольном царе Константине и по нем бывших царех правоверных церковнице. Изряднее же клирос велиею честью почитаеми бяху, со сигклитом царским и прочиими благородными равенство почитания повсюду приимаху, тако в нашей царстей православной державе икон святых писатели тщатливии и честнии, яко председание художником да восприимут и... пером писателем да предравенетвуют; достойно бы есть от всех почитаемыя хитрости художникам почитаемым быти... Толико убо от Бога, от церкви и от всех чинов и веков мира почтенного дела художницы в ресноту почитаеми да будут; ... вся вышереченная в сей грамоте нашей царстей не преступно хранима и блюдома будут выну"......

Как хорошо! Какое красивое и великое дело чувствуется за этими словами. Какой подъём, размах и проникновение! Но преступили царскую "неприступную" грамоту. Далеко отошли. Даже стыдимся иконы.
Наши иконы, наши церковные заказы полны беспросветными буднями.
Проникновенность закрылась шаблоном канона и то какого-то не настоящего канона - сурово торжественного, а тоже маленького и будничного, такого же ненужного, как не нужно нам сейчас и всё искусство, и вся религия. Ни хорошего, ни худого. Серая вера, серое воображение и блеск риз и окладов не светит среди серой какой-то ненужности и неискренности.

Насколько предписано обязательными правилами, учимся мы знать церковное письмо. Мы твердим - сколько морщин должно быть на лбу Спаса, сколько волосков в бороде Николая, твердим много слов, мёртвых для нас, и за ними теряется общее обаяние иконы, мельчает впечатление, забывается - в чём доступ живописи к лучшим нашим запросам. Как и во всей жизни, не обнимая общего, спасения ищем мы в мелочах.

Остаются только малые остатки чудесной старинной работы. Пусть они не погибнут; страшно им разрушение, но ещё страшней поновление. Пусть эти остатки напомнят всем близким украшению икон и церквей о забытых славных задачах. Пусть эти близкие делу, даже если сами не чувствуют красивое, хоть на слово поверят в прелесть старой иконы, в красоту общего стенописи, и не потому, что она древняя, а потому, что в ней много истинного художества, много в ней истинных путей. Трудно идти этой дорогой; множайшие не поймут и осудят и, Бог весть, даже изгонят. Но всё-таки будет время, и вернёмся мы к настоящей красоте и святости храма и переделаем многое, с такими затратами устроенное теперь.

Таинственные слова христианства должны оттолкнуть язычество в иконописи. Сохраняя не букву и черту, a душу и крacoту ещё можно засветить погасающий светильник. Страшно смотреть многие новые храмы, уставленные разнородными, случайными работами, наполняющими нас, в лучшем случае, рассеянностью вместо торжества. Кроме трёх-четырёх человек, чутких и дерзновенных, как Васнецов, Нестеров, Врубель, Харламов (уже трудно сказать - пяти) идеал нашей работы - сделать так прилично, чтобы ни одна комиссия не могла найти ни одной буквы не по правилам. Остальное не нужно; задача проникновения, задача истинно-декоративного размещения, задача живописи самой по себе - всё это не нужно, ибо это не спрашивают; наоборот, такие задачи, повторяю, причиняют только хлопоты и неприятности.

Бывало такое же отношение к делу и в старину, но осуждено оно было резким словом: "Не всякому даёт Бог писати по образу и подобию и кому не даёт - им в конец от такого дела престати. И аще учнут глаголати: "Мы тем живём и питаемся", - и таковому их речению не внимати. Не веем человекам живописцем быти: много бо различнаго рукодействия подаровано от Бога, ими же человеком препитатись и живым быти и кроме иконнаго письма..."

Ясно и непреложно.
Но всё забыто. Опять отдано церковное искусство "на препитание". Где уж тут высокая задача украшения храма, первейшего дома в стране? И это в наши дни, в то время, когда так мучительно безответно растут запросы религии. Нам далеко искусство само по себе. Будем взывать хоть историей, хоть великолепными словами царских указов и грамот.

Искусство. 1905. Январь. ? 1. С 3-5; помещены илл. с картин H. К. Рериха: с. 5 - "Град Углич", с. б - "Первобытное", фризы для майолики; с. 18-19 - эскиз росписи молельни.

**************************************************************************************


14 января 1905 г.
Письмо Н.К. Рериха к Тенишевой М.К.

Глубокоуважаемая Мария Клавдиевна.
Спасибо Вам за Ваше доброе, сердечное письмо; в дни общей тягости так дорого было получить его. Нехорошее время! Редко, когда чувствовал я себя в таком же смятении, к[ак] в воскресенье. В 10-11 час[ов] утра мимо окон шла густая во всю линию толпа, праздничная, молчаливая и трезвая. В 11 1/2 - 12 час[ов] эта же толпа в беспорядке, с воем, поднимая руки вверх, бежала обратно; по ней скакали уланы с шашками. Несомненно, если бы толпа стала бить улана, мне бы захотелось стрелять в неё в защиту слабейшего, но теперь при прыжках коней по безоружному народу загорелось внутри обратное. В 2 часа около Среднего проспекта была уже баррикада из телефон[ной] проволоки и красные флаги - знаки, что петиция не принята. (В противном случае флаг должен был быть белый.) В 4 часа стрельба - баррикада оставлена, и составлена из телег у Малого проспекта другая, к вечеру тоже разбитая пехотой. Ещё худшие вещи произошли в других местах. В Александровском саду убито от пятнадцати - тридцати случайных детей. Больницы все переполнены. По частным подсчётам пострадало до трёх тысяч человек. Всё смешалось. Чисто рабочее движение слилось с революционным. Теперь ещё присоединился произвол генерал-губернаторства и возроптали даже самые 'почтенные' и увешанные 'отличиями' старцы. Взято уже до восьмидесяти присяжных поверен[ных] и юристов (Арсеньев, Гессен, Шнитников и др.) - также М. Горький.

Ежедневно новые случаи нападения на улицах казаков на студентов и даже гимназистов. Сын В. И. Зарубина еле убежал от удара шашки, выходя из гимназии. Двоюродный брат жены Митусов, проходя по улице, был бит казаками по приказанию офицера; другой - Гол[енищев]-Кутузов, мичман, был стащен толпою с извозчика. На Невском у Полицейского моста толпа кричала войску: 'Братоубийцы! Умеете против безоружных, а перед японцами отступаете!' К довершению всего великие князья, когда даже малые дети знали об избиении, спрашивали: 'А разве и раненые были?' [...]
После толпы рабочих появилась толпа хулиганов, била стёкла и громила лавки. Много разбито у нас на Малом проспекте, на Садовой, на Петербургской стороне. Теперь террор идёт с двух сторон, и, выезжая из дому, не знаешь, стащит ли толпа с извозчика или будут бить казаки! Беда, большая беда! И ничего лучшего не видно, и если сейчас и заглохнет яркое движение, то каждую минуту можно ждать нового сильнейшего взрыва. Читали ли Вы петицию? Вчера мне Сабанеев дал прочитать. Кончается она приблизительно так (писали, наверно, не рабочие): 'Мы идём к дворцу твоему, государь, и перед нами путь жизни или путь смерти. Мы готовы идти тем путём, каким ты повелишь'. Вчера мне передавал И. Толстой, что будто бы в Париже и в Лондоне разбиты наши посольства или консульства... Я не верю. [...] Про священника Гапона масса противоречащих слухов, кто говорит, что он ранен, а другие - что бежал за границу. Об искусстве даже мало и думается, и хорошо, что всё откладывается. Вполне разделяю Ваше мнение о способе выставки и нынче ничего не выставлю в Париже; если позволите, приберегу. Надо дать хороший русский аккорд. Дягилева не видал, а если и увижу, скажу, что писать теперь просто не расположен. Когда и это дело покончилось, скажу, что особенно отдалило меня от участия в 'Мире иск[усства]'. Все они, как Вы лучше меня знаете, слишком широки в денежном отношении. Я же не могу допустить в моей репутации ещё такой чёрточки. Защититься от такого денежного положения мне можно было в журнале или отдельными номерами или вполне отграниченным отделом; так как они далеки от мысли и о первом и о втором, то из меня они сделали бы удобный щит, выдвигаемый иногда в случаях, для них неприятных; при отсутствии разграничения ведь так трудно иногда указать истинного виновника траты или даже перерасхода. А ведь таких вопросов между нами, не правда ли, никогда не должно возникать, ибо оба мы одинаково должны стремиться только к лучшему. Вы, может быть, упрекнёте меня опять в несовременности, но, право, и теперь нужно всё-таки сохранять кое-какие крохи достоинства. Ну, да ведь Вы лучше меня это чувствуете. Если со временем возникнут отдельные издания, то к ним прежде всего должны быть основания точности, далее скажу, педантичности, лишь бы не обратное. А теперь, думаю, ни для каких художественных изданий не время. Как Вы думаете? Столько неожиданного понахлынуло!

Издание Талашкина не худо бы иметь не ранее выставки в Париже, а оттуда уже заслуженным оно пошло бы в Русь.

Вполне разделяю и Ваше мнение о журнале Тароватого, и даже иконы на фольговой подкладке не скрашивают убожества идеи. Это обезьяна, из которой человека никогда не произойдёт, и Дарвин сказал бы то же. Пусть погибает!!

Жаль только, что на некоторых людей такое мёртворождение действует подтверждением, что, кроме них, нет на Руси никого и ничего. Но неужели же Дягилев ничего Вам не пишет? Жена всё думает, что они нашли где-нибудь деньги; правда, иначе трудно объяснить их бесцеремонность и невнимание. Я очень рад выслать Вам акварель, прежде всего, чтобы воочию реабилитировать её тона, испорченные печатью. Мне представляется, что в таком виде могла бы быть небольшая молельня; могло бы получиться настроение. Конечно, только матовая живопись с очень тусклым дневным светом - больше всё огневое и не электрическое, а длинные желтоватые языки, колеблющиеся. Буду доволен, если она Вам понравится, ибо считаю более или менее удачною. Хотя Щербатов и просил оставить за ним, но [я] охотнее уступил бы Вам, ибо имею повод на него дуться. Об этом расскажу на словах; боюсь, что в нём мало убеждения, а для серьёзного дела это плохо, - нужна твёрдость, в какие бы мягкие бумажки её ни заворачивать и как бы ни деликатничать, а подо всем должна быть убеждённость. Худо, если наоборот. Но не торопитесь решать с этою акварелью. Из Парижа скоро пришлёт Вам мою гуашь Soulier, который воспроизводит её в 'L"art decoratif', а к тому времени поспеют и 'Святители'. Я их тоже могу прислать. Если что-нибудь и захотели бы оставить, Вам легче выбрать и на досуге виднее, с какою вещью легче жить потом. А то бывает, что первое впечатление сносное, а для жизни вещь не годится, вычерпается до дна, и хоть глаза бы не смотрели! Особенно печально это с людьми. Многие на меня в претензии, но я не виноват, если их дно сейчас же и видно, а на дне-то плоскость, да ещё с осадками. Бог с ними, с такими. Как все три вещи приедут, Вы и посмотрите на досуге, и скажете мне своё мнение совершенно свободно, и всё остальное обратно пришлёте. Мне так приятно и ценно Ваше суждение. Цена им будет, чтобы не говорить после, так хуже и мне труднее: эскиз росписи молельни - 350 руб., 'Пещное действо' - 500, 'Святители' (собор) - 600. Снимок с 'Пещного действа' должен идти в 'Art decoratif', кажется, в марте. В силах моих всё ещё чувствуется надлом какой-то, и очень боюсь, что вместо летних скитаний Меня посадят на молоко и прочее благоупитание. Жена очень тревожится всё это время и удручена известиями и каждодневными подробностями. Мы самоеды какие-то! - право. Среди нашего одиночества её очень тронуло Ваше сердечное слово; она Вам очень кланяется и княгине Екатерине Константиновне тоже. А в Смоленске тихо? Очень жду всегда Ваших писем.
Искренно Вам преданный
Н. Рерих

14 января 1905 г.
Акварель сдаю 'Гергарду и Гей', он, кажется, хорошо упаковывает.

ЦГАЛИ (Центральный государственного архив литературы и искусства)
_______________________________________________________________



29 января 1905 г.
Письмо Н.К. Рериха к Тенишевой М.К.

Глубокоуважаемая Мария Клавдиевна.
Хочется мне уведомить Вас вот о какой истории. За последнее время в Петербурге составилось 'дружество' из молодых писателей, философов, художников и артистов; главною задачею 'дружества' является обоюдное уважение и духовная помощь против всепожирающего 'один в поле не воин'. В числе содружников есть сотрудники всех петербургских газет и журналов, готовые оказать содействие и друг другу, и достойным работникам искусства. Словом, намечается стройная организация, которая может поддержать многое. Главное условие выбора в члены содружества - это единогласное избрание, и если хоть один содружник имеет камень про[тив] новоизбираемого, то выборы недействительны. Из имён, Вам знакомых, там С. Маковский, Д. Мусина, С. Рафалович ('Весы'), Ростиславов, намечен Врубель и пр. Недавно и меня избрали туда. Теперь предположено сделать несколько изданий по разным отраслям: выпуски стихов, прозы, критики и художества. На прошлом собрании положено: сделать выпуски 'Малявин', 'Врубель', статей Маковского, моих вещей и т. п. Был разговор о выпуске Вашего производства. Пока я не дал хода этому разговору, ибо хотел раньше знать Ваше мнение. Как Вы полагаете? У меня является мысль, что может быть издание Вашего дела и лучше бы сделать не Вам самим, а постороннему изданию. Конечно, писать буду я, и, кроме того, во всех изданиях будут собраны лучшие отзывы из прочей печати. Конечно, всё это произойдёт не ранее осени (т. е. летом подготовка), но Ваше конфиденциальное мнение лично мне нужно бы знать теперь. Право, лучше мне, нежели бороться против 'Мир[а] иск[усства]' и всего их нахальства - лучше начать дело на свободной почве и с гарантией сочувственного отношения всей прессы. Вчера с Маковским обсуждали мы часа четыре, и всё как будто и хорошо обстоит. Жду Ваше мнение.

Вчера же слышал я ужасную подробность последствий 9 января. Трупы были в тридцати вагонах свезены на Преображенское кладбище и зарыты ночью в две ямы голыми. Толпа родственников пришла пешком из СПб и бросилась разрывать яму. Казаки разгоняли. Очевидец, пришедший искать своего товарища, говорит, что было ужасно.

Был у меня Стеллецкий. Пришёл тихенький, гаденький. Сидел на кончике стула. Пришлось раза три оборвать его в рассказах о Талашкине.
Рассказывал, что он отказался от ведения гончарной мастерской, ибо там беспорядок. Спрашиваю, почему же вы не взялись упорядочить её? 'Да разве я думаю посвящать себя этому делу? Я скульптор. Княгиня ещё хотела меня химии учить!' - 'И следовало,- говорю,- ибо какой же руководитель без знаний'. Наконец, мне эти разговоры надоели, и я сказал: 'Придётся княгине, несмотря на все её добрые желания, взять заграничных мастеров; у нас нет порядочных техников заведующих'. Вообще беседа была дипломатическая и с камнями за пазухой. Ну и бог с ней, с этой блохой искусства!! Виделся опять с Врубелем. Пришёл в ещё больший восторг. Вот оно, что надо; вот чем может двигаться наше искусство!

После бессилия, кажется, опять втягиваюсь в работу. Всё ли у Вас хорошо?
Жена кланяется. Поклон княгине Екатерине Константиновне.
Искренно Вам предан.
Н. Рерих

29 янв. 1905.

ЦГАЛИ (Центральный государственный архив литературы и искусства). СПб.
****************************************************************************************************


ФЕВРАЛЬ

'Довольно манерного, довольно поверхностной краски. Пора же глубже зарыться в интимнейшую песню тонов'...
'Если хотя одну часть вещи сделать с натуры, это должно освежить всю работу, поднять её уровень, приблизить к гармонии природы'.
М. Врубель

Н. Рерих
ВРУБЕЛЬ
(Записные листки художника)

Ярко горит личность Врубеля. Около неё много истинного света. Много того, что нужно.
Хочется записать о Врубеле.

Повидаться с ним не приходится. Стоит мне приехать в Москву, оказывается, он уже в Петербурге. Если прихожу на выставку, где он должен быть непременно, мне говорят: 'Только сейчас ушёл'. И так несколько лет.
Пока не знаю его, надо о нём записать. После знакомства впечатление всегда меняется. Сама внешность, лицо, и то уже всё изменяет: а слово, а мысль? И сколько раз горестно вспоминалось, к чему знать автора? Какой осадок на песню произведений часто остаётся от слова самого художника.

С Врубелем перемена к худшему не будет при знакомстве. Могут прибавиться личные чёрточки, собственные мысли Врубеля о своих задачах. Говорят, он человек редкой чуткости и обаяния. Всё, что около него, тоже чуткое и хорошее. Хорошо, что так говорят; достойно, что так и есть. Это так редко теперь. Часто около новых творений стоят люди, старые ликами и внутри некрасивые.

Около Врубеля ничто не должно быть некрасивым. Праздник искусства, сверкающий в картинах его, горит и в нём, и на всём, что движется близко. Страшен нам священнейший культ мудрецов великой середины. Каким невыносимым должен быть среди него Врубель, середины не знавший. В холодном хоре убивающих искусство как страшно звучит голос Врубеля и как мало голосов за ним. Высокая радость есть у Врубеля: радость, близкая лишь сильнейшим - середина никогда не примирится с его вещами. Приятно видеть, как негодует мудрец середины перед вещами Врубеля. Не глядя почти на картину, спешит он найти хулу на искусство. Но крик его, правда, без разума: и в самом среднем сердце не может не быть искры, вспыхивающей перед красотою. Какую же хулу, грубую и бессмысленную, нужно произнести, чтобы скорей затушить светлую искру. Середина долго дрожит, долго колеблется после картин Врубеля. Не скоро мудрец середины остановится без хорошего и злого, без ангела и без дьявола, - ненужный, как ненужно и всё строение его.

Какой напор нашей волны безразличия должен выносить Врубель? Ведь сейчас мы даже будто перестаём уже негодовать на всякий непосредственный подход к тайному красоты; ожесточение будто сменяется самодовольной усмешкой и неумным воображением победы. Что делать и зачем делать таким, как Врубель, среди толпы, среди всей тяготы, запрудившей наше искусство?

Судьба Врубеля - высокая судьба проникновенников старой Италии или судьба Мареса, бережно сохранённого на радость будущего, на радость искусства в укромном Шлейсгейме.

У нас так мало художников со свободной душой, полной своих песен. Надо же дать Врубелю сделать что-либо цельное; такую храмину, где бы он был единым создателем. Увидим, как чудесно это будет. Больно видеть всё прекрасное, сделанное Врубелем в Киеве; больно подумать, что Сведомский и Котарбинский и те имели шире место для размаха. Неужели, чтобы получить доступ сказать широкое слово, художнику, прежде всего, нужна старость?

Мы стараемся возможно грубее обойтись со всеми, кто мог бы двинуться вперёд. И на одну поднятую голову опускаются тысячи тяжёлых рук, ранее как будто дружелюбных. Прочь все опасные торчки. Только Третьяков первое время поддержал Сурикова. Мало поняли Левитана. Мы загнали Малявина в тишину деревни. Мы стараемся по мере сил опорочить всё лучшее, сделанное Головиным и Коровиным. Мы не можем понять Трубецкого. Мы сделали из Рылова преподавателя. Выгнали Рущица и Пурвита на иностранные выставки. Ужасно и бесконечно! Указания Запада нам нипочём. Врубелю мы не даём размахнуться. Музей Академии не знает его. Появление его маленького отличного демона в Третьяковской галерее волнует и сердит нас. Полная история русского искусства должна отразиться в Русском музее, но Врубеля музей всё-таки видеть не хочет. Только заботою кн. Тенишевой, украсившей свой отдел музея 'Царевною-Лебедью', музей не остался вовсе чуждым Врубелю. Странно. Мы во многом трусливы, но в искусстве особенно вспыхивает тайная ненависть.
Становятся бойцами маститые трусы; даже будущего не страшатся. Поражает наша неслыханная дерзость, не знающая даже суда истории. Отпусти нам, Владыко! Бедные мы!

Легко запоминаются многие хорошие картины. Многое отзывается определённо сознательно. Наглядевшись вдоволь, через время опять хочется вернуться к хорошему знакомому и долго покойно сидеть с ним, и опять не страшит промежуток разлуки.

Но иначе бывает перед вещами Врубеля. Они слишком полны. Уходя от них, всегда хочется вернуться. Чувствуется всем существом, сколько ещё недосмотрено, сколько нового ещё можно найти. Хочется жить с ними.
Хочется видеть их и утром, и вечером, и в разных освещениях. И всё будет новое. Сами прелести случайностей жизни бездонно напитали вещи Врубеля, прелести случайные, великие лишь смыслом красоты. Какая-то необъятная сказка есть в них; и в 'Царевне-Лебеди' и в 'Восточной сказке', полной искр, ковров и огня, и в 'Пане', с этими поразительными глазами, и в демонах, и во всей массе удивительно неожиданных мотивов.

Таинственный голубой цветок живёт в этом чистом торжестве искусства. И достойно можем завидовать Врубелю. В такой зависти тоже не будет ничего нечистого. Так думаю.

Врубель выставил 'Жемчужину'. Останется она у Щербатова; ему нужны такие вещи в основу галереи.
 
  
 

Этим временем мы бывали на выставках; слушали лекции; не упустили спектакли; набирались всяких мнений. Мы были в 'курсе' дела, в ходе жизни и жемчужины не сделали. Врубель мало выезжал теперь; мало видел кого; отвернулся от обихода и увидал красоту жизни; возлюбил её и дал 'Жемчужину', ценнейшую многих наших сведений. Ничто пошлое не коснулось Врубеля в этом погружении в тайну природы. Незначительный другим, обломок природы рассказывает ему чудесную сказку красок и линий, за пределами 'что' и 'как'.

Не пропустим, как делал Врубель 'Жемчужину'. Ведь это именно так, как нужно; так, как мало кто теперь делает.

Среди быстрых приливов нашего безверия и веры, среди кратчайших симпатий и отречений, среди поражающего колебания, на спокойной улице за скромным столом, недели и месяцы облюбовывает Врубель жемчужную ракушку. В этой работе ищет он убедительное слово выразить волшебство сверканий природы. Природы, далёкой от жизни людей, где и сами людские фигуры тоже делаются волшебными и неблизкими нам. Нет теплоты близости в дальнем сиянии, но много заманчивости, много новых путей, того, что тоже нам нужно. Этой заманчивости полна и 'Жемчужина'. Более чем когда-либо [в] ней подошёл Врубель к природе в тончайшей передаче её и всё-таки не удалился от своего обычного волшебства. Третий раз повторяю это слово, в нём есть какая-то характерность для Врубеля; в нём есть разгадка того странного, чем вещи Врубеля со временем нравятся всё сильнее. В эпическом покое уютной работы, в восхищении перед натурой слышно слово Врубеля: 'Довольно манерного, довольно поверхностной краски. Пора же глубже зарыться в интимнейшую песню тонов'. Пора же делать всё, что хочется, вне оков наших свободных учений.

'Если хотя одну часть вещи сделать с натуры, это должно освежить всю работу, поднять её уровень, приблизить к гармонии природы'. В таком слове звучит коренное умение пользоваться натурой. Врубель красиво говорит о природе; полутон берёзовой рощи с рефлексами белых стволов; пена кружев и шёлка женских уборов; фейерверк бабочек; мерцанье аквариума; характер паутины кружев, про всё это нужно послушать Врубеля художникам. Он бы мог подвинуть нашу молодёжь, ибо часто мы перестаём выхватывать красивое, отрезать его от ненужного. Врубель мог бы поучить, как надо искать вещь; как можно портить работу свою, чтобы затем поднять её на высоту, ещё большую. В работах Врубеля, в подъёмах и паденьях есть нерв высокого порядка, далёкий от самодовольного мастерства или от беспутных хватаний за что попало, хотя бы и за чужое. Не поражающее, а завлекающее есть в работах Врубеля - верный признак их жизнеспособности на долгое время.

Подобно очень немногим, шедшим только своею дорогою, в вещах Врубеля есть особый путь, подсказанный только природой. Эта большая дорога полна спусков и всходов. Врубель идёт ею. Нам нужны такие художники.

Будем беречь Врубеля.

Весы 1905. Февраль. ?2. С. 27-30.
_________________________________________________________



2 февраля 1905 г. СПб.
ХРОНИКА

В Императорском Обществе поощрения художеств состоялось на днях собрание действительных членов. На место выбывших согласно устава трёх членов комитета и одного кандидата членами были избраны те же лица, а кандидатом на место М. Я. Вилье - М. А. Чижов. В действительные члены за особые заслуги были избраны В. А. Фролов, гр. А. А. Голенищев-Кутузов и Н. Ф. Селиванов. После выбора двенадцати членов экспертной комиссии по присуждению премий на всероссийском конкурсе 1906 г., утвердили отчёт Общества поощрения художеств о его деятельности за 1904 г. Приготовлен к выпуску в свет отчёт Общества за 1903 г. Отчёт представляет собой немало интересного.

Среди развития деятельности Общества следует отметить успех постоянной выставки и аукционной продажи при ней. В течение года с постоянной выставки было продано 72 произведения, преимущественно молодых художников, а во время аукционов, которых было устроено четыре, - 450 картин и этюдов. Сознавая, какую важную поддержку создают начинающим художникам подобные аукционы, Общество решило их делать зимой ежемесячно, с особым вниманием разбирая представляемые произведения экспертной комиссией в составе М. П. Боткина, Н. К. Рериха, В. И. Зарубина и Е. А. Сабанеева. Последние аукционы ясно показали сочувствие к этому делу со стороны публики и художников, упрочивая продолжение устройства их и на будущее время. При постоянной выставке с настоящего года положено основание читальни, причём для начала предложены для просмотра и чтения издания Общества, а также некоторые из иностранных изданий.

В отчётном году устраивались выставки: французская, Дамского художественного кружка, художника Кржеша, Альб. Бенуа и В. М. Васнецова; все эти выставки привлекли 23 517 посетителей. Из ряда докладов на вечерних собраниях Общества выделился интересный доклад И. Я. Билибина о результатах его поездки по Вологодской и Архангельской губернии по поручению этнографического отдела Русского музея. Ссудами под представленные в Общество картины в отчётном году пользовались художники К. Стабровский и г. Егоров. Желая по мере возможности идти навстречу нуждам молодых художников, Общество при составлении текущей сметы признало необходимым увеличить сумму по статье 'ссуды и пособия'. Заграничные командировки успешных учеников Рисовальной школы Общества увенчались успехом. Работы командированных учениц Ковальской и Новицкой комитет нашёл отличными и исполненными с применением технических способов, усвоенных заграничными мастерскими. Кроме того, минувшим летом, комитет Общества командировал своего секретаря Н. К. Рериха для письма этюдов с памятников древности Средней России; представленные этюды Н. К. Рериха изображали памятники древностей Ярославля, Нижнего Новгорода, Ростова Великого, Суздаля, Юрьева-Польского, Владимира, Смоленска, Гродно, Ковно, Риги, Вильны, Вендена. Изборска и Пскова. В отчётном году школу Общества посещали 370 учениц и 761 ученик; бесплатным обучением пользовались 24 ученицы и 59 учеников.
В пригородных отделениях Рисовальной школы число учащихся, посещавших отделения, распределилось следующим образом: в Александровском отделении - 97; в Смоленском отделении - 118; в Полюстровском отделении - 23; в Сестрорецком отделении - 23; в У таковском отделении - 71,
В художественно-ремесленных мастерских в течение отчётного года состояло 95 учеников, пользовавшихся бесплатным обучением.
Итого в различных художественных учебных заведениях Общества обучалось в течение 1903 г. 1 691 лицо.

В составе редакции журнала Общества 'Художественные сокровища России' в течение отчётного года произошла существенная перемена: изменился состав редакционного совета, причём редактором журнала избран профессор Л. В. Прахов, членами же совета М. П. Боткин, Н. К. Рерих и П. П. Гнедич, Директор музея при Обществе М. П. Боткин в настоящее время заканчивает выпуск в свет каталога музея, по мере возможности дополняя его снимками с выдающихся предметов. Из пожертвований частных лиц в музей Общества следует отметить часть сервиза времён императрицы Екатерины II от Никонова и образцы декоративной скульптуры от г. Мюллера; кроме того, собрания музея пополнились слепками с царского места из новгородского Софийского собора. В отчётном году скончался действительный член Общества св. кн. Ф. И. Паскевич-Эриванский. При упоминании его имени нельзя не указать на его труды, принесённые на пользу Общества: в течение 13 лет он был деятельным членом комитета, являлся щедрым жертвователем при создании художественно-промышленного музея, затем он пожертвовал крупный капитал, на проценты с которого выдаются ежегодные премии на конкурсах Общества по живописи на фарфоре и фаянсе.

Отчёт Общества заканчивается следующими словами: 'Настоящее время, выдвинув новые художественные течения и учения, полно ещё невыясненных стремлений искусства, и значение такого учреждения, как Общество поощрения художеств, представляется особенно важным, налагая на задачи его особую ответственность'.

Санкт-Петербургские ведомости. 1905. 2/15 февраля. ? 25.
_____________________________________________________



ХРОНИКА

ЗАБАСТОВКА В АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ

Воззвание учащихся Императорской Академии Художеств.
(Мастерская Репина)

Товарищи всех мастерских, классов, всех отделений!
Первый раз, в лице нашей мастерской, учащиеся, полагая, что только с любимым и уважаемым профессором возможна совместная работа, - решили активно провести в жизнь свою волю и выставили кандидатуру Валентина Александровича Серова, предварительно заручившись его условным согласием. Теперь результаты нашей попытки - известны: кандидатура Серова - провалена:

Провалена потому, что Серов, отрицая казённую Академию, пошёл исключительно к нам, учащимся, и не желая слиться с <дряхлым> и нелюбимым <целым>, отстаивая свою самостоятельность, строго определил своё и Совета профессоров - право.

Иных объяснений нет и быть не может. Ибо: первое и главное условие Серова - 'поступаю по вольному наёму - практиковалось и практикуется в жизни В.Х.У. и препятствием не служит для существования целого ряда наших профессоров (напр. Ционглинский, Мясоедов, Рубо и раньше Кордовский). Второе - 'ведаю только свою мастерскую' - приемлемо и легко объяснимо, так как Серову при вступлении пришлось бы вести мастерскую в 60-70 человек, что при серьёзном отношении к делу должно поглотить больше труда во времени, чем очевидно думает Совет Академии. Третье - 'участвую только на выпускных экзаменах' - строго логически вытекает из второго понятного каждому положения, при котором вмешательство в ведение других отделений было бы простой нетактичностью. Наконец, самостоятельность профессора руководителя - уже втиснута в  Устава, а ведение мастерской наездом, относится к вопросам совести руководителя и как таковое не могло подлежать обсуждению Совета Академии.

Подводя итоги всему вышесказанному, мы пришли к тому заключению, что постановление Совета Академии - явно тенденциозно, и фактом в сотый раз стало то, что двери В.Х.У. ещё надолго будут закрыты для тех, кто дорог и близок учащимся, кто пользуется их доверием и кто не хочет согласно своему пониманию долга, окончательно слиться с чиновным коллективом.
Глубоко оскорблённые подобным к нам со стороны Совета Академии отношением, обманутые в своих лучших надеждах и твёрдо уверенные, что переживаемый В.Х.У. момент есть момент выпуклый по своей чрезвычайной вольности, мы протестуем против совершившегося всеми силами своей души и призываем товарищей всех мастерских, классов, всех отделений присоединиться к нашему протесту.

Пусть же огромное, могучее недовольство, прорвётся сквозь стены всех комнат, где работают группами учащиеся В.Х.У. и найдёт себе должное место в печати, к которой Совет Академии может быть более чутко отнесётся, чем к заветным желаниям всех учащихся.

Выносите, т-щи, скорее до Рождества, выносите свои постановления, пишите открытые письма в газетах - помогите нам бороться со старым Советом Академии, утратившим последнюю стыдливость.

Ведь значение Серова было бы огромно: первая крупная <:> вольная птица, залетевшая в академические коридоры; - новая эра в жизни В.Х.У., куда уже теперь начали просачиваться живые силы и где не достаёт только гвоздя, чтобы скрепить наших друзей в компактную массу.

Значение Серова - огромно и его появление в стенах Акад. - важно для всех без исключения.

Мастерская (бывшая) Репина.

ОР ГТГ, ф. 44/547, 1 л. [1905 г.]
___________________________________


[25 февраля 1905 г.]
О ПРЕКРАЩЕНИИ ЗАНЯТИЙ В АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ

Академия художеств, как известно, тоже "забастовала", и вот уже скоро месяц, как занятия в рисовальных классах и мастерских профессоров прекратились.

Как смотреть на забастовку художников, и что отсюда может произойти?
Что закрытие Академии художеств, во всяком случае, не отразилось на продуктивности художников, видно по выставкам, которые по-прежнему открываются в громадном количестве и никоим образом не отличаются недостатком картин.

Отсюда очевидно, что забастовка Академии художеств отнюдь не есть общая художественная забастовка, а лишь местная, академическая, и к художникам, не принадлежащим к Академии, она отношения не имеет.

Общую забастовку художников, впрочем, нельзя себе и представить.
В чём бы она выразилась?

Если в том, что художники перестанут писать картины, то естественно, что они накажут этим только себя, лишив заработка и возможности работать.

Картины не представляют, конечно, предмета необходимости, чтобы непоявление их на выставках могло принести ущерб государству или вызвать неудовольствие в стране, где огромная масса никогда и не заглядывала на выставки картин.

Наконец, особенных "талантов" среди современных наших художников что-то не замечается, выставки плошают год от году, а при таких условиях неоткрытие их скорее может принести искусству пользу, нежели ущерб.

Что думают художники о забастовке Академии художеств?
Мы беседовали с профессором А.И. Куинджи и Н.К. Рерихом.

У А[рхипа] И[вановича] Куинджи

- Я совершенно не в курсе этого вопроса, - заявил нам А. И., - и советую вам лучше поговорить с кем-нибудь из академических профессоров.
Они примкнули к забастовке, и это даст вам возможность предложить им интересные вопросы.

- Какие именно? Впрочем, догадываюсь: вы, вероятно, намекаете на то, что хотя профессора забастовали, но по-прежнему получают своё жалованье и пользуются казённой квартирой?

- Я вам ничего не говорю. Сходите к ним и поговорите.

- Какие результаты могут быть от прекращения занятий в Академии художеств?
- Такие же, как в каждом учебном заведении. Если люди перестают учиться, то, разумеется, хороших последствий это не может иметь.

- Но разве дома нельзя рисовать?
- Рисовать можно, но продолжать академические занятия нельзя. Нужна модель, мастерская, чего у большинства академистов дома не имеется.

У Н. К. Рериха

Почти то же самое относительно результатов, которые может иметь академическая забастовка, сказал нам Н.К. Рерих:

- Последствием будет то, что у людей пропадёт учебный год и что число художников временно не увеличится, что обыкновенно бывало после "конкурсных" экзаменов в Академии.

- Что побудило Академию художеств забастовать?
- Насколько мне известно, причины те же, что и в других высших учебных заведениях. Впрочем, мотив мне точно не известен.

- Обязывает ли эта забастовка чем-либо также и не причастных к Академии художеств?
- Нисколько. Это - забастовка чисто академическая, и от неё не зависят ни отдельные художники, ни другие рисовальные школы. В Обществе поощрения художеств, секретарём которого я состою, занятия идут своим порядком, да здесь и немыслима забастовка, потому что наша школа есть частное учреждение, не дающее никаких прав.

То же самое и все другие рисовальные школы. Забастовка таких учреждений ничего бы не достигла, и государство осталось бы к нему совершенно равнодушным. Не желающим ходить в школу ответили бы: не ходите - и этим дело ограничилось бы...

Петербургская газета. 1905. 25 февраля. ? 48.

***************************************************************************

МАРТ

14 марта 1905. СПб.
Письмо Н.К. Рериха к И.Э. Грабарю

Конверт с адресом :
[Российский герб]
ИМПЕРАТОРСКОЕ
ОБЩЕСТВО ПООЩРЕНИЯ ХУДОЖЕСТВ.
С.-Петербург, Морская 38.

Его Высокородию
Игорю Эммануиловичу Грабарю.
Здесь.
Площадь Мариинского Театра
д. ? 12. кварт. Писарева.
________________________

Дорогой Игорь Эммануилович.
Сегодня я узнал, что Ты сейчас в СПб. Не знаешь ли, получал Союз приглашение участвовать на выставке в Москве? Надолго ли приехал сюда? И каковы результаты выставки в Москве? Живу я В.О. 4 лин. д. 5 - если вспомнишь.

Крепко жму руку
Н. Рерих
14 марта 1905.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 106/10091, 2 л.
________________________________


14 марта 1905 г.

Хроника
ИСКУССТВО И ХУДОЖНИКИ

В конце марта жителей Смоленска ожидает большое эстетическое наслаждение. Княгиня Тенишева открывает в Смоленске выставку своей исключительной по богатству коллекции древних русских ценностей. Входная плата поступает полностью в пользу вдов и сирот нижних чинов смоленской губернии, погибших на Дальнем Востоке.

Последние годы княгиня Тенишева целиком отдалась возрождению русского стиля. Её гончарные и столярные мастерские в имении Талшкино делают чудеса. Каждый глиняный кувшин, горшок, каждый резной стул - верх художественности и притом самой стильной. Всё - по рисункам художников, специализировавшихся в изучении русского стиля.

В маленькой заметке немыслимо учесть хотя приблизительно частицу того, что сделала княгиня Тенишева для родного искусства. Обильная, богатая результатами культурная работа княгини ещё не нашла себе у нас правильной заслуженной оценки.

Едва ли не единственный человек, который осветил с должным вниманием деятельность княгини Тенишевой и её Талашкина, имеющего большое эстетическое значение для России, - это секретарь Императорского Общества поощрения художеств Н. К. Рерих. В своих статьях он не раз касался Талашки-на и его мастерских. Оно и понятно. Чуткий художник, любящий русскую старину прямо болезненною любовью, Рерих не мог пройти равнодушно мимо такого явления, как Талашкино.

Княгиня Тенишева - один из самых крупных жертвователей Русского музея, где находится принадлежавшая ей чудесная коллекция акварелей и рисунков.

Петербургский дневник театрала. 1905.
20 марта. ? 12. Воскресенье. С. 2-3.
____________________________________
 
  
 

Эскиз заставки к книге 'ТАЛАШКИНО'.. 1904.


18 марта 1905 г.
ПО МАСТЕРСКИМ ХУДОЖНИКОВ
У Н.К. Рериха

С самого начала художественной деятельности уже своею конкурсной программой Н.К. Рерих резко определился как художник, тяготеющий к седой старине нашей родины.
Эта программа 'Гонец', где в лунную ночь скользит по реке славянская ладья с двумя фигурами, висит в Третьяковской галерее.

Рерих рисует хорошо с обычной реалистической точки зрения. Я видел его рисунки черепов, голов и натурщика, сделанные в мастерской Кормона. Но трактуя далёкую наивную эпоху с её примитивной культурой и этикой, Рерих умышленно упрощает рисунок и формы. В этом упрощении, тайна которого доступна лишь таланту, и таится производимое на зрителя впечатление картинами Рериха, этими смутными мистическими грёзами о легендарном, былом, о наших предках, которые приносили в урочищах жертвы и бились с печенегами.

Каждое лето Рерих ездит по России с художественно-археологическими целями. Богатая и вместе бедная, - потому что её мало берегут, - русская старина влечёт к себе влюблённого в неё художника.
И каждый год Н.К. Рерих возвращается с целыми сериями архитектурных этюдов, где ему так удаётся зафиксировать эпоху, глядящую сквозь дымку целых столетий.

Эти приземистые церкви с белыми стенами и зелёными крышами, очаровательные в своей неуклюжей тяжеловесности, живут под кистью Рериха своей особой мистической жизнью.

- Вы не можете себе представить, - рассказывает художник, - как больно бывает мне видеть гибнущие памятники, чудесные памятники нашей старины! никто не интересуется ими - ни администрация, ни обыватели. о том. чтобы их берегли, нечего и думать. Но разрушают - варварски разрушают! уцелевшие остатки смоленских стен того и гляди рухнут. Под ними роют песок и глину. Обвал неминуем:

Свои путевые впечатления Рерих печатает в художественных журналах. В них художник тоскует по исчезающим с каждым годом памятникам нашей древней архитектуры и восторгается её самобытной, наивной и вместе мудрой чарующей прелестью.

Рерих не ограничивается коренной Русью. Он исколесил с альбомами и этюдными ящиками Прибалтийский, северо-Западный край и царство Польское.
- Поляки, - говорит он, - невзирая на свою культурность и любовь к родному прошлому, бессильны сохранить что-либо. Мешают чиновники, администрация. Мешают своим убийственным индифферентизмом. Кому какое дело, что в Ковне, самом центре, среди еврейских лачужек, одиноко умирает мед-ленной смертью уже теперь жалкий остаток феодального замка! Эти куски гранитных стен, построенных словно гигантами, обращены теперь в свалки мусора.

Н.К. Рерих - поэт-археолог. С каким трогательным чувством знакомит он нас со своими каменными коллекциями.
- Высокое чистое наслаждение, гуляя по берегу пустынной реки, когда ни души кругом и когда в воображении встают призраки тех людей, что жили здесь десятки столетий назад, - собирать выброшенные волной эти каменные острия копий и стрел. Совсем другие ощущения, чем когда вы смотрите их в музейной витрине. Природа куда лучшая обстановка. Поднимаешь с влажного песчаного берега эти острые, зазубренные камешки и словно соприкасаешься с теми людьми, которым они служили в борьбе за существование. Начинаешь понимать, постигать их, думать их думами, и сам становишься на время вольным дикарём, одетым в звериную шкуру. Взгляните на эти черепки горшков каменного периода. Видите орнамент, эти переплетающиеся линии, правильные ямочки? Это первая заря декоративного искусства. И разве не покажутся грубыми, прозаическими наши кухонные горшки. А эти наконечники стрел и копий. Смотрите, казалось бы, они должны быть острыми и только. Но какое тонкое чувство пропорции, какой рисунок, какая законченность и моделировка!

Рерих коснулся исчезающих в народе национальных костюмов.
- В своих скитаниях по России я почти не встречал живописных стильных костюмов. Куда девались кокошники, сарафаны, сороки, высокие войлочные шапки? Фабричный картуз, немецкое платье и пиджак почти вытеснили их совершенно. Можете поэтому представить моё удовольствие, когда я попал в Талашкино, в имение известной своей меценатской деятельностью Марии Клавдиевны Тенешевой. Словно в уголок Древней Руси перенёсся на ковре-самолёте. Княгиня при помощи своих громадных мастерских и школ делает большую культурную работу и борется с пошлостью. Гончарные мастерские выпускают в огромном количестве художественную посуду. Столярные - мебель в русском стиле и т.д. Деятельность княгини Тенишевой оценена по заслугам гораздо больше на Западе, чем у нас. Вам, интересующимся искусством, я советую непременно съездить в Талашкино, в этот прекрасный, кипящий бодрой красивой жизнью оазис. Талашкино - верстах в пятнадцати от Смоленска. Кстати, в конце марта княгиня открывает в Смоленске выставку своей богатейшей коллекции русских древностей. По своему обилию и разнообразию - это целый редкостный музей. Входная плата пойдёт целиком в пользу вдов и сирот нижних чинов Смоленской губернии, погибших на Дальнем Востоке.

Н.К. Рерих - прав. Всё, что сделала для нашего искусства М.К. Тенишева. как-то проходит незамеченным. А сделано ею очень и очень много. Одним из красноречивых примеров, - примеров, которые у всех на глазах, является громадное собрание акварелей и рисунков, пожертвованное княгиней Русскому музею. Эти сотни акварелей, среди которых много первоклассных вещей первоклассных мастеров, занимают несколько зал в нижнем этаже бывшего Михайловского дворца.

Биржевые ведомости. 1905. 18/31 марта. Вечерний выпуск. ? 8727. ___________________________________________________________

*******************************************************************************


АПРЕЛЬ

[Апрель] 1905 г.
Письмо Кракау В. к Рериху Н. К.

Многоуважаемый
Николай Константинович,
Решаюсь к Вам обратиться за советом и указанием, простите, что беспокою.
На выставках портретов помещены два портрета, мне принадлежащие: один дамский - Левицкого, другой - подмалёвок Брюллова. Оба составляют остаточек богатого собрания моего деда, Конференц-Секретаря Академии - В.И Григоровича. - Я заявил, что продаю их; и вот вчера получил запрос о цене портрета Левицкого, и я в затруднении: я совершенно не знаю цен, хотелось бы получить настоящую цену, так как деньги мне нужны, но решительно не знаю, стоит ли эта древность 100 или 1000 рублей. Вы имеете так много дел с Музеями и с художественными произведениями, не пособите ли, сообщив мне приблизительно, во что могут цениться подобные картины?

Вперёд благодарю Вас за совет и прошу принять уверение в моём совершенном почтении и готовности служить
ВКракау

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/875, 1 л.
________________________________________________


6 апреля 1905 г. СПб.
ПИСЬМО Дымова Осипа к Рериху Н.К

С.-Петербург
'БИРЖЕВЫЕ ВЕДОМОСТИ'.
----
РЕДАКЦИЯ.
_______________
МЕЩАНСКАЯ, ? 25
Телефон ? 5698

Б. Казачий пер. д.4. к.11. // 6 апр. 1905г
Дорогой Николай Константинович.

Несколько лиц из 'Содруж' возбудили вопрос о поднесении венка Гайдебурову в день закрытия пятн. (8 апр.). Мне эта мысль улыбается. Если Вы в принципе не против - не откажите сообщить. Взнос по 3 рубля. Я думаю это скромно, можно и должно. Надпись: 'Передвижному театру' от 'Содружества'. Это скромное и культурное и славное предприятие 'Содруж.' мало поддержало.

Кстати - как Вам понравилась 'Агарь'. Мне особенно интересно Ваше мнение - ведь Вы лучше всего знаете настроение этой вещи.
Жду скорого ответа. Трое уже согласны.

Ваш
О. Дымов.

Если не затруднит, не заглянете ли в театр? Хорошо если бы 'Содруж.' собралось.

Отдел рукописей ГТГ, ф.44/774, 2 л.
_________________________________



7 апреля 1905 г.
Письмо В.А. Кракау к Рериху Н. К.

Многоуважаемый
Николай Константинович,
Сердечно благодарю Вас за Ваше письмо, я охотно подожду до Субботы. Мне важно иметь хотя какое-нибудь указание, так как я совершенно несведущ в этом деле и потому беспомощен.

Поэтому я буду Вам весьма благодарен, если Вас затруднит что-либо навести обещанную Вами любезно справку, если Вы мне будете добры дать хотя бы какую-нибудь цифру.

Примите уверения в моём почтении и готовности служить

ВКракау
7 апреля 1905

ОР ГТГ, ф. 44/876, 1 л.

******************************************************************************

[26 апреля 1905 г.]
Телеграмма М.К. Тенишевой к Н.К. Рериху

Телеграмма
Рериху

Из Смоленска _________ ? 2756
Принята 26-го / IY 1905 г.
__________________________________

НЕПРЕМЕННО ИЗДАНИЕ ПРОДОЛЖАТЬ И ВОЗМОЖНО ЛУЧШЕ. ЭТО ДАЖЕ ПОЛЕЗНО ДЛЯ МОИХ ДЕЛ. НАМЕРЕВАЮСЬ ПОДАТЬ НА ВЫСОЧАЙШЕЕ ИМЯ. НАДО НАПИРАТЬ НА КРОССОВСКОГО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ДУМЫ= ТЕНИШЕВА

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/1361, 1 л.
________________________________