Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
АВТОМОНОГРАФИЯ Н.К. РЕРИХА

1932 г.
(январь - февраль)
***************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

ЯНВАРЬ.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к барону А.М. Таубе (3 января 1932 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к м-м де Во Фалипо (4 января 1932 г. Кулу)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к барону А.М. Таубе (14 января 1932 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к м-м де Во Фалипо (14 января 1932 г.)
Н.К. Рерих "ОГНЬ ПРЕТВОРЯЮЩИЙ" (24.01.32 г. Гималаи)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к м-м де Во Фалипо (26 января 1932 г.)

ФЕВРАЛЬ.
Н.К. Рерих "ЗНАМЯ" (6.02. 32 г. Гималаи)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шраку Э. (12 февраля 1932 г. Пенджаб. Бр. Индия)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к барону А.М. Таубе (13 февраля 1932 г.)

*****************************************************************************************


ЯНВАРЬ

3 января 1932 г.
ПИСЬМО Н. К. Рериха к барону М. А. Таубе

Урусвати, январь 3, 1932.
Дорогой Михаил Александрович,
благодарю Вас за Ваше письмо от 7 дек. с ценными вложениями Вашей речи в Брюгге и соображений по Восточному Институту. Когда я пишу это письмо, Вы уже не только побывали в Риме и Мюнстере, но, вероятно, уже провели праздники с Вашей семьёй. Чтобы дать регулярность нашему обмену мыслей, я полагаю установить нумерованное письмо через каждые две недели (конечно, кроме случаев экстренных ускоренных сообщений), таким образом, и Вы и я будем знать, что письмо не пропало на почте, а за две недели, при нашем ускоренном темпе, всегда набирается множество новостей. Необычные надвигающиеся события тоже дают повод к ускоренному обмену и действиям.

В прошлом письме Шклявер сообщил о какой-то гнусной выходке Философова в Варшавской газете. К сожалению, сама статья ещё не прислана. Конечно, мы не можем ожидать от Философова ничего доброго, как от видного сатаниста. Уже с 1897 года он неоднократно выступал против меня, пытаясь нарушать добрые отношения мои как с Дягилевым, так и с Бенуа и с княгиней Тенишевой. Когда я указывал о большем значении скифского искусства, то именно Философов смеялся над этим, а между тем сейчас весь мир восхищается этим своеобразным творчеством. Также, когда в 1903 году я выполнил мои этюды русской старины и писал о государственном значении русской древности и русских Икон, то именно Философов глумился над моими правыми воззрениями. Между тем и в отношении русских икон и старины я был опять прав, и всемирное внимание, обращённое на них, подтверждает мои предчувствования. От такого заправского клеветника, конечно, можно ожидать всяких недостойных выпадов. Каково ваше мнение о происшедшем? Шклявер пишет, что некоторые считают полезным возражение, но другие думают, что лучше не погружаться в сношения с явным клеветником. Очень странно, что "Возрождение" перепечатало эту мерзость. Вообще, если у вас есть знакомые сотрудники этой газеты, не мешало бы выяснить, можем ли мы считать эту газету дружественной или враждебной? Шклявер как-то сообщал о дружественности "Возрождения", но перепечатка гнусных статей без соответственных комментариев не свидетельствует ли о противоположном? Конечно, не зная самой статьи, мне трудно говорить более определённо.

Мадам де Во сообщает нам о выставке Городов Искусства, предположенной Тюльпинком. Конечно, идейно всякое такое выступление ко благу, но рассчитал ли Тюльпинк силы свои, ибо такая выставка может оказаться дорогостоящей? И не могли ли быть более полезными другие выступления? К вопросу о будущей выставке Тюльпинк должен понимать, что Америка, хотя и может дать некоторое количество взносов на Конференцию, но вследствие финансового общего кризиса, конечно, не будет в состоянии уделить особые суммы для выставки в этом году. Как Вы себе представляете будущую Конференцию? Видите ли Вы случайное многолюдство или же она может быть составлена из представителей дружественных Пакту стран, которые могли бы ближайшим образом обсудить меры по введению Пакта, по крайней мере, в этих уже заявивших о себе дружественных странах, которых по счастью уже немало? По-прежнему думаю, что Пакт должен быть вводим в жизнь постепенно и неукоснительно. Ожидать внезапного введения его во всём мире невозможно, ибо даже сама Лига Наций распространяется не на целую половину мира. Кроме того, Вы знаете все странности этого Учреждения. Напишите мне Ваше личное предположение о вопросе Пакта. Сообщите также Ваше мнение об "Утверждении", о калмыках, о сибиряках и обо всех новых обстоятельствах. Кому Вы поручили лекции о Культуре и как распределили суммы? Слышал я о приветливых словах митрополита Евлогия и ответил ему тем же сердечным приветом. Какого Вы мнения о иеромонахе Иоанне Шаховском, который стоит во главе Братства Св.Сергия? Вы были правы, чувствуя благие мысленные посылки Вам Ел. Ивановны. Она так ясно видит Вашу ближайшую деятельность. Привет Вашей семье и всем друзьям нашим, сердечно Вам преданный
Н.Рерих

Архив МЦР
__________


4 января 1932 г. Кулу.
ПИСЬМО Н. К. Рериха к м-м де Во Фалипо

Наггар, Кулу, январь 4. 1932

Ваше письмо от 22 дек., как всегда, принесло нам добрые вести. Радуюсь, если две новые картины Вам нравятся, конечно, они могут погостить в Париже очень значительное время. Из Америки мы получили ряд прекрасных известий, как о праздновании десятилетия, так и о торжестве Знамени Мира 27 дек. Мы очень порадовались, что в различных церквах служба была посвящена Знамени Мира. Это обстоятельство так отвечает нашим настроениям и внесёт идею Пакта в новые круги церковных конгрегаций, которых иначе эта идея, может быть, и не скоро бы достигла. Если в католических церквах чтение обращений и не могло быть сделано без Папского Послания, то, во всяком случае, очень хорошо, что мы писали представителям католической церкви. Во-первых, это хорошо потому, что Знамя впервые было освящено в Соборе Святой Крови. Во-вторых, это очень полезно, ибо лишний раз протолкнуло идею Пакта среди католического духовенства, которое и без чтения в церкви в частных беседах может с одинаковым добрым результатом осведомлять наиболее преданных прихожан. Ведь главная наша задача, чтобы люди возможно шире почувствовали необходимость охранения Культурных Сокровищ, которые могут способствовать созданию здоровых будущих поколений. Невежество, небрежение к лучшим сокровищам человечества, атеизм и изгнание всякой духовности уже даёт многие печальные и трудноисправимые плоды.

Все страны жалуются на малосозидательное направление молодого поколения. Мы только что читали в газетах, что в некоторых городах Австрии закрыты школы, прекращено уличное освещение и очистка улиц. Ведь это уже явная опасность не только высшей Культуре, но даже самой примитивной цивилизации. Помним, как во время одного моего чествования в Лондоне в 1920 году Уэллс сказал, поднимая стакан: "Странно подумать, но и этот простой предмет может сделаться предметом недостижимой роскоши, если человечество нарушит все устои Культуры и цивилизации". И вот мы видим во многих странах прямые факты даже нарушения примитивной цивилизации. Значит, как же бережно, как сердечно-устремлённо нужно охранять основы высокой Культуры, которая множествам людей кажется вообще чем-то абстрактным или недосягаемым. Настолько в сознании их затемнились бывшие лучшие достижения духа человеческого.

Итак, начнём и этот год сердечными устремлениями к оживотворению и охране лучших творческих духовных достижений. Пусть эти маяки Света высятся не как забытые номера Музеев, но как живые руководители жизни. Все эти когда-то освящённые предметы высоких и прекрасных культов сейчас служат лишь предметом квазинаучной вивисекции. Но духовная красота, творческая мощь духа, создавшего их, не только забыта, но даже избегаема омрачённым сознанием. Вот во имя Света, неугасимого и нестеснённого предрассудками познавания, мы начнём и этот год. И мадам Рерих, и я, и Юрий, и Святослав шлём Вам и всем друзьям нашим лучшие наши мысли. Вновь выпавший белый снег на вершинах напоминает о метеорной пыли дальних миров и тем самым о беспредельной возможности познавания и устремления.

Кроме причины нездоровья миссис Хорш задержке известий могли быть и другие причины. Только что мы получили письмо Шклявера не только с опозданием, но и со снятыми четырьмя печатями. Очередное письмо мисс Лихтман не пришло. Утеряны два письма от барона Таубе. А из Риги сообща-ют, что одно письмо от мисс Лихтман определённо пропало, другое пришло в открытом искалеченном виде. Ввиду таких обстоятельств можно предположить, что и в Вашей корреспонденции могли быть такие же пробелы. Поэтому мы просим всех наших корреспондентов начать нумерацию писем и сами делаем то же.

Архив МЦР.
_________________



14 января 1932 г.
ПИСЬМО Н. К. Рериха к барону М. А. Таубе

Январь 14. 1932
Совершенно доверительно.

Дорогой Михаил Александрович,
мы получили пока Вашу карточку из Рима, но письмо из Парижа, о котором вы пишете, ещё не дошло. Между тем, из письма мадам де Во и из письма г-жи Дедлей мы узнали о разных соображениях, сообщённых Вами и обсуждённых в Центре в присутствии г-жи Дедлей. Чтобы не возвращаться к ней, совершенно доверительно скажу Вам её характеристику, из которой Вы увидите, почему мы так огорчены, что именно она сделалась административной участницей внутренних и издательских дел.

Впервые г-жа Дедлей пришла ко мне в Нью-Йорке, в 1930 году вступила в число членов Общества, но никогда ни в какие административные должности не была избрана и никто её советами не пользовался, тем более, что о ней стало известно, что она была в психической лечебнице и иногда называла себя необычными именами. К ней так и отнеслись бережно, ничем не расстраивая её. При первом же со мною знакомстве она сообщила мне свою тайну, что она Майтрейя, великая Матерь Мира, на что я мог только посоветовать ей никому не открывать столь важной "тайны". Но на другой же день она пришла ко мне с повинной, говоря, что что-то на неё нашло и она выдала эту же тайну совершенно постороннему для нее человеку. Из этого эпизода Вы можете заключить о положении административных дел в руках этой очень симпатичной, но совершенно безответственной особы.

Привожу Вам этот эпизод, чтобы показать, насколько мы огорчены тем, что именно она сделалась конфиденткой мадам де Во и как бы призвана к административным делам. Из её письма мы узнали о чьём-то недовольстве объявлением наших кампэньс на будущее десятилетие. Как вы могли видеть, каждая кампэньс имеет своё определённое культурное назначение. В течение первого десятилетия происходили такие же кампании, но за отсутствием периодического органа они оставались в пределах Совета Учреждений, теперь же, раз имеется орган, то вполне естественно объявление этих общественных фондов, управление которыми поставлено настолько точно, что в каждом Комитете имеется свой особый казначей, ничем не связанный с Администрацией учреждений. Вы, как человек общественный, вполне оцените как Культурное задание этой программы, так и желание поставить её наиболее общественным образом; такая постановка, именно, исключает всякое название коммерческого Учреждения, ибо кто же назовёт коммерческим предприятием изучение медицинских трав, исследований мер борьбы против рака, или археологические работы, или международные выставки, или Школу Объединённых Искусств, где каждый участник, естественно, должен быть оплачен, ибо никто не может отдать свои специальные труды даром, не имея особых средств к жизни. И без того Вы знаете, что оплата культурного труда непомерно низка, как в Европе, так и в Америке, где сейчас каждый профессиональный рабочий неизмеримо лучше обставлен, нежели культурные деятели. Но всякий знает, что деньги в готовом виде с неба не валятся. Решительно все Музеи и Университеты являются общественными Учреждениями, и составление фондов этих Учреждений совершенно естественно частными пожертвованиями, проистекающими от кампэньс. Впрочем, не только в Америке, но и в любой другой стране пожертвования принимаются очень охотно.
Так, Вы, вероятно, знаете, что самой значительной статьёй прихода Евгеньевской Общины в Петербурге был доход от открытых писем, пожертвованных художниками, но никто, как Вы знаете, не обвинял Евгеньевскую Общину в меркантильности. Могу говорить об этом как бывший член комитета Общины, знающий положение этого дела. Таким образом, чьи-то нападки в этом смысле являются или очередным злом, или завистью, или невежеством, которое из трёх "украшений" лучше, предоставим судить Истории. Г-жа Дедлей сообщала мне четыре желательных пункта, якобы порученных ей сообщить мне; даже в этом сказывается её болезненное преувеличение, ибо неужели Вы или мадам де Во не могли сделать это гораздо лучше и ближе? Сегодня же мы приостановили рассылку Бюллетеня за пределы Америки. Предложили помещать сведения из Парижа лишь те, которые будут подписаны Вами, мадам де Во и Шклявером, при этом помещать их "вербатим", без каких бы то ни было толкований. Третий пункт, сообщённый г-жою Дедлей о помещении статей, написанных европейскими лидерами с "симпатичными" биографическими данными, был уже давно предложен мною. Эти меры, т. е. три Ваши подписи под посылаемыми сведениями, избавляют от четвёртого пункта г-жи Дедлей, а именно от назначения особого соредактора. (Конечно, Ваши подписи не будут напечатаны, кроме случая, если Вы такое напечатание укажете). Конечно, кроме неизбежных указанных нападок, могут появиться совершенно вредные нападки политического характера. Так, например, мы только что задержали статью Шкл[явера] о разрушении большевиками Храма Христа Спасителя. Конечно, не может быть двух мнений, что это акт мерзкий и вандальский, но невозможно делать Бюллетень деятельности Музея полемическою ареною, что вовлечет нас в ещё большие осложнения. Конечно, всякие такие расстраивающие соображения не доводите до сведения мадам де Во, не будем отяжелять часто болезненное состояние, вызываемое опухолью ног. Также и не передавайте доверительных писем и секретариату от мала до велика. Ибо мне хотелось бы остаться с Вами в лично доверительных отношениях.

Так же как и Вы, я за 43 года деятельности бывал в разных боях за идеалы Культуры, Знания и Красоты. За последнее время мне пришлось ознакомиться с обеими Америками, но Европу знаю уже 30 лет. Конечно, сейчас всюду такое нервное состояние, которым можно объяснить многое совершенно незаслуженное. По опыту знаю, насколько неизбежны всякие выпады при каждом строительстве, а тем более культурном. В связи с мелочной гнусностью Философова, вспоминаю любопытный эпизод, как Мир Искусства в 1910 году, будучи в очередном столкновении со мною, тем не менее на собрании единогласно (за исключением моего голоса) избрал меня своим Первым Председателем; таковы человеческие суждения и оценки! Ввиду всего сказанного. Вы понимаете, почему начало Лиги Культуры, о чем Вы услышите и из Америки, нужно производить совершенно тихо, без каких бы то ни было выступлений, а тем более в печати. Пусть маленькие зёрна нарастают строительно и никто не будет напрасно тревожим чем-то ему невместимым. Опять же не отягощайте и в этом деле мадам де Во, которая пусть сосредоточится на Французском Обществе. Постоянно указываю, как в Америке, так и Шкляверу, чтобы все факты сообщались и без промедления и в абсолютной точности. Ведь точность есть украшение Культурной работы. Посылаю сегодня же с воздушной почтой эти вести и с нетерпением буду ждать Ваше письмо, о котором Вы пишете, из Рима. Наш сердечный привет Вам и Вашей семье.

Из архива МЦР.
_______________


14 января 1932 г.
ПИСЬМО Н. К. Рериха к м-м де Во Фалипо

Январь 14, 1932

Письмо Ваше от 31 дек., заключающее 1931 год, было для нас грустной вестью. Конечно, хорошо, что Вы со свойственной Вам откровенностью сообщаете Ваши соображения. Мы глубоко ценим каждую откровенность и ставим откровенность условием каждого сотрудничества. Вместе с письмом Вашим пришло и письмо от г-жи Дедлей с четырьмя пунктами, якобы предложенными ей сообщить мне. Вследствие этих пожеланий мы немедленно телеграфно приостановили высылку Бюллетеня в Париж. Также для абсолютной точности мы предложили помещать в Бюллетене лишь "вербатим" те сведения из Парижа, которые будут подписаны Вами, бароном Таубе и Шклявером. Таким образом, мы охраним совершенную точность осведомлений, без единой буквы толкований, "вербатим". Третий пункт сообщения г-жи Дедлей говорит о помещении в Бюллетене статей европейских деятелей с симпатическими биографическими данными. Это как раз то, что было предложено мною уже несколько месяцев назад, причём я предлагал это начать с помещения Вашего портрета, так любезно пожертвованного Вами нашему Центру.

Помещение сведений из Парижа, заверенных Вашими тремя подписями, исключает необходимость соредактора, что сейчас было бы невозможно по тяжёлому мировому финансовому положению. Ваша весть была тем грустнее для нас, что мы были под впечатлением, что после свиданий Ваших с мисс Лихтман установлен точный "модус вивенди" и устранены какие-либо несоответствия сотрудничества. Мы так радовались, читая Ваши сердечные характеристики мисс Лихтман и Ваших бесед с нею. Так же мы радовались, получая от мисс Лихтман восторженные оценки Вашей деятельности и Вашей личности, в чём её характеристики так сходились с нашим мнением. И вот не прошло и двух месяцев со времени таких дружеских постановлений, как обрушиваются всякие затруднения и даже угрозы, выраженные в письме г-жи Дедлей, о нарушении плодотворного сотрудничества и взаимного понимания между Парижем и Америкой. Вы понимаете, как мне тяжко и грустно это слышать от лица, совершенно нам постороннего и никогда не допускавшегося к административным делам ввиду её неуравновешенности. Можно сердечно пожалеть её, ибо при несомненной симпатичности, она не может владеть собою, что приводило её к очень печальным положениям в жизни. Очень сожалею о таком вмешательстве г-жи Дедлей в наши внутренние дела, на что никогда никем она не была уполномочена. Между прочим, не ввела ли она Вас в заблуждение, что она будто бы имеет касание к Администрации Учреждений в Америке? Надеюсь, что непонятые ею сведения не сделаются достоянием зловредных индивидуумов. В одном мы с Вами совершенно сходимся - именно о необходимости полной точности фактов, о чём я постоянно говорю во всех моих писаниях.

Не будем упоминать, как высоко я всегда выражался о деятелях Франции и самой Франции, памятником чего служат мои статьи во французском "Вестнике". И мне, работающему на такое сердечное единение Америки с Францией, особенно больно слышать обвинения. Письмо Ваше и письмо г-жи Дедлей опередили письмо от барона Таубе, и потому я ещё не могу сказать о тех моих соображениях, которые были вызваны его письмом. Но г-жа Дедлей затронула в очень неуместной форме вопрос о создании будущих фондов для расширения нашей культурной деятельности. Каждое просветительное учреждение живёт пожертвованиями, ибо оно не банк, не коммерческое учреждение и не биржа. Культурные работники, профессора, преподаватели, секретари и весь прочий "стафф" должны быть, хотя бы и скромно, но оплаченными. Неизвестно, почему пожертвования в течение первого десятилетия не вызвали ничьих нареканий, и странно, что совершенно точные указания деятельности второго десятилетия кому-то вдруг могли показаться чем-то коммерческими. Неужели найдётся такое чёрствое сердце, которое назовёт коммерческим предприятием создание Биохимической лаборатории для борьбы против рака и пр. полезных медицинских исследований? Неужели Институт Объединённых Искусств, почтенный Хартией от Университета и имеющий большое число даровых учащихся, может быть названным коммерческим? Неужели международные выставки, приносящие учреждению лишь расход, не являются доказательством просветительной работы? В прошлом письме наш сотрудник, доктор Шклявер, сообщал мне о необходимости "урезывать себя в пище и одежде", очевидно из-за недостаточности средств, а ведь даже по американским масштабам его содержание является вполне достаточным. Грустно слышать, что секретарша с университетским образованием, владеющая несколькими языками, знающая стенографию, просит место хотя бы на десять долларов в неделю - таково мировое положение: именно такое неслыханное мировое положение заставляет ещё раз обращаться к общественному сотрудничеству, при этом, чтобы Вы знали, в моём проекте был предусмотрен самый точный общественный контроль, так что даже казначеи отдельных комитетов должны быть назначаемы из общественных деятелей, не входящих в состав Совета Музея.

Как известно, все образовательные учреждения и музеи в Америке содержатся на общественные средства, и совершенно неудивительно слышать, что даже такие старейшие музеи, как Музей Естественной Истории и Музей Метрополитен, кончают год дефицитом в сотни тысяч долларов, который может быть покрыт лишь общественными пожертвованиями. Впрочем, и в Европе, и по всему миру, музеи и образовательные учреждения не отказываются от пожертвований, в том числе и государственные учреждения. И ничего в этом меркантильного и дурного нет, ибо нации, таким образом, действенно сотрудничают в подъёме Мировой Культуры. Остаётся думать, что чья-то очередная злоба или сатанинская зависть, или глубокое невежество опять пытаются затруднить благое дело. Но вы знаете наши духовные устремления и твёрдую веру в то, что Свет непобедим.
За 43 года широкой общественной деятельности (настаиваю на этом выражении) мне пришлось принять участие и провести много битв во имя Просвещения, и та же нерушимая уверенность в победу Света доводила эти дела до победного пути. Ничто не может поколебать убеждение моё в том, что в мире имеются и хорошие вдохновенные люди, с которыми всегда можно сговориться по вопросам Просвещения и Прогресса. И если даже кто-то назовёт эти стремления свехчеловеческими, то будем очень скромными и скажем, что это просто обычно-человеческие строения, в отличие от животного разложения и хаоса.

Знамя Мира принадлежит к тем же неоспоримым Утверждениям, которые, как и Красный Крест, не могут быть отринуты в человеческих построениях. Конечно, Знамя будет входить в жизнь жизненно, ибо даже и нет такого Всемирного Органа, который мог бы сразу заставить все народы по приказу применять Мир всего Мира. Знамя с символом Святой Троицы, уже освящённое в Соборе Святой Крови (именно, настаиваю, Святой Крови), уже тем самым вошло в жизнь, ибо мы с Вами знаем значение освящённых предметов. Пусть это духовное соображение покажется смешным всем невеждам, но мы знаем, о какой высокой действительности мы говорим. На этом понятии драгоценной Святой Крови, кроме Божественного Подвига, я и кончаю сегодня и знаю, что частица этой драгоценной капли объединит и нас и всех, ищущих Блага.

Грустно сказать мне, что эта неделя была очень трудной для здоровья мадам Рерих. Необычайная напряжённость в атмосфере сказывается на её сердце. Какое это великое понятие - Сердце, и что сделали из него люди!

Шлём Вам наши лучшие мысли и крепость духа в борьбе со злобными невеждами.



ПРИЛОЖЕНИЕ К ПИСЬМУ ОТ 14 ЯНВАРЯ 1932 г.
К письму моему от 14 января прилагаю следующую декларацию.

В письме Вашем от 31 дек. заключаются два выражения, которые во имя нашей общей Культурной работы я считаю совершенно необходимым выяснить. Конечно, это выяснение я делаю не для Вас лично, ибо в оговорках письма Вашего Вы даёте понять, что Вы лично не согласны "с ошибочным мнением Европы". Но если где бы то ни было такое несправедливое мнение существует, я хочу, чтобы в делах наших осталась совершенно ясна моя декларация. Два понятия, против которых в каждой Культурной работе издавна приходится бороться, являются: понятие блефа и понятие меркантильности. Если кто-нибудь употребляет это выражение "блеф" (я не спрашиваю об имени этого человека), он должен сказать совершенно точные факты из нашей деятельности, которые, по его мнению, подходят под это постыдное понятие. Ещё в России, в течение 17 лет лично представляя Государю Императору отчёты о деятельности вверенных мне Учреждений, я привык к необычайной точности фактов и цифр. Поэтому хотя бы косвенное заподозривание Учреждений, во главе которых я стою сейчас, в неточности фактов, с моей точки зрения, требует коренного выяснения.

Теперь обращаюсь к заподозриванию Учреждений наших в меркантильности, выраженной в чьей-то фразе, приведённой в письме Вашем. "Итак, в итоге Музей Рериха является обширной коммерческой антрепризой". В этой формуле заключается наибольшее обвинение для Культурного Учреждения. Из дальнейшего текста видно, что это обвинение является следствием объявления "кампэньс" для создания нескольких фондов для специального поддержания и развития неоспоримых культурных задач. Кто-то, очевидно, заподозривает, что сумма означенных "кампэньс" слишком велика. Без всякой расплывчатости обратимся к точным фактам. Хозяйство наших Учреждений, при которых уже выросло 52 культурных Общества, как в Америке, так и на других континентах, требует больших расходов даже при сравнительно скромных оплатах труда.
Вы знаете, что для обеспечения содержания нашего Центра в Париже уже требуется капитализация 100 тысяч долларов или 250 тысяч фр. только для того, чтобы в самых скромных и несомненно требующих увеличения размерах покрыть жизненные нужды. Каждое из остальных 50 Обществ рассчитывает на подобную же поддержку, о чём мы имеем неоднократные разнообразные заявления, которые, к сожалению, мы совершенно не в состоянии удовлетворить. К довершению сего, как Вы знаете, неслыханный общемировой кризис сократил все ценности и доходы на две трети. Оставшаяся третья часть, а очень часто и четвёртая, конечно, прежде всего отражается на положении культурных работников, число которых очень велико. Прискорбно видеть, как страдают из-за положения стран преподаватели, секретари, писатели и все прочие прямые и косвенные сотрудники.

Вы справедливо упоминаете в Вашем письме о безработных. Большему количеству таковых наши Учреждения дают работу и стараются по возможности увеличить эту, так нужную населению, статью. Конечно, Вы знаете, что безденежье отразилось тяжко и на количестве учащихся в школах. Чтобы посильно помочь этой беде, мы даём где можно бесплатное обучение, бесплатные лекции, бесплатные концерты и бесплатные выставки; неужели же в этой бесплатности кто-то может усмотреть меркантильность? Если кого-то по незнанию тревожит сумма желательных "кампэньс", то пусть он возьмёт Американскую субсидию и помножит её на 50 Обществ, и простая арифметика покажет огромную сумму потребную. Теперь прибавьте все потребное для развития основных Учреждений, для покрытия расходов по устройству международных выставок, которые справедливо признаются даже далёкими от искусства правительствами самым желательным фактором культурного сближения. Может быть, кому-то покажется, что уже существующие Общества наши не заслуживают поддержки? Но вспомним, что в одном Обществе "Движения Молодёжи" - 500 членов; в "Центре Спинозы" - 150 членов; в "Академии Творческих Искусств" - 135 членов и так далее. Все эти организации, чрезвычайно полезные по культурному значению, нуждаются во всевозможной помощи. Всем им нужно дать или даровые, или за ничтожную плату помещения, всех их нужно ободрить какими-либо облегчениями и возможностями. Кому-то может показаться, не следует ли сократить что-либо в бюджетах, но просмотрев бюджеты наши, каждый увидит, насколько они сведены до минимума и сколько постоянного бескорыстного пожертвования в виде бескорыстного труда и всевозможных трогательных и благостных приношений постоянно вносятся в общую культурную работу. Не будучи американцем и не получая жалованья от Учреждений, я могу незаинтересованно судить, насколько организация далека от постыдного обвинения в меркантильности. Ещё урезать самую деятельность, это значило бы не только закрыть так полезные Общества, но и, буквально выражаясь, увеличить армию безработных. Было бы бесчеловечно выбрасывать на улицу людей, когда им действительно нечего есть. Только что сотрудники Америки добровольно провели урезывание на 20 процентов, кроме всего предыдущего. И о большем никакой человеческий язык не повернётся говорить. Где же искать сотрудничества? Конечно, наиболее культурная форма сотрудничества будет обращение к массам, где каждый совершенно незаметно для себя, платя только то, что он и без того бы истратил, вольёт в фонд, так полезный Культурному просвещению. Говорю это по долголетнему опыту в России. Мне довелось быть в числе ближайших инициаторов организации фонда Евгеньевской Общины Госпиталя, состоящего под Покровительством Её Имп. Величества Принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской. Для составления этого фонда было начато Художественное Издательство Евгеньевской Общины, о котором каждый русский человек вспоминает с признательностью.

В течение нескольких лет мы достигли ежегодного дохода, достигшего десятков тысяч долларов. Эти крупные суммы, всецело пошедшие на лечение неимущих и на медицинские цели, составились, главным образом, от продажи художественных открытых писем. Я счастлив вспомнить, что в числе этих пожертвований была целая многочисленная серия и с моих картин. Так же и теперь, обращаясь к добровольному широкому сотрудничеству масс, мы можем самым лучшим путём решить финансовую проблему. Даже странно подумать, что может существовать у кого-то такое нежелание ознакомиться с действительностью, с фактами и посылать в пространство братоубийственные стрелы взаимных подозрений и оскорблений. А разве пропаганда Знамени Мира, которому и Вы сочувствуете, разве она не потребует крупных средств? Разве Тюльпинк в своё время не начнёт изумляться, почему Америка не присылает доллары? Разве Организация полезнейших Конференций не будет вести за собой неизбежные расходы? Какая же меркантильность будет в том, если добрые люди принесут свои пожертвования на такое неотложно нужное всемирное дело охранения сокровищ человеческого духа и гения? Г-жа Дедлей в безответственном письме своём очень критикует мышление Америки, явно считая его чем-то низшим. Во мне всегда живёт, прежде всего, справедливость и чувство благодарности, и во имя этих чувств я должен сказать, что мне приходилось наблюдать в Америке столько самопожертвования, столько веры в светлые идеалы, столько лучших чувств по отношению к другим нациям, что, в данном случае, я не только не могу согласиться с соображениями г-жи Дедлей, но считаю их прискорбными в истории Культурных Учреждений. Каждый понимает, что всюду могут быть ошибки, и Христос сказал: "Кто без греха, брось первый камень". Но и фарисеи не смогли бросить этот первый камень. "По делам Моим видите меня", - так неоднократно повторяет Священное Писание, и пусть судят нас по делам, а не по своему недомыслию или по чьей-то клевете. Вы знаете, как я люблю и всякую откровенность, и всякое сердечное обсуждение во имя полезных дел. Нет такого положения, которое не могло бы быть улучшено, и я вспоминаю, как мы с Вами в Париже дружественно, сердечно обсуждали и находили решения даже в очень деликатных вопросах, потому что всякое соображение, исходящее от Вас, мы принимаем как истинно дружеский знак и Вашу подпись - "очень верная Вам" - мы понимаем не как светскую условность, а действительно как выражение преданного сердца. И можем ответить и Вам тою же самою подписью, а Вы могли убедиться, что я не допускаю пустых безответственных выражений и верю только в великие светлые реальности. Вы понимаете, что именно побуждает меня оставить в делах наших эту декларацию, чтобы никто никогда не мог бы сказать, что мои намерения были необоснованны и неясны.

В последний раз возвращаясь к фондам предполагаемым, могу сказать, что они сознательно разбиты на совершенно отдельные потребности для лучшего общественного учёта, чтобы даже каждый малый деятель знал совершенно точно, на что именно пойдёт его пожертвование. Если бы у Вас или у ближайших наших сотрудников, которые, конечно, могут знать эту мою декларацию, явились бы какие-либо соображения к улучшению и расширению нашего общего дела, скажите это мне совершенно откровенно. Зная, что этим лишь доставите мне радость, ибо сердечно радуемся каждому сотрудничеству.

Ещё раз обращаюсь к письму мадам Дедлей, где она говорит о торжествующем чувстве собственника. Такое выражение от члена общества совершенно недопустимо, ибо оно глубоко несправедливо. Вы знаете, как сердечно ценю всякую инициативу и радуюсь каждому сотрудничеству, ведущему к процветанию и расширению дел. Всякий закрывающий двери шовинизм и чувство собственника или узость взглядов совершенно не существуют в моём обиходе. По справедливости должен сказать то же и о ближайших сотрудниках в Америке. Кому же они препятствовали блестяще выразиться? Кому же они помешали сделать полезное развитие дела? Если г-жа Дедлей может предложить прекрасное расширение дела и может показать свою продуктивную неустанную деятельность, я первый отзовусь об этом с искренним энтузиазмом. Но опять-таки будем судить её по итогу дел, а не по безответственным словам, которые могут вести в результате лишь к разложению, а не к укреплению, ведь я ещё не знаю, в состоянии ли вообще г-жа Дедлей создать что-либо, а если в состоянии, то я первый буду этому радоваться. При случае скажите ей, не посвящая её в эту декларацию, ибо её могут знать лишь члены Администрации, к каковой она не принадлежит, мудрую французскую пословицу: "критика легка, а искусство трудно". Критика желательна, но она должна обходиться без оскорбительных понятий. Также скажите тому легкомысленному человеку, который, не зная сущности дела, мог употреблять такие выражения о меркантильной антрепризе: "Раньше узнайте факты и не бросайте в пространство безответственных и вредных формул". Мне очень жаль, что приходится передавать эту декларацию именно через Вас, которая знает существо дела и имеет сердце, всегда открытое к справедливости. Но Вы понимаете, что я как глава Учреждений не могу оставить в пространстве неотвеченными приведённые пагубные формулы. Мне хочется кончить соображениями о Доме Центра в Париже, о котором прочла Вам в моём Обращении мисс Лихтман. Пусть никто не подумает, что и это моё предложение имело бы какой-либо аспект блефа. Я твёрдо верю, если мы приложим наши искренние усилия мысли, то и это будет вовсе не мечта, но ещё одно полезное дело, и никакая г-жа Дедлей не будет в состоянии упрекнуть нас в блефе и меркантильности. Не подумайте, что, упоминая миссис Дедлей, я сержусь на нее. Нет, я глубоко скорблю, что вместо внутреннего улучшения дел она внесла смущение умов. Но Вы, как опытный предводитель, знаете эти человеческие препятствия, и так же мы с Вами знаем, что поверх человеческих решений и суждений существует то Высшее, Божественное, которое во благих делах каждое препятствие обращает в возможность.

Всегда верный Вам Николай Рерих, Гималаи

Из архива МЦР.
_________________


24 января 1932 г. Гималаи.
ОГНЬ ПРЕТВОРЯЮЩИЙ

'И тогда - в гремящей сфере
Небывалого огня -
Светлый меч нам вскроет двери
Ослепительного дня'.

Много раз Блок повторял видение о лучах, о свете, об огне, преображающем Мир. И когда спрашивают Блока, отчего он перестал бывать на религиозно-философских Собраниях, он отвечает кратко: 'Потому что там говорят о Несказуемом'. Помню, как он приходил ко мне за фронтисписом для его 'Итальянских песен' и мы говорили о той Италии, которая уже не существует, но сущность которой создала столько незабываемых пламенных вех. И эти огни небывалые, и гремящие сферы, и светлый меч, процветший огнём, - все эти вехи Блок знал как нечто совершенно реальное. Он не стал бы говорить о них аптечными терминами, но понимал их внешнюю несказуемость и внутреннюю непреложность.

Когда вспоминаешь о великих огнях Реальности, тогда среди недавно ушедших обликов непременно вспомнятся и Блок, и Скрябин, и Леонид Андреев: каждый по-своему, каждый своим языком рассказывал и предупреждал о великих реальностях, опять мощно наполняющих нашу жизнь. Из далёкого прошлого люди заговорили опять об Амосе, о рыкающем Льве пустыни.

'И пожрёт огонь чертоги,
Ибо злое это время'.

'Не поколеблется ли от этого земля и не восплачет ли каждый живущий на ней?' - проникновенно указует Амос, пастырь Фекойский. Опять вспомнили и начали претворять в своих вдохновениях Притчи Соломона, древнейшие Заветы Книги Бытия, вещие страницы Ригведы, Пылающую Чашу Зороастра и всё то множество непреложного уже исторического материала, которое говорит нам о том же огне, о том же ослепительном Дне Завтрашнем. Переступилась какая-то бездна. Ближе подошло сознание и к строкам Апокалипсиса, из которых выступили совершенные, ясные указания исторического и географического смысла. Люди особенно прилежно вспомнили одно время полузабытого Нострадамуса и вдруг, точно сняв восковые печати, закрывавшие смысл, убедились в длинном ряде совершенно явных исторических фактов, уже совершившихся и совершающихся на глазах наших, о чём за триста лет предвидел этот ясновидец. Вошли на научные страницы видения Сведенборга. Австрийский профессор издал Парацельса.

В какие-то, точно вновь открытые, Врата подходят люди к хранилищам старых вечных заветов. Вместо отталкивающей нетерпимости, не приводящей ни к чему, кроме зла и разложения, появились проблески творящего синтеза. Появилось ощущение той великой истины, которая существует предвечно и выражалась во многообразии вековых трансмутаций. После удручающего понятия осужденности выступило понятие Сердца и Огня и той Беспредельности, в которой широко вмещаются строения всех прозревших душ.

Толстой говорил: 'Случалось ли вам в лодке переезжать быстроходную реку? Надо всегда править выше того места, куда вам нужно: иначе снесёт.
Так и в области нравственных требований надо рулить всегда выше - жизнь всё равно снесёт'. 'Пусть очень высоко руль держит, тогда доплывёт', - пожелал Толстой моему 'Гонцу'.

'Не смотри в бегущую воду', - говорят монгольские ламы. По опыту перехода верховьев быстрой Голубой реки во время ледохода знаем, насколько нельзя смотреть в эти стремительно несущиеся струи, пронизанные хрустящими льдинками. Нужно избрать дальнюю точку горизонта, чтобы не потерять равновесия. Эти два принципа, 'как можно выше' и 'как можно дальше', всегда вставали перед человечеством, а сейчас встают, может быть, особенно остро.

Ох эти несущиеся льдинки, острые-преострые, холодно-ломкие, коней пугающие, точно какие-то заледенелые сердца человеческие, которые, и сами разбиваясь в стоне, стараются подсечь твёрдую поступь всего идущего 'дальше' и 'выше'. Не против ли этих льдинок-сердец сейчас так стремительно обратилось сознание человеческое к огню. Что же противоставить льдине и холоду и миражному потоку, как не огонь, освещающий, согревающий огнь, на котором куётся меч светлый! Поиски тепла согревающего, творящие тепловые светочи, которые так выражены в обращении к Великой Матери Мира, оставят светлые зёрна и для нашего времени. А за поисками тепла, за обращением к великому женскому сердцу мы опять обратимся и к поискам центра. В сердце восчувствуем, что нельзя более жить окраинами, нельзя более расчленяться, но создавать можно, лишь осознав центр, тот самый центр, тот самый Град Светлый, о котором столько сказано во всевозможных прообразах.

Кажется, уже вылиты чаши Апокалиптических Ангелов. Если и горчайшее этих чаш не пробудит сердце человеческое, то ведь и пламень великий куда обратится? Не к опадению ли? Сможет ли непробудившееся сердце трансмутировать этот жгучий пламень очищающий? И если человечество не захочет осознать, во имя чего можно собраться ему, то оно пронесётся подобно разбивающимся холодным льдинкам Великой Голубой реки Жизни. Если этот пример разбивающихся льдинок дан нам Голубою рекою, то как же мутно-ужасны струи реки Жёлтой, постоянно носящей множество трупов. И Голубые и Жёлтые реки напоминают нам о примерах потери центра, потери единения, потери того простейшего и здорового чувства духовного просветления и накопления.

Примеры истории, с одной стороны, вдохновенные слова поэта, с другой, ведь это не метафизика, это не отвлечённость, а это то самое, во имя чего и грозно и моляще раздавались голоса пророков, предупреждая в самых сверкающих и зовущих образах человечество, забывшее о том, что и 'выше' и 'дальше'.

И вот человечество вошло в кризис. Человечеству некому продать товары. Человечество не знает, в чём работа его, и не имеет работы этой. Вопрос о безработных является ужасной печатью века сего. Безработица прежде всего есть утеря смысла существования, есть следствие ужаса прикрепления существа своего к бегущим, осуждённым на таяние льдинкам.

Человек научился завинчивать один винтик, который отвлёк его от осознания смысла его бытия. В бедности человек дошёл до самых огрубелых форм жизни, иногда более грубых, более бесформенных, нежели орудия каменного века. И в оскудении духа своего человек даже не пытается противостоять потоку, обречённых льдинок, которые понесут его в безбрежный океан хаоса.

В ужасе человек ополчается на Прекрасное. Он старается оговорить, низвести ниже всё то, что создавалось когда-то истинным подъёмом духа.
Человек старается разрушить Храмы. Ведь и льдинки пытаются срезать ноги коней переплывающих. Человек пытается перестать читать и с изумлением смотрит, если какие-то, с его точки зрения несовременные, кружки молодёжи всё же обращаются к великим Заветам. Долго нужно перечислять все те льдинки, которые создают ужас современного существования; те льдинки, которые в ожесточении пытаются уничтожить всё на холодном пути своём.
Но не было времен безысходных, ибо безысходность противоречила бы Беспредельности. Как великий Светоч, восстаёт мощный Огнь, который может трансмутировать каждую льдинку в очищенную энергию. Потому-то велико сейчас время. Грозно оно, но, противоставив лед огню нетленному, можно знать и исход. Конечно, каждый свободен избрать или лёд, или огонь творящий. Также каждый свободен остаться в той постыдной середине, которая причиняет, может быть, наибольшие страдания. 'Ни холоден, ни горяч, но тёпл', - говорят об извергнутых.

Сферы, нашедшие центр, начинают петь, ибо хаос петь не может. Музыка сфер там, где уже найден ритм, где уже найдено число, и в этом законном исчислении рождается великий ритм, сердца открывающий. Легко испепелится огнём сердце, ритма не знающее, но сотрудник творящий Бытия - ритм воссоздаёт то пламенное сердце, которое становится нетленным и вечно восходящим, как и сам великий Огнь Пространства.

Сегодня 24-е число, число очень замечательное, хочется вопреки всем смущающим газетным известиям думать об Огне, о творчестве, о пламенном сердце и о пламенной мысли.

'Кто не боится остаться непонятым, тот с нами. Кто не боится соединить русла больших течений, тот наш друг. Кто не боится увидать свет, тот от орлиного глаза. Кто не боится войти в огонь, тот огненного рождения. Кто не боится невидимого, тот может пронзить тьму. Кто не боится обойти мир, тот к дальним мирам обращён. Кто не боится знать заветы мудрости, тот будет с нами. Мы отказались и приобрели. Мы отдали и получили. Познающий идёт подобно пустынному льву. Кто отзовётся на рыканье льва? Лишь лев, освобождённый от страха'.
'Где же узы? Где цепи? Познание дальних миров сложит венец достижения' (I, 481. 'Знаки Агни-Йоги').

'Три огня. Затем чаша подвига (I, 465). Зовёт к мужеству и познанию Агни-Йога.

24 января 1932 г. Гималаи.

Н.К. Рерих "Листы дневника", т 2.
_______________________



26 января 1932 г.
ПИСЬМО Н. К. Рериха к м-м де Во Фалипо

Январь 26. 1932.
Сегодняшняя почта принесла нам письмо Шклявера от 12 янв., в котором было вложено и Ваше письмо и сообщение. Очень рад, что Вы одобрили мою мысль об установлении памятной доски с именами усопших членов Комитета. Таким образом, дорогие нам бывшие сотрудники как бы навсегда остаются ближайшими соучастниками растущих дел.

Так же радуюсь я Вашему выбору о замещении композитора Дельмаса композитором же Феврие. Если я упоминал имя мадам Ван Лоо, то только ввиду Ваших симпатий к ней, но, как я уже писал, я всегда особенно радуюсь всякой инициативе, ведущей к улучшению и расширению дел.

Что касается Ваших соображений о Пакте Мира и Знамени Мира, то все мои пожелания были указаны в письмах к г.Тюльпинку и в моей декларации, одобренной и прочтённой Вами при открытии Конференции в Брюгге. Раз эта декларация была принята и одобрена, то я не считаю нужным в чём бы то ни было изменять её. Насколько мне известно, и в Америке все придерживаются тех же путей, выраженных в этой декларации. Во французском "Вестнике" я достаточно говорил против бессильного мёртвого пацифизма и думаю, что благородная охрана сокровищ человеческого гения не имеет ничего общего с бессильным пацифизмом. Вы правильно сопоставляете наше Знамя со Знаменем Красного Креста, которое оказывается необходимым не только во время войны, но и в так называемое мирное время, когда часто революции, восстания и всякие несчастья грозят самым драгоценным достижениям человечества не менее, чем война, в чём, к прискорбию, мы убеждаемся именно сейчас ежедневно. Я знаю Ваше истинно религиозное настроение, и Вы знаете, насколько и мы устремлены в том же направлении, потому после освящения Знамени в Соборе Святой Крови мы лишь радовались, слыша, что и в Православных и в Епископальных и пр. Христианских Церквах было вознесено моление и сказаны проповеди, указывавшие на настоятельную полезность нашего Пакта. Что касается упомянутого Вами вопроса Тюльпинка о финансировании выставки в Брюгге от Америки, я имею сказать, что до сих пор г-н Тюльпинк ещё не представил мне обработанного и обоснованного плана этой выставки. Кроме того, хотя я и спрашивал его о всей идущей деятельности Комитета и о всей ближайшей программе действий, но и на это определённого ответа и программы я ещё не имею.

Как Вы знаете, в Америке учреждён Комитет Пакта, ближайшей задачей которого является также образование Фонда на расходы по введению в жизнь нашего Пакта. Жалею, что по независящим от нас причинам начало этого фонда несколько затянулось, но всё же надеюсь, что в недалёком будущем мы будем иметь специальные средства, которые вполне могут идти также и на план выставки, предположенной г-ном Тюльпинком. Чем полнее и основательнее предложит свой план г-н Тюльпинк, тем легче будет и Комитету действовать в этом же направлении. Во всяком деле каждая координация действий так необходима, и мы все знаем ценность сотрудничества. Конечно, никто не может думать, что полезное дело может совершаться без трудностей, вызванных подозрениями, клеветою и всеми ужасами невежества и узкого сознания, того сознания, которое в своё время сжигало спасительницу Жанну д"Арк. Я помню, как ещё в Париже мы с Вами вспоминали о первых временах Красного Креста, когда и это, казалось бы, очевидно необходимое человечеству благодеяние и осмеивалось, и окружалось подозрениями и клеветою. Будем на страже в сердечном сотрудничестве, и будьте совершенно уверены в том, что наши сотрудники в Америке всегда готовы с открытым сердцем воспринять и примкнуть ко всему полезному, потому-то мы так приветствуем откровенность и сердечную искренность.

Вспоминаю из далёкого прошлого, как, когда я после путешествий моих по России и по Европе докладывал о подобном плане покойному Государю Императору, а затем во время великой войны, председательствуя на Выставке искусств Союзных Народов, мною было предложено особое, к тому же направленное Издание, и я с искренней признательностью вспоминаю те благие знаки, окружавшие эту идею и лишь затемнившиеся тяжкими событиями государственного переворота. А теперь пусть перед нами стоит история возникновения Красного Креста, который, несмотря на все свои первоначальные трудности, всё же поднялся над человечеством.

Из архива МЦР.
_______________



ФЕВРАЛЬ

6 февраля 1932. Гималаи.
ЗНАМЯ

Не успели мы оплакать гибель картин Гойи и драгоценной церковной утвари, истреблённых в Испании, так же как и храмов в России во время революций, как перед нами вновь нежит газета с известием о гибели ценнейшей Восточной библиотеки в Шанхае во время последних военных действий. Можем ли мы молчать об этих разрушениях? Можем ли мы сознавать, что молодое поколение будет знать, как мы попустительствовали разлагающим элементам уничтожать то, чем может укрепляться Культура человечества.

Разве не долг наш неустанно твердить о необходимости охранения драгоценнейших памятников от всех посягательств на них? Люди так мало отдают себе отчёт о том, какие объединённые дружные меры должны быть приняты во избежание новых печальнейших обвинений нашего времени. Будем же смотреть лишь в существо дела, не будем останавливаться перед преходящими формулами. Ибо именно они часто мешают людям увидеть существо дела в полноте.

В дальнейшем движении нашего Знамени, которое должно служить охранению истинных сокровищ человеческих, много новых предложений. Кто-то не хочет никаких манифестаций. Пусть будет так. Кто-то не хочет паломничества Знамени, не хочет церковных освящений Знамени, не хочет выставок, связанных со Знаменем. Заслушаем и это. Кому-то хочется, чтобы всё, связанное со Знаменем и Пактом об охранении человеческого гения, проводилось в пониженном тоне, - и это заслушаем. Кому-то кажется, что вместо слова Культура нужно в данном случае сказать цивилизация, ибо, очевидно, он полагает, что даже уже цивилизация находится в опасности. Конечно, такое суждение немного сурово, но обстоятельства времени, может быть, действительно намекают уже и на опасность для цивилизации. Заслушаем всё.

Кто-то предлагает сделать для Знамени такое длинное название, чтобы в него описательно вошли все определительные. Заслушаем и это, хотя такое предложение мне напоминает эпизод некоего Комитета, обсуждавшего учреждение одного нагрудного знака. Каждый из присутствующих настаивал на своём символе, и председатель из любезности собрал все эти символы воедино, так что получился совершенно нескладный комплекс. Тогда один инженер, до тех пор молчавший, предложил покрыть весь этот сложный знак сетью мировых железных дорог, имея в виду намёк на пути сообщения человечества. И только тогда, под этой бесконечной, минимально уменьшенной сетью, всем присутствующим стала ясной неприменимость бесконечного числа механически сложенных символов. И другие многие предложения слышатся. Кто-то предлагает установить по доступной цене повсеместно продажу этого нашего Знамени для вящего его распространения; другие же предупреждают о необходимости держать Знамя и все соображения о разрушении всех сокровищ под спудом. Одни желают видеть знак охраняющий на груди каждого мыслящего человека. Другие же хотели бы так скрыть его, чтобы никто и не доискался до его существования.

Одни считают повсеместный интерес и запросы о Знамени Мира благим знаком, другим же это представляется смертельно опасным. Одним кажется, что, по примеру прошлой войны, знак должен быть главным образом применён в Европе, другие же утверждают, что сокровища Египта, Персии, Китая, Японии, Южно-Американские наследия майев нуждаются в таком же охранении, выявляя собою тысячелетия нарастания человеческой мысли и прогресса. Одним представляется Лига Наций учреждением, решающим за весь Мир, другие же указывают лишь на частичное её распространение. Одним представляется необходимым на международных выставках иметь это Знамя, составленное из флагов всех наций, другим же кажется, что даже в частных помещениях вредно держать это Знамя. Одним оно представляется пугающим их знаком бессильного 'пацифизма', другим же оно представляется активною защитою достоинства человечества. Одни считают неотложно необходимым открыто заявлять о необходимости охранения сокровищ Мира. Другие же предпочитали бы обо всём говорить в 'пониженном' тоне. Заслушаем всё это.

Что же значат эти хотя и противоречивые, но настоятельные заявления, даже требования? Ведь они значат лишь великий интерес к существу этого дела, на которое хотя бы и своеобразно, но не может не звучать сердце человеческое. К своеобразию выражений сердец человеческих, конечно, нужно привыкнуть. Нужно знать, что никакое общее дело не строилось без поднятия всевозможных символов. Каждый крестный ход бывает наполнен всевозможными знаками, которые лишь во внутренней сущности своей служат одному и тому же идеалу.

Если кто-то сердится по поводу Пакта и Знамени, то и это уже хорошо. Пусть сердится, но пусть, хотя бы в гневе, думает о сохранении сокровищ, которыми жив род человеческий. Часто сказано, что враг явный всё-таки ближе к истине, нежели срединный несмысляй, который, не будучи ни горяч, ни холоден, извергается по всем космическим законам. Как видим, сущность вопроса охранения сокровищ человечества настолько неотложна, настоятельна, что каждая газета, каждое ежедневное оповещение приносит прямое или косвенное упоминание всё о том же. Тому, кто предлагает говорить об этом и пониженном тоне, мы скажем: 'Когда в доме больной, когда сердце потрясено чьей-то болью, не будет ли бесчеловечно требовать тон холодного безразличия?'.

Когда что-либо дорого, мы не можем говорить об этом в ледяных словах. Каждый, кто хоть кого-нибудь, хоть что-нибудь любил на этом свете, знает, что невозможно говорить о любимом в словах ничтожных. Само существо духа человеческого в этих случаях высоких проявлений находит и самый громкий словарь, полный энтузиазма. Никакие могилы, никакие 'огнетушители' энтузиазма не могут задушить пламень сердца, если оно чует истину. Откуда же рождались и подвиги, и мученичества, как не из сознания Истины? Откуда же рождалось то несломимое мужество, та неисчерпаемая находчивость, отличающие те дела, о которых помнит человечество даже из школьных учебников своих.

Любители слов леденящих пусть простят энтузиазм тем, которые существуют его живительным укрепляющим пламенем. Но мы готовы заслушивать все соображения, ибо нельзя сделать несуществующим то, что уже существует. Даже предлагающим говорить в словах леденящих о дорогом для нас понятии, мы скажем: 'Ладно, послушаем и вас. Начнём шептать, но будем шептать тем громовым шепотом, который дойдёт до каждого сердца человеческого'. Ведь даже молчание может быть громче грома, о чём так прекрасно сказано в древних Заветах. Но как же можем мы запретить сердцу человеческому биться о том, что для него насущно и дорого.

Как же можем мы прекратить все песни и земные и небесные! Истребить благолепие песнопений - это значило бы ожесточить и затем умертвить сердце. Но где же тот феноменальный индивидуум, который может кичиться тем, что он всегда и во всём обойдётся без сердца? Если мы в сердце своём назовём Знамя наше Знаменем Прекрасным, то это короткое название, конечно, зазвучит в сердце, но в жизни оно будет неприменимо, ибо люди так стыдятся всего прекрасного. Они готовы иногда твердить это слово, но когда дело доходит до свидетельствования о нём, то, оробевшие, они убегают в дебри опошленных условностей. Так же люди поступают, когда им приходится сталкиваться и с великими реальностями: то, что они, может быть, еще дерзают смыслить в ночной тишине, то в свете дня им кажется уже недосягаемым до стыдности.

Когда мы перелистываем всё уже изданное и написанное о Пакте и о Знамени, всё дошедшее и от людей высокопоставленных и от трогательных голосов далеко разбросанных тружеников, нам хочется быть с этими энтузиастами, которые не побоялись подписать полностью имя своё во имя охранения самого драгоценного человеческого сокровища. Вот перед нами тысячи писем, полученные из Америк и из ближних и из дальних Штатов и республик, вот отзывы ряда лучших людей Франции, вот трогательные голоса Бельгии, Чехословакии, Югославии, Латвии, Швеции, Голландии, Германии. Вот письма из Англии. Вот голоса Индии, Китая, Персии, Японии.
Так хочется назвать целое множество имён, которые сделались драгоценными в чувствах, ими выраженных, но это взяло бы целые страницы.

Если, опять же по старинным заветам, целый город мог быть пощажён ради даже одного праведника, то когда мы согласно полученным письмам начинаем отмечать на карте всемирной все места их отправления, уже получается тот драгоценный, по своей очевидной неоспоримости, факт, что множество людей воистину согласилось защищать и охранять сокровища мира. А какие множества не опрошены ещё! Сколько подходят новых друзей издалека, которые лишь случайно узнавали о Знамени Охранителе.

Потому не помешаем ничем подходить к единому Свету всем разбросанным и рассеянным. Ведь все они, каждый по-своему, мыслят во имя созидательного Блага. Во имя того Блага, которое зажигает священный энтузиазм, ведущий к непоколебимому подвигу. Вседостигающим шёпотом скажем приходящим о любви и доброжелательстве; ведь они пришли не своекорыстно, но во имя ценностей духовных, во имя всего того прекрасного, что разлито во всём творческом труде, во всём знании.
Кто хочет кричать, пусть кричит. Кто хочет шептать, пусть шепнёт, но невозможно умертвить и заставить замолчать сердце человеческое, если оно открывается для красоты и добра. Со всею бережностью отнесёмся к самым разнообразным выражениям сердец человеческих, и если своеобразный словарь добра окажется более объёмистым, нежели мы думали, будем лишь радоваться этому и будем всеми силами продолжать охранять и звать к охранению истинных сокровищ Мира.

6 февраля 1932. Гималаи.
'Твердыня пламенная', 1933 г.
___________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Эрлу Шраку

12 февраля 1932 г.
Пенджаб, Бр. Индия

Дж. Э. Шраку. Эскв.
Академия Творческих Искусств.
М[узей] Р[ериха]
Нью-Йорк

Дорогой Друг,
Сердечно благодарю за все Ваши письма, которые так близки моему сердцу. Статья 'IM MEMORIAM', посвящённая Вашей супруге, глубоко тронула нас, и мы посылаем этому возвышенному духу наши самые нежные мысли.

Конечно, Знак с кругом выглядит намного лучше, как я и полагал. Все Ваши вопросы, относящиеся к многообразию форм Искусства, имеют глубокое значение, так как творчество, без сомнения, не может быть ограничено одной формулой. К счастью, для человечества этот творческий весенний луч, усеянный цветами, так разнообразен. Если мы хотим взрастить истинное творчество, мы должны со всей вместимостью и великим терпением оценить все старания творческой мысли. Не без причины люди творят на различных языках, и если язык сердца один для всего человечества, то формы выражений являются глубоко индивидуальными.
Как часто в жизни мы видели, что тогда иногда первые, казалось бы, попытки самовыражения оборачивались ценным индивидуальным стилем, который положил начало мощным художественным Школам. И поэтому главным долгом учителя будет не погасить огонь и энтузиазм сердца.

Я убеждён, что у Вас состоится искренняя сердечная беседа с миссис З. Лихтман. Имея это послание, Вы, без сомнения, найдёте взаимоприемлемую форму сотрудничества.

Принцип Творчества, которому и посвящена Академия, открывает перед Вами широчайшие Врата, потому что, говоря о творчестве, Вы будете пользоваться самой сущностью языка сердца.

Этот язык сердца всегда поведёт Вас на Вашем Пути без расхождения, умаления и без тех малых мыслей, которые так часто разрушали в прошлом наилучшие намерения. Академия уже существует. Вы правильно утверждаете, что она за сравнительно короткое время радостно объединила вокруг себя прочное ядро. Для нашего времени разрушения и разъединения уже это будет наиболее важным достоянием. В наилучших выражениях и самыми возвышенными призывами охраняйте это священное Единение. Так как силы тьмы, атакующие всё созидательное, несомненно, попытаются разрушить своей мелкой злобой то, что было так успешно создано. Но для сильного духа все эти попытки тьмы имеют лишь слабое значение.
Бдительность и устремление победят их незамедлительно. Кроме этого, потребуется великое терпение, но об этом Вы знаете и без меня.

Возможно, что эту форму сотрудничества, которую Вы, без сомнения, установите с миссис Лихтман, нужно будет претворять в жизнь очень постепенно, но вы найдёте средства, которые наилучшим образом будут способствовать развитию всех видов деятельности.

Я очень рад, что моя статья 'Разнообразие' достигла Вашего сердца. Вероятно, что мои статьи 'Художники жизни', 'Терпимость' и 'Молодое движение' будут также близки Вам. Через них Вы почувствуете пульс моего сердца и, пользуясь этим языком сердца, я прошу Вас передать всем сотрудникам и друзьям мои наилучшие мысли мужества и пожелания успешных достижений.

В Духе с Вами
Н. Рерих

Эпистолярное наследие. 2012 г.
________________________________



13 февраля 1932 г.
ПИСЬМО Н. К. Рериха к барону М. А. Таубе

Духом с Вами
Урусвати, февраль 13, 1932

Дорогой Михаил Александрович.
Наконец-то я могу Вам послать домашний снимок с моей последней картины, посвящённой смыслу значения знака Знамени.
 
  
 

Н.К. Рерих. Знак Троицы. 1932.

Можете показать эту фотографию и некоторым членам Комитета, и всем тем, кому, предполагаете, это будет полезно. Скажите всем невеждам, пытающимся подставить какие-то свои своекорыстные или злонамеренные объяснения, о смысле этого Изображения. Что может быть древнее и подлиннее византийской концепции, уходящей в глубину веков к первому обобщённому Христианству и так прекрасно претворенной в иконе Рублева "Святая Живоначальная Троица" Свято-Троицкой Сергиевской Лавры.
 
  
 

Именно этот символ - символ древнейшего Христианства, освещённый для нас также и именем Св.Сергия, подсказал мне наш знак, смысл которого и выражен на прилагаемом снимке, сохранив все элементы и расположения их, согласно иконе Рублева. Пусть этот снимок будет у Вас в Париже на случай каких-либо новых попыток опрокидывать уже существующее.
 
  
 

Посылаю Вам ещё снимок Св. Владычицы Знамени - Мадонны Орифламмы. К сожалению, без фильтра отношение красок не удалось, и Вы можете судить лишь об общем расположении картины. Лиловое одеяние Богоматери тоже не вышло как следует. О самом нашем Пакте по-прежнему не высказываюсь определённо до получения от Вас предлагаемой Вами программы следующих непосредственных действий для укрепления в жизни так нужного охранения сокровищ. Прежде всего, мне хотелось бы знать Ваше обоснованное суждение относительно лучших и наиболее энергичных и достигающих цели действий.

Если мы остановимся на чьих-то лишь отрицательных формулах, требующих лишь умолчания и нераспространения, а в активе будет лишь фотографическая выставка Тюльпинка, то ведь при таком положении мы далеко не уедем. Потому-то так определённо и ожидаю Вашего обстоятельного меморандума о предлагаемых Вами будущих движениях Пакта. Как Вы знаете, число сторонников его (судя по получаемым письмам) растёт, принося нам очень хорошие имена; конечно, тем самым увеличивается и число завистников и клеветников, для которых все сокровища духа человеческого представляют лишь помеху для их своекорыстных планов и меркантильных устремлений. Словом, Вы видите, как усиленно мы ожидаем меморандум. Конечно, в меморандуме Вы подчеркнёте, что мы никогда не были импотентными пацифистами, а значение и смысл Пакта подробно выяснен книгою о Пакте, изданной в Париже при ближайшем участии мадам де Во и Г. Шклявера, и никто и не меняет смысл, выраженный в этой книге. И выставка Тюльпинка, о которой являлись даже предположения о передвижении её, ведь тоже есть своего рода паломничество той же идеи, но почему-то некоторые люди не хотят это отметить.

По-прежнему полагаю, что нет ничего плохого молиться в церквах о сохранении храмов и всех памятников духа человеческого. Я знаю, что Вы лично не против молитв и понимаете их глубокое действенное значение. Но, конечно, есть люди, которым каждое религиозное выступление претит. Вообще тьмы очень много, и именно она нашёптывает всю предрассудочную узость сознания, разрушающую всякое строительство. Посылаю Вам при этом мою статью "Ошибки". Очень интересуемся, как идёт деятельность наших Обществ, ибо сейчас самое деятельное время, а к весне, по обычаю, опять деятельность отправляется на летние квартиры. Шлем Вам и семье Вашей наши сердечные приветы

Архив МЦР.
__________