Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
АВТОМОНОГРАФИЯ Н.К. РЕРИХА

1899 г.
(январь - май)
***********************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

ФЕВРАЛЬ
Н.К. Рерих. "НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА" (4 февраля 1899 г. Петербург)

МАРТ
Н.К. Рерих "ВЫСТАВКА КАРТИН В.М. ВАСНЕЦОВА" (Искусство и художественная промышленность. 1899. Март. ? 6.)
Н.К. Рерих ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК (Искусство и художественная промышленность. 1899. Март. ? 6)
М. Далькевич "ВЫСТАВКА ПЕТЕРБУРГСКОГО ОБЩЕСТВА ХУДОЖНИКОВ и Весенняя выставка в Академии художеств"

МАЙ
ПИСЬМО В.В. Стасова к Рериху Н.К. (5 мая 1899 г. [Петербург.])
Хроника.
Н.К. Рерих. Собрание по художественно-литографскому искусству в Императорском Обществе поощрения художеств. (Искусство и художественная промышленность. 1899. Май ? 8. )

***********************************************************************************


1899 г.

ФЕВРАЛЬ

4 февраля 1899 г.
НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА. IY.

Постановка "Снегурочки" на сцене Мариинского театра. Выставки: акварельная, международная, французская, ученическая в Рис. школе Имп. Общества поощр. художеств и в Училище технического рисования барона Штиглица, художественно-археологическая.


Петербург, 4 февраля 1899 г.
Если промахнётся композитор, если певец даст неверное выражение или сорвётся с ноты, если оркестр возьмёт неподходящий темп - сейчас же эти промахи будут отмечены; но если декоратор нагородит путаницу - об этом обыкновенно не считают нужным говорить, особенно если внешняя техническая сторона написаний прекрасна; а между тем кругом, среди разговоров о новых путях искусства, отводится значительное место именно искусству декоративному, именно от него ждут всяких особых благ.

Не обращают достаточного внимания на декоративную сторону в театрах вовсе не потому, чтобы считали эту сторону не стоящей разговоров, ибо всякому понятно, как мало останется от оперы, лишённой должного зрительного воздействия, как несущественно будет она отличаться от симфонического оркестра, который (кстати заметить) и без того для некоторых слушателей имеет явные преимущества перед оперой: симфонический концерт даёт больший простор фантазии, тем более, что если в представлении и окажутся те или иные неточности, то незаслуженного насилия над фантазией, упихивания её в тесное, чужое помещение во всяком случае не будет.

Не принципиально не обращают внимания на тщательность оперной постановки, а просто в силу какого-то странного, лёгкого отношения к делу, - сойдёт, мол, и так, да ещё и как сойдёт-то, с "аплодисментами". На новой постановке поэтичной "Снегурочки" отразилось именно такое лёгкое отношение, и сказать о нём необходимо, потому что большинство публики, незнакомое с разными деталями, не допускает и мысли о том, чтобы под таким прекрасным обликом ему преподносилась немалая чепуха, чтобы огромные средства, отпускаемые театральной дирекцией, тратились настолько непроизводительно, что разные подробности могут не только не усугублять сумму общего впечатления, но разрушают и уничтожают многое из того, что дают другие стороны оперы.

Без сомнения, найдутся люди, которые скажут, что излишне говорить об естественном недостатке, довольно всем известном, что, среди многих талантов и великих преимуществ, дирекция казённой сцены в отношении постановки русских опер - совершенно бессильна. Об этом-де печальном явлении можно про себя сожалеть и печалиться, но выносить сор об этой аномалии безбожно, испытанно бесполезно (причём сейчас же посыплются примеры недочётов постановки: "Рогнеды", "Князя Игоря", "Руслана",
"Русалки" и др.).

Может быть, оно и так, но верить в это всё-таки не хочется, особенно вспоминая "Снегурочку" Московской частной оперы, гостившей у нас в минувшем году.

В прошлом Великом посту публика видела, что можно сделать, отнесясь к делу серьёзно, с любовью и, главное, с пониманием. Декорации Московской частной оперы, неважные по технике, но полные проникновения в самую сущность славяно-языческого времени, производили впечатление очень сильное; особенно хороши были: "Палата царя Берендея" (воспроизведённая в ? 1 нашего журнала), "Берендеева слобода" и "Ярилина долина" с её типичной для русского пейзажа горой, с таинственными заводьями и камышами второго плана. Костюмы и ансамбль игры также вполне гармонировали с духом замысла и музыки. Типы царя Берендея, Мороза, Купавы, Бермяты, наконец, полный юмора обнищавший Бобыль - всё это было несомненно художественно. А ведь и сцена была потесней, и хор был поменьше, и все средства потоньше!

Невольно приходило на ум: какое великолепие получится, если всю эту прелесть перенести на казённую сцену, прибавить хора, оркестра, световых и прочих технических эффектов, в отношении которых справедливо величается Мариинский театр.

Конечно, после таких соображений постановка "Снегурочки" на казённой сцене явилась чем-то особенно интересным: если на частной сцене возможно такое сильное впечатление, то как удесятерится оно при колоссальных средствах казённого театра, при щедрости дирекции, не жалеющей средств на роскошные постановки.

Слышалось, что вместо прежних малоудачных декораций, пишутся новые, тщательно обдуманные, роскошные; причём, знаю, многие находились в приятном заблуждении, что истинно национальные образы, созданные для "Снегурочки" В. М. Васнецовым, послужат канвою для работ декораторов Мариинского театра... Но не тут-то было.

Гг. декораторов обуяла самостоятельность, - разве им указ, как думают люди, постигшие дух русского стиля! Оказалось, что до декораций и костюмов к "Снегурочке" они дошли собственным умом: "Вы-де - так, а мы - этак".

Смешения славян с Берендеями (тюркским племенем южнорусских степей) не могло, само собою, смущать декораторов - весь текст "Снегурочки" дышит древним славянством; эта же языческая эпоха, при сохранении сказочно-фантастических черт, чудесно вылилась в музыке Н. А. Римского-Корсакова.
Таким образом, соображения о национальности Берендеев не являлись вопросом для декоратора, о чём и заявил он, написав на занавеси: "Снегурочка, весенняя сказка", - славянской вязью, но вязью, к сожалению, плохо выбранною, словно у нас нет более типичных и вкусных образцов славянского письма. Идея второй, специальной пьесы для занавеси (применённой в "Снегурочке") - сама по себе симпатична и не раз практиковалась в Европе. Специальная занавесь как бы приуготовляет зрителя к предстоящему, является звеном, вводящим его в отдельный мир. И в данном случае специальная занавесь явилась тоже приуготовляющим мотивом, но приуготовляющим не к погружению в седую сказочную старину, а к великой декоративной путанице последующего.

В центре занавеси на лазоревом поле, в ореоле жёлтых зигзагов лучей, помещается какое-то существо, подобие "американского жителя", одетое в жёлтую юбочку с бахромой. Благодушно настроенные давно желанною постановкою любимой оперы, вы смеётесь курьёзной идее декоратора начать поэтичную сказку таким, мало подходящим, водевилем, но вдруг, к ужасу, замечаете в руке существа сноп колосьев. Неужели это Ярило, светлый бог тепла? - Ярило, к которому несётся торжественная, широкая песнь:

"Свет и сила бог Ярило,
Красное солнце наше, нет тебя в мире краше"...

Неужели же этот величавый образ олицетворяется жалкой куколкой на занавеси? Как это бедно и мизерно! Под несообразным изображением Ярилы помещается нехудожественный, скучный и притом явно декадентствующий мотив тройного ряда подсолнухов. Края занавеси, которые вроде фронтона и пилястр остаются на всё представление, заполнены славянскими плетешками и орнаментами, запутанными до невероятия.

Декорация пролога хороша, тем более что московская архитектура слободы Берендеевой, благодаря лунному освещению, не бросается в глаза; но костюмы портят всё дело. Появляется в бальном платье Весна, и самая фата с изображением ласточек указывает на необычайность чисто современного костюма. С Морозом дело выходит ещё хуже, потому что наружность халдейского мага - русскому Морозу вовсе не соответствует. Мало ли как представляет себе Мороз народ и как все люди его представлять привыкли, - где уж тут посторонними источниками пользоваться, когда сам текст Островского остаётся в стороне и вся толпа Берендеев должна бессовестно лгать, восклицая:

"Боярышня! Живая ли? Живая,
В тулупчике, в сапожках, в рукавичках", -
тогда как перед ними была особа в настолько модернизированном одеянии, что, не шучу, во время антракта встретил в фойе барышню почти в таком же наряде и вовсе не обращавшую на себя внимания ряженьем. К чему такое глумление над текстом? - точно без него нельзя обойтись.

Толпа Берендеев, разодетых совсем не в слободские костюмы, очевидно, забыла о времени года - короткие рукава женских нарядов мало идут к снежному пейзажу!

Бобыль Бакула, у которого "ни кола, ни двора, ни скота, ни живота", появляется в чудесном, чуть-чуть что не атласном, кафтане, с расчёсанной головой, совсем не свидетельствующей, что он "шатался всю неделю".
Декорация слободы Берендейской (I действие), на многих производящая впечатление своею фантастичностью, имеет вид скорее японского, нежели древнеславянского, посёлка. Впечатление какой-то японской постройки усиливается головою японского дракона, помещённой на западном фронтоне хором Мураша. Изба Бобыля вряд ли даст понятие о бедности его сиротской.
Но рядом с этими промахами попадаются и части, очень подходящие сказочному стилю, напр., костюм Мизгиря: нашивки на полах кафтана, хотя более соответствуют тулупу, нежели летней одёже, но всё же дают верную ноту.

Общее впечатление этого действия ещё сносное, сравнительно с мешаниной следующего - Берендеевой палаты, которая, к сожалению, благодаря яркости и воздушности исполнения, выгодно влияет на публику.

Простор, вышина, камень и прочие чуждые славянского архитектурного стиля элементы - все налицо. На дальнем плане светятся на солнышке каменные фантастические сооружения, переносящие зрителя - куда угодно и скорее всего во дворец Черномора, нежели в палаты Берендея. Пусть себе Островский пишет: "Открытые сени во дворец Берендея; в глубине, за точёными балясами переходов, видны вершины деревьев сада, деревянные резные башни и вышки"; пусть он себе пишет это, а декораторы знают дело куда лучше и изображают вместо сада канал с каменной облицовкой и каменные сооружения, ибо фактура изображённых построек вовсе не деревянная.

Любопытно знать, откуда почерпнули авторы декорации все эти архитектурные подробности, откуда вдохновились они, напр. чудовищным по размерам, кариатидоподобным идолом, высящимся на втором плане, по левую (зрителя) руку? При чём в славянской палате идол? Ни русские, ни арабские, ни западные о южных и прибалтийских славянах источники, ни позднейшие финские древности не дают понятия о таких идолах, - происхождение его более мексиканское, чем славянское. Норвежские детали звериного стиля, ажурные, воздушные мостики, каменная набережная канала спутывают зрителя, сбивают с толку; главное же худо, что исполнено всё это технически подкупающе - хорошо.

Само собою, весь сюжет сказочный, и декоратор не обязан держаться строго научных требований, - чувство и чутьё в таких случаях играют большую роль, но всё же устраивать подобную, ни с чем не сообразную, архитектурную кашу - тоже никак не приходится.

Третий акт, поляна в заповедном лесу, среди всех декораций "Снегурочки" оставляет наиболее приятное воспоминание. Очень удачно передано впечатление спускающейся поверхности второго плана, поросшего мелким ельником. Подобная нота частого ельника как нельзя более гармонирует с русским сказочным стилем, и потому в этом действии, в самом деле можно перенестись на высокий бугор с утоптанным хребтом, - место древнеславянских празднеств. Если бы в лесу прибавить больших серых валунов, столь свойственных нашим лесам, а к вечеру, когда сгустится прозелень вечернего неба (очень правдиво переданная на декорации), дать эффект костров, зажжённых по кустам, то картина несомненно выигрывала бы ещё более. При дешёвых проделках над Мизгирём лес прекрасно сгущается, человекообразные (немного переутрированные) деревья тянутся со всех сторон, образ Снегурочки эффектно мелькает в разных углах сцены.
Много было бы лучше, если бы быстро сверкающие звёздочки заменить таинственными, мутно жёлтыми языками блуждающих огней (они ведь могли бы быть довольно значительной высоты), а также зелёными светляками и фосфорическим свечением гнилых пней, - в лесу прибавилось бы сырости, затхлости, необходимой для такого глухого места. В сгустившемся мраке чащи выступают серые древоподобные люди с сучьями в руках и непролазным кругом обнимают обезумевшего Мизгиря. Это фантастично и хорошо придумано: видно, если захотят, - могут сделать и ладное.

Но приятное впечатление декораций леса не остаётся неприкосновенным, - его нужно чем-нибудь испортить, и вот его портят танцами.
Царь Берендей даёт ясную программу танцам словами:

"Пляшите, кувыркайтесь, ломайтесь, дураки!"

Сперва начинается танец скоморохов, среди них - медведь и лиса, причём никак нельзя понять, что медведь и лиса ряженые или приручённые. Куда типичнее вышли бы скоморошьи танцы, если бы медведь был на цепи, или даже несколько медведей начали выделывать свои учёные штуки. Но это пустяки, а вот последующий танец, названный танцем хмеля, - эпизод для русской сказки вовсе неподходящий: это не танец хмеля, а классическая, вакхическая пляска под русскую музыку, т. е., значит, вышло что-то уж очень несуразное, т. к. манера пляски Петипа, думается, к русской сказке не пристала.

В последнем действии бросаются в глаза два пробела: первый - голая скала среди озера даёт характер пейзажу совсем не славянский; второй пробел - восход солнца, т. к. можно ли додуматься до того, чтобы вытащить из-за скалы какого-то серебряного паука, аляповатого, нехудожественного? Сцена располагает такими чудными эффектами восхода, что прибегать к нехудожественным и, вероятно, дорогостоящим вылазкам - нет нужды: помню, в "Пророке" утренняя заря бесподобна, и луч настолько силён, что явился гораздо лучшим олицетворением Ярилы, чем выползший из-за скалы паук.

Не будь в постановке "Снегурочки" указанного смелого творчества, не будь самообольщения превзойти общепризнанного знатока этого стиля - может быть и не пришлось бы указывать поактно... Хотя нет, с какого конца ни взять, а постановка таких значительных для русского человека опер, в которых есть возможность щегольнуть широко понятым русским стилем, в которых воскресает высоко-поэтичный мир старины, - постановка таких опер дело важное, имеющее огромное образовательное значение, и требует большого обсуждения.

* * *
Рядом с печальным, периодическим и получившим права гражданства явлением неудавшейся постановки опер, стоит на очереди и другое, тоже не менее печальное, тоже периодическое и тоже уже всеми замеченное явление - последняя акварельная выставка в залах Академии художеств.

Что не идёт вперёд, то тем самым быстро шагает назад, и разительным примером этому может служить акварельная выставка, которая на 20-м году своего существования пришла в такое печальное состояние, что, наконец, приходится назвать вещь её настоящим именем.

Казалось бы, не всё ли равно, чем именно выражать свою мысль: масляными красками, акварелью, углем, пастелью или карандашом, - ведь всяким пером можно описать: может быть красота почерка будет неодинакова, но читать всё же будет возможно; дело же акварели поставлено Обществом русских акварелистов таким образом, что зрители начинают уже недоумевать: точно ли акварель серьёзное искусство? А иные начинают предлагать выделить некоторых акварелистов из числа художников: "Есть, мол, инженер-технолог и просто технолог, есть инженер-механик и просто механик, - так и тут, может быть, надо различать художника-акварелиста и просто акварелиста".

Последняя акварельная выставка, в самом деле, настолько скучна и плоха, что серьёзно о ней говорить нельзя, - отнестись к ней так же серьёзно, как и к другим художественным выставкам, значило бы умалять значение этих последних, а потому считаться с нею приходится только вообще как с явлением публичным.

Что на ней есть хорошего? Лучше других акварелей А[льб.] Н. Бенуа, хороши они настолько, что выделяются очень заметным оазисом, и ловкий приём, приятные тона и свежесть видны на каждой; можно сказать, г. Бенуа - единственный оплот Общества. Также надо выделить г. Крыжицкого, - на его акварелях видны и рисунок, и любовь к делу. Есть стремление к натуре в винограде г-жи Шнейдер. Всё ещё интересен пока, хотя уже близок к повторению в мотивах, - А. А. Бенуа. Тщательно отыскивая хоть с технической стороны не совсем рутинное, отмечу также: Навозова, Чумакова, Химону, Фельдмана, но всё это составит не более 2-3 десятков вещей, всего же на выставке более 350 произведений! Да и эти немногие десятки относительно лучших вещей могут быть отмечены только с внешней, технической стороны, - о мысли же, о каком-нибудь содержании нет и помина, как по фронту застывших на часах солдат проходите вдоль шеренги акварели - та же вылощенная амуниция, те же выпученные глаза, то же желание услужить. Пройдите между ними раз, два - сколько угодно раз, и всё-таки ничего не запомните, а выйдя на воздух, даже попытаетесь забыть поскорее, что вообще были на выставке.

По каталогу, однако, значатся, среди работ г. Каразина такие заманчивые предметы, как эскизы для фресок зал Одесской Биржи: судя по заглавиям, фантазии художника было где разгуляться, ещё бы! - "Свайный период, каменный век - бронза, кочевые и оседлые славяне", "Античный мир", "Ганзейский торг, союз и Новгородская республика", "Колонии Старого и Нового Света", "Народы Крайнего Севера и прилегающих умеренных стран", "Константинополь и Индия". Как всё это громко и благозвучно, а между тем перед этими эскизами происходят qui pro quo такого рода:
Экой прогресс, подумаешь! Смотрите-ка, куда наши чаеторговцы шагнули!
- При чём тут чаеторговцы?
- Какие этикетки-то для жестянок закатили! Для кого это - для Перлова или Попова работано? Как в каталоге?

Поглядят в каталоге и смутятся, по сторонам озираются - не слыхал ли кто? Хотя смущаться тут вовсе нечего - эскизы г. Каразина нисколько не лучше и не серьёзнее этикеток, изображённых им для чайных жестянок, и даже, может быть, скучнее по композиции.

Печально сопоставить, напр., Францию, где городские здания украшаются произведениями лучших художников, произведениями, сразу входящими в число достопримечательностей города, - и Россию, где такие важные города, как Одесса, декорируют Биржу незначительными, пряничными фресками.
Чем Одесса хуже, напр., того же Лиона, получившего вдохновенные фрески Пюви? Я боюсь, как бы кто не заподозрил принципиальной ругани, нелюбви к Обществу акварелистов или к акварельной живописи вообще: целый ряд мастеров, с Фортуни во главе, доказали, каких чудных результатов достигает акварель. Насколько бы приятнее была возможность сказать такое же лестное и про наших акварелистов; но не только серьёзных задач, даже (что обиднее всего) стремлении к ним что-то не заметно в их Обществе.

* * *
Совсем особый характер носила международная выставка, устроенная редакцией журнала "Мир искусства" в залах музея Училища технического рисования барона Штиглица.

За международною выставкою, казалось бы, должны были быть все преимущества, - ещё бы: среди экспонатов много громких имён, устроена выставка редакцией журнала, считающего себя носителем нового художественного направления, обставлена она уютно; почему же и она не могла оставить какого-либо впечатления, несмотря даже на одуряющий запах гиацинтов, в изобилии расставленных по зале?

В самых разнообразных изданиях находятся разборы выставки; оказывается, многие возмутились ею, серьёзно осерчали, хотя сердиться, в сущности не на что - на всей выставке лежит такой несомненный отпечаток легковесности и необдуманности, что она может скорее вызывать сожаления и улыбку, нежели серьёзные протесты.

Достигнуть своей цели международная выставка не могла по четырём существенным причинам. Во-первых, название её совсем не соответствует содержанию. Полагаю, для каждого понятно, в чём заключается отличие действительно Международной выставки от всякой другой с участием лишь нескольких иностранных художников. Организация такой выставки - дело трудное, не поддающееся щучьему велению, а требующее разностороннего обсуждения, при участии представителей разных национальностей. Нет хуже громкого названия при бедности и случайности внутреннего содержания!

Во-вторых, у каждого мастера, как бы велик и талантлив он ни был, непременно бывают вещи слабые и неудачные, вовсе его не характеризующие. Если выставить не очень сильную вещь художника известного местному обществу (как, напр., было с И. Репиным на настоящей выставке), то это промах ещё не великий - сравнительно с недоразумением, происходящим при экспонировании второстепенных произведений большого мастера, в данном месте мало известного. Плохую услугу сделает ему такая внимательность! - в ней будет скорее проглядывать собственная реклама, нежели истинное доброжелательство искусству, и, к сожалению, с этой-то стороны международную выставку нельзя особенно не укорить.

Невеликую услугу оказала она, напр., Бёклину, к которому следовало бы, конечно, отнестись повнимательнее, так как, к тому же, его картины в России ещё мало экспонировались. Что хорошего в выставленном "Центавре"! - какое мнение можно составить об авторе этой картины? Или ещё портрет девочки, работы Ленбаха, - разве даёт он представление об этом мастере?
Главнейший из эскизов Пюви де Шаванна "Зима" уже хорошо знаком Петербургу по прошлой французской выставке, другие же два - вовсе не из лучших. Из работ Либермана трудно было выискать худшие! Не отвечают имени Даньяна-Бувере и Уистлера мизерные этюдики. Серьёзное недоумение вызывают и цены под ничтожными картинками Дега: его "Жокеи" стоят 40 000 рублей, - так что зрители имеют право недоумевать: опечатка ли это, сумасшествие или безграничное нахальство? Впрочем, говорят, художник не виноват в этих ценах - они дело рук его импресарио.

Третья причина, расхолаживающая впечатление от выставки, - это отсутствие в ней "картин", особенно сильно сказывающееся среди работ русских художников: ещё можно допустить, что иностранцы не совсем ясно представляли себе, для чего и куда дают они свои произведения, русских же - нельзя оправдывать подобным неведением. Очевидно, сами участники выставки смотрели на неё несерьёзно, не решались дать на неё вещи продуманные, цельные, а ограничились этюдами, эскизами, милыми пятнышками, подчас недурным материалом для будущих картин.

Хуже обыкновенного вещи Эдельфельта. Несерьёзен А. Васнецов. Левитан не выставил ничего значительного, так же, как и Нестеров. В. Поленов выставляет, вместо мастерских картин, малозначащие мозаики из речных камешков.
Малявин даёт хороший портрет мальчика, но подчёркивает несерьёзное отношение к делу гигантским этюдом "Женщины в красном", который, при своей смелости письма, ещё раз заставляет задуматься: талантлив ли этот многообещающий художник или у него просто большие художественные способности, при отсутствии главного элемента таланта - творчества.
Рущиц может создать крупную и сильную картину, в его таланте сомневаться нельзя, а он неожиданно ограничивается одними пятнышками, очевидно приберегая всё, что показательнее, для чего-нибудь более солидного.
Подражанья Сомова не могут иметь серьёзного художественного значения - всякое увлечение простительно, пока оно не вошло в привычку.

Если редакция "Мира искусства" считает себя поборницей нового направления, то как объяснить присутствие на выставке произведений рутинно-декадентских, в своём роде, старых и шаблонных? Разве место на серьёзной художественной выставке афишечному портрету Ф. Боткина? Неужели хорош ломака "Варфоломей-отрок " Головина? Галлен - талантливый художник, никто не станет оспаривать достоинства его "Сампо" и "Айно", но его последующие работы в духе пресловутого "Conceptio artis" или имеющиеся на выставке "Отцеубийца" и "Музыка воды" уже вышли из пределов художественности и могут быть рассматриваемы лишь с отрицательной стороны. Остаётся пожалеть этого способного, но как-то свихнувшегося художника. Не решаюсь, к какому виду производства отнести изделия г-жи Якунчиковой. Публика не может усомниться в направлении выставки, глядя на режущие всякий здоровый глаз портреты Бернара, у которого тут же рядом милая вещица, вовсе не похожая на манеру его портретов, - это "Семья".

Подобная неразборчивость устроителей выставки мало хорошего принесёт искусству; безвременно одряхлевшее, отжившее декадентство и новое, свежее направление - вовсе не одно и то же. Правда, среди большинства публики довольно прочно засело убеждение, что всё не подходящее под известный параграф - непременно декадентское. Но винить публику за такое убеждение не приходится, - общее художественное образование не стоит на столь высоком уровне, чтобы иметь право требовать тонких художественных суждений от людей, отчуждённых судьбою от искусства на более или менее далёкое расстояние: публика в смешении нового направления с декадентством не виновата, виноваты устроители подобных выставок, в одну яму, без разбору, сваливающие и хорошее, и плохое. Жестокая услуга искусству!

От многочисленного фальшивого элемента несомненно теряют интересные вещи выставки. Сравнительно мало обращают внимания на картину Малютина - "Нашествие татар": орда, бесконечной лентой протянувшаяся по унылой степи, хорошо задумана, в лицах и подробностях много характерного, одно только неподходяще - размеры. Картина с таким серьёзным сюжетом должна быть грандиознее, так что в выставленной вещи хочется видеть удачный эскиз, а не окончательную форму: жалко мельчить такие благородные и поэтичные сюжеты...
В миниатюрных этюдах Ционглинского много правды и света. Недурны: Менар (пейзаж с дождём), Лагард (общий тон приятен), Симон ("Деревенский бал"), портрет Серова (Мамонтовой), "У окна" Коровина, скульптура князя Трубецкого. Слишком мало была знакома публика с талантливою Е. Поленовою (недавно умершею). На выставке можно было ознакомиться с многими её эскизами и сочинениями орнаментальными. Лучшая работа из её работ, конечно, эскиз картины "Масленица". Архитектурная часть его, сверху чуть озарённая мягким солнечным лучом, - очень занимательна и верно передаёт дух эпохи; толпа, кишащая внизу, полна жизни, тон эскиза правдивый. Эскиз "Св. кн. Феодор, Константин и Давид" смутен по содержанию, но интересен по письму. 20-ть иллюстраций к русским сказкам полны юмора и прекрасно сочинены. Талантливая натура художницы под конец деятельности подалась в нежелательную сторону, результатом чего явились непонятные: "Свечи", "Ветер воет", "Жар-птица" и др.

Из иностранцев же надо отметить пейзажи Таулоу. Вода у него передана удивительно: она живёт, струится, отражения и рефлексы играют, блещут, но тем печальнее сознание, что такие даровитые люди могут до того себя сузить, чтобы строить всё своё нравственное благосостояние на удачной струйке воды или ловко посаженной звёздочке, и только и делать, что всё повторять самих себя, с самыми малыми переменами.

Портреты Больдини, написанные хотя хорошо, особенно экспрессией или ловкостью приёма всё же не поражают.

В художественно-промышленном отделе выставки интересны вышивки Е. Поленовой и витрина производства г. Тиффани (Нью-Йорк); хороша и витрина с ювелирными изделиями г. Лялик, но его произведения находились также и на французской выставке.

* * *
Нынешняя французская выставка - менее интересна, нежели прошедшая (бывшая два года назад). Благое дело устройства иностранных выставок настолько ново, что нельзя особенно укорять за некоторую случайность подбора картин: иностранные выставки, до сих пор побывавшие в Петербурге (скандинавская, голландская, английская, итальянская), конечно, не могли ещё явиться систематическою школою современного развития искусств той или иной национальности; нетрудно было со стороны указать на важные для характера местной живописи промахи, но хорошо уже и то, что по крайней мере видно стремление обставлять выставку возможно полнее, - это стремление видно и на настоящей французской выставке.

Бесконечно подвижна жизнь французов, таково же и их искусство; настоящая выставка носит знаменитый отпечаток этой подвижности. Работы французов - всевозможных достоинств; всё куда-то бежит, стремится, опережает друг друга, путается и вновь выбивается на торную дорогу.

Кроме картинного отдела на выставке - значительный отдел художественно-промышленный, хорошо подчёркивавший значение декоративного искусства в современной жизни.

В прошлом ? нашего журнала была уже корреспонденция о направлении французского искусства, в будущих предполагается их ещё несколько, а потому особенно распространяться о настоящей выставке нет нужды. Мало художественного интереса возбуждают такие большие картины, как "Посещение Государем Императором французской Академии" Brouillet, - исполнена она очень добросовестно, но raison d"etre ["смысл существования" (фр.). - ред.] её чисто фотографический; скучна огромная картина "Прибытие тореадоров в Севилью" Richon-Brunet. "Процессия" Duvent"a, помнится, рекомендованная корреспонденциями о салоне прошлого года, - вследствие слащавости, не может производить сильного впечатления. Для имени Roll"a выставленные работы - недостаточно значительны, хотя и мастерские.
Между прочим интересны "Старухи" Lе Sidaner"a и две головки Махеnсе"а.
Хорошо написан Benjamin-Constant"oм портрет Ганото. Более других выдаются произведения: Cottet - триптих "В стране моря" ("Прощальный обед", "Отъезжающие" и "Остающиеся"), Sabatte - "Бедняк" (в церкви), военные сцены Detaille, пейзажи Harpignie и его ученика Gosselin"a и нек. др. Вообще есть на выставке новое, но хорошее, есть и новое, но чванливое, напыщенное, каковы, напр., произведения: d"Espagnat"a, Guillaumin"a, Pisarro и некоторых других; неуравновешенные, вымышленные тона, шаблонная манерность если и явились в своё время оригинальною новинкою, то теперь, надо думать, искусство пошло дальше, и такие болезненные направления его уже не могут находить поклонников. По этим же самым причинам мало впечатления производят и картины нашумевшего Claude Monet, забывшего, что истинное художественное впечатление является результатом работы чувства, а не холодного рассудка, между тем, чувства-то в его произведениях и не заметно.

Десятка полтора картин можно бы выкинуть с выставки для её прямого благополучия, напр.: бездарную картину "Нимфу-охотницу" Wencker"a, портрет Abbema, "Танцовщицу" Carrier-Belleuse"a.

Французы большие мастера в миниатюрной скульптуре, мало кто с таким изяществом смешает разнородные материалы, даст лёгкое, грациозное движение, а потому отдел скульптуры на французской выставке, несмотря на многочисленность и на многое уже известное (по снимкам или репродукциям), производил приятное впечатление. Обращали на себя внимание и некоторые крупные вещи, напр.: "Датская собака" Gardet. Печальное исключение составляла "Ева" Roden"a.

Очень вкусными и изящными предметами переполнен промышленный отдел выставки. Прекрасны гобелены французских казённых фабрик, расписные стёкла и разные глиняные изделия. Чудесны отливки Decauville и других.
Хороши витрины орфевра Boucheron"a и ювелирные изделия Lalique"a (некоторые из них слишком, однако, массивны). Превосходен по простоте сочинения шкаф старого дуба г. Lambert"a. Новые формы вообще хрупки, подвижны и всецело зависят от чутья автора; поэтому малейшая притуплённость вкуса приводит его к шаблону, как напр., панно Сhеvrell'я.

Оказались хорошо обставленными отчётные годовые выставки ученических работ в Школе Имп. Общества поощрения художеств и в Училище барона Штиглица. Можно было замечать недостатки в технике рисунков, чрезмерную тщательность фонов (отвлекающих внимание ученика от сути дела), резкость контуров, дешёвые тона живописно-натурного класса, но в общем, вспоминая, с каким разношёрстным контингентом учащихся приходится воевать преподавателям, надо отдать справедливость - им удалось дисциплинировать стремления учеников и теперь предстоит последняя, высшая преподавательская задача - развить индивидуальность своих подначальных и сознательное отношение их к делу. Некоторыми органами указывалось на излишество класса живописно-натурного, являющегося живым звеном с Высшим художественным училищем при Академии, но хотя он и не входит в прямые задачи школ, однако, при повышенных художественных требованиях в Академии, остаётся только радоваться, если школа будет в состоянии удовлетворить и такой запрос.

Судя по всевозможным отзывам, лишь в одном отношении давался перевес Училищу барона Штиглица перед Школой Общества, а именно, в сочинении рисунков предметов художественной промышленности . В отношении таких сочинений общее мнение, восхищаясь техникой их, было, однако, против нежелательного характера их содержания, - говорили: "Школе давно пора понять всю антихудожественность того направления, которое называется декадентством. Оно уже отжило свой век на Западе, и странно вызывать его к жизни у нас".

СПб. Археологический институт предпринял ряд художественно-археологических выставок, применительно к разным областям археологии, чтобы систематично распространять в обществе полезные сведения о древностях. 17-го января закрылась первая такая выставка, касавшаяся иконографии. Составилась она из нескольких частных собраний икон и других предметов церковной древности, принадлежащих: А. М. Постникову, И.П. Балашову, Н.П. Лихачёву, Н. Вл. Султанову, И.М. Ивакину, А. А. Парланду и др.

На выставке можно было ознакомиться с характером письма новгородского, московского и строгановского. Было также выставлено несколько мозаичных фрагментов работы мастерской г. Фролова. Интересны были весьма удачные подделки под старое письмо. Во время выставки посетители могли находить необходимые объяснения, дававшиеся членами института.

Было заметно, что администрация института приложила усилия составить выставку содержательно, и если она всё же сохранила, благодаря отдельным собраниям, до известной степени частный характер, то, ввиду новизны начинания, укорять в этом никого нельзя. Можно надеяться, что институт не оставит свою хорошую и необходимую затею, что выставки в стенах его со временем примут более законченный вид и тем самым заставят отнестись к ним с большим интересом.

Р. Изгой

Искусство и художественная промышленность. 1899. Март. ?6.
*******************************************************************************


МАРТ

Р. Изгой
ВЫСТАВКА КАРТИН В. М. ВАСНЕЦОВА

Сегодня открылась в залах Академии художеств выставка картин Виктора Михайловича Васнецова.

Получив вместо обычного каталога совсем особый - в виде развёрнутого свитка, - входишь в зал; несмотря на будничный день и утреннее время, публики уже довольно. И на общей физиономии зала, и на самих зрителях чувствуется нечто особенное: в ближней части ещё слышатся разговоры, но чем дальше, тем тише говор, шаги становятся всё осторожнее и надолго замолкают в противоположном конце у Екатерининского зала. Там что-то такое, что заставляет всех замолчать, идти чуть не на цыпочках и держаться ближе к стенке.
 
  
 

В.М. Васнецов. Витязь на распутье. 1882.

Давно не видали петербуржцы 'Витязя на распутье' - одного из самых характернейших былинных произведений В.М. Широкое поле усеяно серыми валунами, свидетелями минувшего, свидетелями судьбы черепа, заглядывающего в глаза витязя. Задумался витязь, читая страшную надпись на камне, понурился конь и уставился в землю.
 
  
 

В.М. Васнецов. Битва скифов со славянами. 1881.

На противоположном щите - одна из первых исторических вещей В. М.: 'Скифы', живо переносящая в эпоху Кульобских ваз. Впрочем, это собственно не историческая вещь: в ней скорее чувствуется тоже былина, нежели история. Богатыри, бьющиеся со скифами, - мотив фантастический, но эта смешанная нота взята так поэтично, что зритель соглашается с нею: она как раз совпадает с теми неясными отзвуками, наполняющими душу о воспоминаниях старины.

В портретах В. М. есть что-то вдумчивое; особенно поражает передача внутреннего мира в глазах мальчика, по типу - не сына ли художника.
Эскиз 'Пира каменного века' (воспроизведённый в нашем журнале) полон жизни и духа эпохи.

Воочию убедится публика, какая разница между рисунками костюмов и декораций к 'Снегурочке' работы В. М., и постановкою её в Мариинском театре. Страшно типичны: 'Царь Берендей', 'Снегурочка', 'Весна' (с прекрасно подходящими изображениями весенних зодиаков), 'Лель', 'Гусляры', 'Бирючи', да и вообще всё проникнуто таким искренним убеждением и любовью, что исключения ни для чего сделать нельзя. Из декораций лучшие: 'Берендеева палата' и 'Ярилина долина'.

Из рисунков ('Пимен', 'Три девицы под окном пряли поздно вечерком' и 'Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова') лучший - 'Пимен'.
 
  
 

В.М. Васнецов. Гамаюн - птица вещая. 1898.

На знакомой уже по нашему журналу птице 'Гамаюн' особенно видно, как мало передаёт произведения В. М. фотография, - половина прелести его картин заключается в поэтичных тонах.

В противоположном конце зала, где стихают все громкие речи, стоят богатыри - богатырский выезд Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алёши Поповича.
 
  
 

В.М. Васнецов. Богатыри.

Мимоходом мне уже приходилось передавать впечатление этой грандиозной картины в первом письме; теперь же прибавлю, что чем больше смотришь на неё, тем яснее представляется, насколько эта вещь цельна, продумана и полна убеждения. Так истолковать основные характерные черты трёх исконных богатырей святорусских может только человек, действительно продумавший, перечувствовавший родной эпос, - человек, истинно понявший родную старину. Какую бы деталь картины вы ни взяли - всё полно глубокого значения, всё именно так, как должно быть: смотрите ли вы на лица богатырей, на их коней, на характерное вооружение, которое у Добрыни и Ильи рукопашное, а у лукавого и самохвального Алёши - имеющее в виду расстояние от врага, лук. Позади богатырей лесистая ложбина, в которой маячат древние могилы. Серые тучи клубятся по небу. Всё могуче, величаво-спокойно; есть в этой картине нечто стихийное, оно-то и заставляет зрителей жаться к стенке и говорить шепотком.

Странно, как только хочу начать говорить о технике, о внешности, о деталях, так сейчас же, вместо всяких подобающих соображений, в голове вырастает вся картина, хочется описывать её содержание, поделиться впечатлением...
Я думаю, это от того, что художник шагнул в ней за пределы формы, в самую сущность, и притом сущность общечеловеческую. Картины В. М. писаны чувством, поэтому так безотчётно и влияют они на зрителя, подымают в нём то же чувство, заставляя забывать всякие другие суждения.

Выставка, состоящая всего из 38 произведений, не может дать систематичного представления о художественной деятельности В. М, (так мало знакомой Петербургу); но выставка работ другого художника, составленная также неполно, не могла бы дать сильного впечатления, такова, однако, самобытность В. М., таков светлый порыв, сквозящий на его всех без исключения работах, что и эти немногочисленные образчики его творчества подавляюще влияют на зрителя. Велик должен быть талант художника, светла и чиста его личность, чтобы настолько завладеть зрителем, залить его волною неподдельного чувства! Подобные явления не часто встречаются - гордиться должна Русь таким художником, как Виктор Михайлович.

Искусство и художественная промышленность. 1899. Март. ? 6. С. 491-492.
__________________________________________________________________


Н.К. Рерих
ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК

Моё прошлое (III) [см. выше "Наши художественные дела. III" - ред.] письмо вызвало помещаемые ниже ответы и, между прочим, ответ общего характера со стороны художника Пахомова. Надеюсь при случае остановиться на затронутых в его интересном письме вопросах, пока же могу сказать одно, что напрасно некоторые художники (как кажется) подозревали 'Искусство и художественную промышленность' в узкой кружковщине: цель журнала - работать на пользу развития искусства, по возможности минуя всякие партии и личности. Желание художников обмениваться на страницах художественного издания мыслями и свободно высказывать свои нужды может быть встречено журналом лишь с искренним радушием и изначала входило в его план, но, намереваясь помещать поступающие письма в возможно неприкосновенном объёме, редакция не может не высказать просьбы о возможно компактном изложении присылаемого.
Р. Изгой

I
М[ислостивый] г[осударь], пользуюсь вашим предложением ответить на вашу статью в последнем ? журнала 'Искусство и художественная промышленность'.

Соображения относительно лучшего устройства выставок, с точки зрения помещения, и вообще об условиях работы в Петербурге я высказал в статье, данной в редакцию ещё летом. Мне кажется, будет своевременно поместить её в одном из ближайших ?? издания. Теперь - по поводу ваших укоров в том, что художники боятся печатного слова.

Многие многое бы и написали, но негде писать. Ведь художественных журналов раньше не было, а газеты и журналы обыкновенные не дают места художествам, ограничиваясь лишь краткими рецензиями о выставках. Кроме того, проникнуть в замкнутую касту, называемую составом редакции, не только трудно, но просто невозможно. Статьи случайных сотрудников даже не читаются. Каждая редакция предпочитает иметь постоянным сотрудником лицо, уже достаточно известное. Это-то последнее и делает то, что живых слов об искусстве в печати не встречается. 'Известные' критики - по большей части даже не художники, и мелких художественных дел они не касаются, довольствуясь философскими рассуждениями о назначении искусства и проч., причём часто ничего нового не говорят, а пережёвывают давно сказанное.

Известные художники молчат, потому что им тоже никакого дела нет до нужд молодёжи. Они знают, что какие бы условия для выставки ни были, - их картины пройдут, будут проданы и возбудят восторг публики. Что им за дело, что работы каких-то неизвестных Ивановых, Петровых и проч. вышвырнуты с выставки или повешены отвратительно, - их-то собственные работы висят на первых местах. Что им за дело, что у молодых художников нет мастерских, - достаточно, что у членов Академии казённые квартиры с мастерскими.

Кто же станет защищать интересы молодых художников? Многие из них сами бы высказали свои надежды и стремления, но никто не станет печатать их статьи. Странное дело, - толкуют о молодых художниках, ждут от них многого, и рядом с этим не дают высказаться!

Я всегда мечтал о художественном журнале без редактора. Редактор, самый беспристрастный, невольно вносит личный взгляд, который тормозит дело. Задача журнала, по-моему, не проповедовать какой-нибудь определённый взгляд, а суммировать мнения всевозможных партий. Если бы были средства, то я бы давно стал издавать журнал на совершенно новых условиях: дело редактора было бы только следить за хроникой и заниматься хозяйственной частью. Часть же художественная должна была бы редактироваться несколькими лицами, выбранными большинством голосов из среды всех художников. Все представленные в редакцию работы и статьи должны бы быть читаны и рассматриваемы на ежемесячных заседаниях (обязательно публичных). Каждый имел бы право подавать своё особое мнение, которое и должно бы быть напечатано (хоть и не целиком) рядом со статьёй и протоколом заседания. Только при таком положении дела вышел бы какой-нибудь толк: живой и постоянный обмен мыслей выяснил бы многие запутанные вопросы искусства. В таком случае журнал действительно был бы показателем стремлений современных художников, а не органом небольшой партии с узким кружковским взглядом. Увы, это всё молодые мечты; в действительности приходится слушать, как журналы нападают один на другой. При этом никто не потрудится опровергнуть серьёзно доводы противника и ограничивается лишь ничего не выражающими словами.

Поверьте, что если бы Н. П. Собко в своём журнале устроил отдел 'писем в редакцию' без различия направлений, то этот отдел был бы втрое полезнее всего остального.
Боюсь, что надоел вам этим письмом, но оно вызвано вашими же словами. Вопрос-то больной, да один ли он?

Д. Пахомов

II
Нельзя не отозваться на ваш клич: симпатичное дело вы начали и в добрый час. Только уж слишком горячо и энергично вы вызываете ответ, - точно художники в предсмертной агонии, и вы стараетесь, хоть на минуту, возбудить в них жизнедеятельность. Вопросы, затронутые вами, естественно выдвинуты жизнью и ею же разрешатся без искусственного подогревания.

Наконец, непомерно смело вы судите художников за то, что они очень редко выступают в печати со статьями, относящимися к задачам искусства. 'Моя хата с краю' - тут ни при чём. Вся сила во времени.

Организм всего нашего общества имеет немало недугов; жизнь его выдвинула массу экономических, политических и других, уже давно назревших и обострившихся, вопросов, перед которыми бледнеют скромные задачи искусства, а тем более выставки, - и отвлекать последними внимание общества от неотложного, имеющего общегосударственный интерес, было бы нескромно. Но раз появился орган печати с девизами искусства, то вполне реально, если на его страницах будет отводимо место заявлениям, письмам или статьям художников об искусстве, и я уверен, что художники не преминут воспользоваться таким благом.

Я очень рад, что вы заметили обновление академической выставки: это действительно знаменательное явление ускользало от наблюдательности прессы, а между тем оно не случайное. Рутинность старых академических выставок стала отживать: с ростом новых сил - родилась среди художников и потребность в автономии, которая право гражданства получила от Академии в 1897 году. Благодаря этому, художники стали объединяться.
Начинает вырисовываться тип художника - общественного деятеля. Меркантильность сменяется общим подъёмом духа и стремлением сделать выставку годичным отчётом художников в их деятельности и художественных задач. Солидарность экспонентов, их отречение от узкоэгоистичных счетов выразились в постановлении их прошлого собрания делить дивиденд поровну. Не слабые духом художники дали толчок этому решению и не борьба со злом (как вы полагали), а общее единодушие и желание сделать выставку действительной выразительницей художественных задач, где всякие мелочные счёты должны быть отброшены. Очень жаль, что экспоненты сделали тогда ошибку, полагая, что имеют право распоряжаться дивидендом, и не мотивировали соображений своего постановления перед собранием Императорской Академии художеств, которое его и не утвердило.
Как-то грустно, что в моральном деле оставлено поле для рассадки материальных счетов. Самая честная авторская оценка несправедлива для деления дивиденда, - конечно, это мелочи, но как часто они губят серьёзные дела.

Сознание общего долга, общий подъём делают чудеса; пример сильного увлекает слабого - 'на миру и смерть красна'. Талантливых художников много, но не все они сильны духом; поэтому боюсь, что выставка этого года, предполагаемая к передвижению в Москву, потеряет несколько экспонентов, сильных кистью, но слабых духом. Дай Бог, чтобы я ошибся, чтобы все художники оказались на высоте своего призвания и не останавливались перед риском потерять несколько десятков рублей. Я уверен, что обратившиеся вспять, слабые духом потеряют, так как отправка выставки в Москву вряд ли даст убыток, потому что Петербургский её успех обеспечит ей успех и в Москве.

На ваш вопрос, что должна представлять из себя академическая выставка, - отвечу с оговоркой: надеюсь, что коллеги не упрекнут меня.
Громадное большинство художников смотрит на академическую выставку, как на свой годичный отчёт, и выступает на ней с лучшим своим произведением, а те произведения, перед которыми не думали, не выражали восторгов, не страдали и не трогали затаённых уголков своей души, он отправляет на рынок, - будет ли им магазин, кабинет или малая какая выставка. Конечно, найдутся между художниками и смотрящие на выставки как на рынок или богадельню, которые всё грамотное считают достойным выставки, но таких художников мало. Я резюмировал мнение художников, не принадлежащих к каким бы то ни было обществам.

Ваша боязнь безличной, рутинной маски мне кажется напрасной: очень ветха и поношена эта маска и совсем не к лицу молодой академической выставке. Ваше же предположение, что предстоящая выставка будет иметь решающее значение - вполне основательно. Обновление и успех прошлой выставки - есть блестящий результат свободы, которую утратить очень нетрудно. Но это сознают и почти все экспоненты, и, я уверен, они сумеют и на этот раз подобрать людей, способных твёрдо стоять на страже завоёванного.

Мне кажется, академическая выставка имеет один пробел. Хорошо было бы при ней устроить совершенно отдельный зал непринятых произведений с признаками некоторой грамотности: главная выставка от этого выиграла бы, экспертиза стала бы ещё серьёзней, да и ошибки жюри были бы не так страшны. Помехи это обстоятельство никому не причинило бы, а удовлетворены были бы многие: и художники, чающие продажи, и любители поострить, и знатоки археологии, и проч., и кто знает ещё, быть может, изредка в этот зал попадали бы хорошие произведения, но уж очень оригинальные: ведь везде возможны ошибки - все-то мы люди, все-то мы смертны и все-то мы грешны!

Разумеется, авторы этих произведений не должны были бы считаться экспонентами весенней выставки.
Н. Цириготи

Искусство и художественная промышленность. 1899. Март. ? 6. С. 510-512.
_________________________________________________________________



M. Далькевич

ВЫСТАВКА ПЕТЕРБУРГСКОГО ОБЩЕСТВА ХУДОЖНИКОВ И
ВЕСЕННЯЯ ВЫСТАВКА В АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ

...На академической выставке жанровых картин мало, и среди них выдающееся положение занимают работы молодых художников, внесших и в эту область новое течение, настолько отличающееся от прежнего, что к нему едва ли применимо даже самое название этого рода живописи, или, во всяком случае, к картинам их нельзя подходить с теми требованиями и выработанными уже мерками, которые были вполне применимы к прежним жанрам.

До сих пор жанром называлась такая картина, в которой главную роль играли люди, содержанием её служил рассказ об известном явлении в их жизни, о факте, об отношениях этих людей друг к другу. И самое явление, и рассказ о нём должны были вполне согласоваться с реальной правдой, а это до известной степени связывало художника, подчиняло его. Творческие способности, его личное, субъективное 'я' могло проявиться только в известном освещении этого явления, в выборе удачных реальных образов, соответствующих полноте выражения, одним словом, в трактовке, разработке и передаче. Вот почему картины эти действовали, прежде всего, на ум зрителя, и только при посредстве последнего - на душу, причём, конечно, впечатление в известной мере расхолаживалось и теряло в цельности и силе.

В картинах же новых художников центр тяжести в содержании переносится с реально-правдивого, жизненного факта на воплощение самой личности художника. Главную роль играют здесь не люди, не их отношения, не самый факт и даже не рассказ об этом факте, а то чувство, те поэтические впечатления и художественные образы, которые возникли и сложились в самой душе автора под влиянием реальной жизни. Он рассказывает о своём личном, субъективном мире, и интерес этого рассказа заключается не в жизненной правде, а в искренности его речи, в том, насколько крупен и интересен сам художник, насколько поэтичны и художественны образы, созданные его творчеством. Таким образом, реальный факт является только точкой отправления в этой созидательной работе и из подчиняющего превращается в подчинённый, играет служебную роль. Факты, люди, их отношения являются не целью, а только средством для выражения духовного мира художника. Такие картины прямо и непосредственно действуют на душу зрителя, и впечатление, производимое ими, отличается силой и цельностью.
В этом новом направлении чувствуется стремление сгладить и смягчить различие между отдельными видами живописи и привести всё к одному типу.
Характерной в этом отношении является самая значительная картина на выставке - 'Сходятся старцы' г. Рериха.
 
  
 

Н.К. Рерих. Сходятся старцы. 1898.

Это не жанр, не историческая картина и, тем более, не пейзаж, хотя и по внешности, и по настроению она заключает в себе элементы всех этих родов живописи: это просто сильное, высокохудожественное произведение, свидетельствующее о крупном таланте автора. Светает; небо уже разгорелось отблесками первых лучей солнца и отражается в стеклянной поверхности озера, окружённого глухой стеной лесистых гор. Вершины их зарделись мягким розовым светом, но внизу всё погружено в голубоватой дымке утренних сумерек. Вокруг заповедный бор. На первом плане корявый ствол дуба и идол обвешаны конскими черепами. Место уединённое, глухое, священное, торжественная тишина которого не нарушается человеком без особой важной причины. Это первое, сильное, захватывающее впечатление приковывает зрителя к картине. У подножия дуба горит костерок; дым тонкими струйками подымается кверху в неподвижном воздухе. Кругом расположились группами старцы: кто в кольчуге и шишаке, кто в сермяге, кто просто в рубахе, иные прикрыты звериными шкурами - всё это представители славянских племён. Лица их только намечены, взяты на таком расстоянии, что на них не видно никакого выражения, но по их спокойным позам, по отсутствию малейшего резкого движения, видно, что беседа идёт тихая, мирная, да и настроение всего окружающего таково, что не допускает возможности громкого спора, крика, - всё погружено в торжественном покое. Некоторые только подходят: вдали виднеются отдельные фигуры и целые группы, направляющиеся к этому же священному месту, и чувствуется, что пройдёт ещё время и этот покой будет нарушен, что здесь соберётся целая толпа, подымется шум, споры, крики; что собрать сюда всех этих старцев - могло только огромное по важности событие, от которого зависит судьба целого народа. Стараешься представить себе это событие: нашествие соседних племён, внутренние неурядицы, - и одна за другою вырастают картины жизни этих племён, места, откуда пришли эти старцы, и незаметно, по воле художника, переносишься целиком в ту отдалённую эпоху, живёшь в ней, создаёшь всё новые и новые картины, из зрителя превращаешься в самостоятельного творца и витаешь в области собственных художественных образов. Картина надолго отрывает зрителя от будничной жизни и переносит в волшебный мир грёз и фантазий. Это характерная черта истинного, крупного художественного произведения. Полноте и силе впечатления способствует и внешность картины, совершенно гармонирующая с её внутренним содержанием. Написана она широко и грубо, нет ничего яркого, отчётливого, выделенного, выпуклого - всё в ней серо, неопределённо.

Такой же широкой, неопределённой и грубой рисуется в нашем воображении и эта седая старина, яркость образов которой теряется и туманной дали веков...

Искусство и художественная промышленность. 1899. Апрель. ? 7. С. 595-596.
_________________________________________________________________



Н. К. Рерих
НЕХУДОЖЕСТВЕННОСТЬ НАШИХ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ МАГАЗИН

Художественные магазины наши продают у себя немало антихудожественного. Продаются там, например, - плохонькие копии с картин слишком сомнительного достоинства; подчас вместе с копиями висят и оригиналы, от которых тоже не легче становится, несмотря на то, что под многими встречаются имена, когда-то небезызвестные в художественном мире, но давно пережившие эту известность. В силу традиций, публика, мало осведомлённая в делах художества, продолжает, однако, благоговеть перед подобными произведениями и, по инерции, всё ещё покупает их, не обращая внимания на их малое значение. Особенно непривлекательны покупатели, ставящие первым условием приобретения того или иного произведения его размеры: 'Хорошенькая вещица, только для меня она, пожалуй, не подойдёт - вот если бы в длину вершка на три побольше'. Мне случалось заставать у Дациаро или Аванцо покупателей весьма интеллигентного вида, приезжавших на собственных лошадях и без стеснения предъявлявших требования такого сорта, - насколько их внешность далека от внутреннего содержания!

Ищущим рисунков для различных декоративных поделок обыкновенно в художественных магазинах предлагаются сочинения пребезобразные, словно магазин собирался удовлетворять исключительно лавочные потребности. Между тем, спрос на оригиналы декоративных сочинений теперь, очевидно, увеличивается: везде обращается сугубое внимание на всякие художественные рукоделия (живопись, резьба, выжигание), в женских средне-учебных заведениях этот предмет делается обязательным, - значит, открывается новое, широкое поле для посева правильных художественных понятий в обществе. К сожалению, все эти запросы не находят себе ответа, и часто, когда нападёшь на неудачный выбор рисунка, прихо-дится слышать справедливую отговорку, что ничего лучшего нельзя было найти.
'Сама знаю, что худо, а где лучше взять? Ходила, ходила, смотрела, смотрела, - совсем нет выбора, всё в таком же роде', - оправдывается какая-нибудь трудолюбивая барышня, и садится изображать амуров с колчанами за плечами или букет с таким сочетанием тонов, что хоть дымчатые консервы надевай. (Надо прибавить, что, кроме безобразия, большинство изданий декоративных мотивов поражает ещё несообразною дороговизной у нас: так, напр., издание 'Dckoralive Vorbilder', составленное почти сплошь из банальностей, стоит 7 р. 80 коп., а отдельные выпуски по 1 р. 20 коп. - это ведь уже слишком!). Прибегать к самой естественной помощи в исканиях орнаментации - к помощи натуры - у нас не принято, точно так же, как мало принято искать мотивы в области древностей. Между тем, если извлечение орнаментов из природы требует значительной подготовительной работы, то памятники старины дают вполне готовый материал (о чём мне приходилось уже говорить в статье 'Искусство и археология'). Если не гнаться за шаблоном, то пользоваться этим источником - не трудно и вполне целесообразно.

Ещё недавно, при чтении новой, весьма интересной работы Д. Н. Анучина ('К истории искусства и верований у Приуральской Чуди. Чудские изображения летящих птиц и мифических крылатых существ. Из материалов по археологии восточных губерний, изд. Имп. Моск. Археол. общ.', т. 3, М., 1899), меня невольно остановили на себе иллюстрирующие её древности, по своей непосредственной пригодности к применению для мотивов мебели. Большая часть этих древностей словно была вырезана специально именно с такою целью и могла бы идти в дело без каких бы то ни было изменений. Например, для спинок к сиденьям или бочку люльки. Приложенные же проекты кресел и стульев являются достаточно ясным тому доказательством: я нарочно набрасывал их почти механически, без всякой компоновки и изменений, да и то они дали интересный звериный стиль, могущий украсить любое помещение, а выделка их не сложна и доступна даже простому плотнику, ибо вряд ли древние чудины располагали большим мастерством, нежели наши костромичи. Помещённый здесь рисунок для резной спинки стула, изображающий многоголового змея с драконьими головами, если бы только не было подписи, что он взят целиком из чудских древностей, - наверное, некоторые лица с удовольствием пристегнули бы к декадентству!

Возвращаясь к художественным магазинам, нельзя не заметить, что одну из доходных статей их составляют, как видно, ничего общего с искусством не имеющие фотографии садовых артисток-кривляк: точно для этой продажи нет более подходящего места, точно и среди художественных принадлежностей непременно надо напоминать об этих наших, вовсе некультурных, проявлениях.

Там же продаются и различные багеты для рамок - характерные выразители шаблона, всосавшегося в плоть и кровь нашей современности; но, по счастью, теперь, кажется, начинают сознавать, какую важную и нераздельную для картины часть составляет рама, а потому сбыт фабричного багета ограничивается более средою закоренелой буржуазии.
Однако если все эти товары художественных магазинов: плохие копии, пошлые оригиналы, не идущие к делу фотографии, багеты - противны для искусства, то ещё противнее их, в первую голову, так называемые ру-ководства к живописи: что-то дурное в корне, просто какой-то преднамеренный разврат - сказывается в них.

Первоначально я думал, что эти книжки не имеют ровно никакого значения: никто их не покупает, никто в них не заглядывает; но, оказывается, они выходят повторными изданиями, и любители прямо ссылаются на них, как на авторитет. Один товарищ рассказывал мне, как его ученик достал себе подобное руководство и заявил ему, что стоит лишь запомнить рекомендованные в книге сочетания тонов, а писать вовсе нетрудно!
Странные советы преподают эти руководства. Одно, например, советует заучить известные общие эффекты, (оставить себе грамматику эффектов. Другое (одно из самых распространённых изд. в 1896 г.) восстаёт против такого шаблона, против манерности, и совершенно справедливо замечает, что 'манерность приводит к односторонности вычурности в ущерб верности природе'. Затем оно же пытается сказать ещё нечто глубокомысленное: 'За последнее время мы замечаем новое движение, зародившееся во Франции и оттуда перенесённое в Бельгию и Италию. Движение это - погоня за новизной, приведшая к самым нежелательным странностям, особенно в ландшафте. Причудливый колорит, зелёный воздух, голубая растительность и прочие нелепости, не внёсшие с собой ни силы, ни глубины, - вот последствия этого нового направления. В Германии, особенно в Мюнхене, это направление, совершенно пренебрегающее колоритом, дошло в своих курьёзных странностях до полного неразумия'.

Покончив таким образом с новым направлением, руководство начинает уже руководить, предлагая:
'Солнце можно писать, смотря по обстоятельствам, - неаполитанской жёлтой с белилами и немного киновари'.
'Облака вообще пишут чёрной и белой с красной и синей. Для блестящих тонов берут киноварь, для сумрачных - индийскую красную'.
'Облака в ландшафте, освещённом луной, требуют: чёрную с ультрамарином или кобальтом; чёрную с флорентийской коричневой и кобаль-том, также с madderbraun и индиго'.
'Луна: светлая охра с белилами' (и коротко, и ясно!).
'Для сероватой воды: ауреолин с синей и madderbraun или пурпурным крапом; кобальт с madderbraun и сиеной, чёрная и белила и др.'
'Для скота светлого цвета служат преимущественно: жёлтая охра, одна пли с жжёной сиеной, с жжёной светлой охрой, с киноварью и др. Специально для овец и коз: жжёная охра, золотистая охра, одна или с вандиком коричневым, потом умбра (все краски с более или менее значительной примесью белил)'.
'Для мужских одежд мы рекомендуем преимущественно брать тёмные краски, для женских и детских - яркие'.
'Чтобы придать эскизу более законченный вид, например, в эскизе отдельно стоящих деревьев, на заднем плане помещают как бы в тумане исчезающий лес, который набрасывается несколькими мазками серо-фиолетового тона или сгущённого тона неба. Впечатление получается чрезвычайно благоприятное'.

Рецепты в том же духе продолжаются на 200 страницах, словно обнаруживая неистощимый юмор автора. Если только они изданы не для шутки, то, очевидно, необходимо принять против них какие-нибудь (разумеется, не полицейские) меры, как против всяких непристойных изданий.

Искусство и художественная промышленность. 1899. Август. ?11 С. 914-918.




МАЙ

5 мая 1899 г. [СПб.]
ПИСЬМО В.В. Стасова к Н.К. Рериху.

Среда 5 мая 99
11 ч. вечера

Николай Константинович, я очень рад, что не поспел до настоящей минуты написать Вам (а не поспел, потому что после обеда ходил к доктору своему, а потом приходило много народа справляться о моём здоровье). Я этому рад, потому что между тем пришло Ваше письмо ко мне с посыльным, и теперь моё письмо получит несколько иной вид.

Мне всего больше хочется, что Вы увидели бы в письме моём - только, и единственно только - симпатию к Вам, и желание быть Вам на что-нибудь пригодным. Вижу, что Вы расстроены, что Вы взволнованы всяческими обстоятельствами, и внешними и внутренними, и от этого мне в настоящую минуту ещё менее, чем когда-нибудь прежде, есть охота отличаться, командовать, взыскивать, учить, требовать, вообще гарцевать! Это всё не в моих нравах, и ничего этого я не знаю и не умею.

Во-первых, скажу Вам, что у меня и в голове не было ни единой и 1/100 мысли о том, зачем Вы действуете в журнале Собко. Я об этом ничуть и не думал. Полезно или приятно Вам быть там - ну, и слава Богу! Тут нет, помоему, ни единой чёрточки чего-то дурного. Я об этом и не помышлял говорить с Вами, а тем менее, упрекать Вас в этом. Ни-ни-ни!!!

Во-вторых, далека от меня, вполне, мысль о справедливости или несправедливости Репина (да и всей вообще Академии) относительно Вас и Щербиновского, да, наконец, и каких угодно художников. Я ничего тут не знаю, никакие подробности мне не известны, да мне и не пришлось бы никогда в них вмешиваться. Это мир мне чуждый и ненавистный! - И Академия, и Репин, и кто угодно ещё поминутно бывают несправедливы, гадко несправедливы, отвратительно несправедливы. Это вечно бывало, поминутно везде повторяется, и, конечно, до скончания мира будет повторяться. Никто из всех нас, самых доброжелательных, ничего тут не поделает!

Это всё обстоятельства внешние, о которых я теперь вовсе и не думал с Вами, равно как что и о непокупке Вашей картины. Я всегда очень желал Вам успеха, но если его не было, то я о нём только жалею - и больше ничего! Какая разница была бы, если бы Вашу нынешнюю картину купили бы? Разница была бы только в том, что у Вас на несколько дней и часов было бы улучшено Ваше внешнее благосостояние, и что, быть может, Вы даже уехали бы за границу нынешним летом! Но что же тут было бы в самом корню утешительного, восхитительного, действительно полезного? Я думаю - ничего! Мало ли кто ездил, из наших, в последнее время за границу - и что из этого выходило? Да ровно ничего. Примеры Вам известны.

Нет, нет, я хотел говорить с Вами вовсе не о Вашем благосостоянии, домашнем хозяйстве и выгодах, (которым, впрочем, готов сочувствовать искренно!) Я хотел говорить с Вами о многом более важном, нужном, серьёзном и глубоком, именно потому, что к Вам расположен, ожидаю от Вас того и сего, и желал бы принести Вам - пользу.
______

В разговоре со мною Репин сказал: 'Р. способен, даровит, у него есть краска, тон, чувство колорита и известная поэтичность, но что ему мешает и грозит - это то, что он недоучка, и, кажется, не очень-то расположен из этого положения выйти. Он мало учился, он совсем плохо рисует, и ему бы надо было - не картины слишком незрелые писать, а засесть на 3-4 года в класс, да рисовать, да рисовать. А то ему грозит, так навеки и остаться очень несовершенным и недоученным. Учиться надо. Рисовать серьёзно надо! И тогда, можно надеяться, что из него выйдет пожалуй (настоящий) и замечательный художник. Одною даровитостью ничего не возьмёшь ещё...'

Таковы слова Репина. И хотя я и не художник, и не техник, а думал всегда то же и Вам говорил. Человеческие фигуры всегда меня оскорбляли у Вас, особливо во 2-й (нынешней картине). Чего тут ехать за границу, когда надо не ехать и смотреть иностранцев (Вы это уже достаточно проделали на своём веку), а засесть за натуру (человеческую) и рисовать с неё упорно, ненасытно!

Я всегда это думал и говорил, думаю и говорю и теперь. А заграница - ещё не уйдёт от Вас!!! Прислушайтесь к моим резонам, и тогда не будете сердиться на меня.

Ваш В.С.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/ 1322, 2 л.
___________________________________


Май 1899 г.
ХРОНИКА

Н. К. Рерих
Собрание по художественно-литографскому искусству в Императорском Обществе поощрения художеств

22-го апреля в помещении Императорского СПб. Общества архитекторов в здании Императорского Общества поощрения художеств состоялось собрание, посвящённое художественно-литографскому искусству, причём обсуждался вопрос об устройстве выставки художественных литографий.

На время заседания были выставлены: 1) Собрание художественных литографий (дар Обществу фирмы В. Гофман в Дрездене); 2) 12 литографий г. Ривьера (Les 12 aspects de la nature); 3) Издание 'l"Estampe Modeme'.

А. И. Сомов, открывая собрание, указал на значение литографского искусства, которое за последнее время, попав снова в руки художников, начинает воскресать. Общество поощрения художеств в прошлом году устроило специальные мастерские литографского дела для подготовки техников и чтобы дать возможность художникам пробовать свои силы в деле литографии. Настоящее собрание, между прочим, имеет целью обсудить устройство выставки художественных литографий.

Г. П. Анненков ознакомил собрание с историческим ходом развития литографского дела. Родоначальник литографии Зенефельдер, собираясь сам издавать свои сочинения, задумал выгравировать их на известковом камне; во время опытов над подобным камнем к Зенефельдеру пришла прачка, счёт которой он записал на одном из своих камней с помощью жирной чёрной краски. Приступив затем к полировке камня азотной кислотой он, к изумлению, увидел, что последняя, травя поверхность, не действует на места, покрытые краской, образуя таким образом рельефную надпись.
Зенефельдер, поняв какое огромное значение может иметь его нечаянное открытие, употребил все старания усовершенствовать свой способ и довольно скоро выработал приёмы печатания с литографского камня.

В 1799 г. он предпринял путешествие и был в Мюнхене, Вене, Лондоне и Париже, всюду демонстрируя своё изобретение. В Германии с первых же опытов литографское искусство достигло значительного совершенства, затем перешло в Рим, а в 1807 г. сильно привилось и в Лондоне. Около этого же времени А. Оффенбах и Ластейри старались основать литографские заведения во Франции, но знания этих лиц были крайне ограниченны, и попытка их не имела успеха. Тогда Ластейри, которому принадлежит честь окончательного водворения литографии во Франции, предпринял путешествие в Германию и, после основательной подготовки, в 1814 году вернувшись во Францию, основал там литографское заведение, выполнившее превосходные отпечатки. К 1818 году литографское искусство вошло в такую моду, что даже члены королевского дома в Тюльери нередко занимались рисованием на камне. После Ластейри много способствовали развитию литографии Энгельман, де Мильхус, Марсель де Серр, Гокур, Вилен, Легро Данизи, Лемерсье. Из художников Франции с особенною любовью отнеслись к литографскому искусству: Жиродэ, Дерне, Прюдон, Жерико, Пигаль, Гаварни, Гранвиль, Домье, Травис и др.

В России литография появляется в 1818 г. ; из русских литографических заведений славились: в 20-х годах - Вармунда, в 40-х - Гельбаха, Майера, Штейнбаха, в 50-х - Мюнстера (существующее и до настоящего времени), литография Главного Управления путей сообщения и публичных зданий и в 70-х - Патерсена; из русских ли-тографов выдаются: Людериц, Шевалье, Гау, Разумихин, Шертель, Сверчков, акад. Ухтомский, Тим, Шарлеман, Пират┐ский, Кружкин, Брезе, Борель. В заключение Г. П. Анненков указал собранию на французского художника Ривьера, достигшего особого совершенства в деле современной литографии. Ещё никогда хромолитография не давала таких художественных произведений, как работы Ривьера, в ко-торых с помощью им самим изготовляемых красок он достигает удивительного сочетания тонов.

П. П. Марсеру сообщил несколько сведений касательно выставленной весьма ценной коллекции оригинальных литографий, принесённой в дар Обществу п[оощрения] х[удожеств] дрезденскою фирмою В. Гофмана. Г[-н] Бруно Шульце, стоящий во главе крупного дела фирмы Гофмана, сознавая, что литография постольку может достичь своей цели, поскольку она будет находиться в руках художников, пожелал вернуть ей - её былое значение и для этого начал привлекать художников к непосредственной работе на камне.

Пять лет тому назад первый пример был подан Георгием Люрихом, которому вскоре последовал целый ряд дрезденских художников. В течение 5 лет более 80 художников начали работать на камне и, таким образом, благодаря просвещённому содействию г. Бруно Шульце, художественная литография снова заняла своё место среди художественных произведений. Из выставленных литографий особенно выдаются работы: Унгера, Рихарда Мюллера, Баума, Бауцера, Медица, Берингера и др. Все литографии этих художников поражают изучением природы и высоким знанием рисунка.

Принесение в дар столь редкой коллекции вызвало со стороны Общества выражение глубокой признательности щедрому жертвователю.
А. И. Сомовым, А. Н. Мюнстером, Р. Р. Голике, А. А. Ильиным, Е. Е. Рейтерном, А. А. Бильдерлингом, П. П. Марсеру, Ф. Г. Беренштамом и г. Филипповым были подняты вопросы насчёт устройства выставки литографского дела, заботы о которой и принял на себя А. И. Сомов, причём было выяснено, что литография особенно близка Обществу поощрения художеств, которое ещё в 30-х годах давало молодым художникам заказы на литографии с разных картин под руководством известного жанриста Венецианова, и что предстоящая выставка должна носить характер исторический (расположение по эпохам), но - при современном отделе.
А. Н. Мюнстер указал, что, справляя в будущем году шестидесятилетие своей деятельности, он может дать сведения о всех выдающихся русских печатниках, и что надо бы в России создать, подобно Франции, Общество художников-литографов. Собрание приветствовало А. Н. Мюнстера как старейшего литографа.

А. А. Ильин заметил, что без активной помощи художников нельзя ждать быстрого развития литографского дела, на что А. И. Сомов от лица Общества пригласил всех художников посещать мастерские Общества и пробовать свои силы в деле литографии.

Искусство и художественная промышленность. 1899. Май ? 8 С. 694-696.

***********************************************************************************************