Предыдущая   На главную   Содержание
 
 
СОДЕРЖАНИЕ

ИЮНЬ

ИЮЛЬ

Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (29 июля 1920 г. Straupitz).
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (31 июля 1920 г.


АВГУСТ


*****************************************************************


ИЮЛЬ

29 июля 1920 г. Straupitz.
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К.

29.VII 920. Straupitz.
Дорогой друг!
Какая грубая ложь. Какая клевета на мир, на человека!
Кому сказать об этом? Только Вам. Сейчас пронеслась гроза. Как много она дала! Словно смахнула вчерашнюю пыль с души. И вновь она чиста. Надолго ли? Как трудно донести радость до следующего дня. Сегодня до вечера пробыл я в полях. Там нашёл, как золотой кусок, старичка. Он сидел, словно после молитвы. Думал ли он? Нет, он, должно быть, дремал. А вокруг него бряцали цепями овцы, да коза среди них. Кто послал его пасти? Молодые. А они что делали? Быть может, спорили всё о том же. Я бродил с холстом. Я нигде не мог встать. И мой мольберт натёр мне под мышками. Подле старика я встал. Положил краски. А когда он глянул на меня из глубины своей, я схватил кисти. Так до темноты я оставался подле старого лица. Всё в нём было загадка, ещё не разгаданная живописцами. А тяжёлые лучи солнца ушли незаметно. Подошла коза. Что у неё было за лицо! Именно - лицо! Вот и картина. Теперь её пишу. И плач над нею, ибо она нашлась. А завтра, быть может, завтра, я её потеряю: Что будет завтра? Я давно уже не ищу. Я отдаюсь моей судьбе. О, как грустно, как тревожно!
И снова завтра. И снова холст. Быть может, остановит судьба. Быть может, подойдут лучи. Я всегда опаздываю к еде. Все уже давно сидят. Приглашение. Улыбка заготовлена перед зеркалом. Лица их ласковы, но всё тот же на них вопрос. Потом музыка. Мампе в бокалах, и гости, гости вокруг моего стола. Всё то же печальное лицо жены. Опять уже спит мой сын, и я не могу передать ему зрелую сливу, которую сорвал с дерева. Донесу ли до завтра мою радость, зрелую сливу, мою жизнь?
А музыка уже занялась. Полицайштунден ещё не скоро. Опять несут бокал с Мампе. Прошли запоздалые евнухи-волы с высоким возом ржи. Теперь начинаются танцы. Шпреевальдерки в синих и красных юбках да в белоснежных фартуках, наколов на головы бабочки из пике , показались на балконе.
Простите мне, добрые люди, за моё скучное лицо. Я неповинен в нём. Я иду посидеть у края моего сына. От него так сладко пахнет. И я погляжу на эти кулачки. Во сне они недвижимы как мрамор. Добрый друг мой, Рёрих, я подумаю и о Вас, у края сына моего.

P.S. 'Лучше бы ты шёл в ногу со своими друзьями. А то из холода рождается только лёд. Бог с ним!' - пишете Вы, дорогой друг, о Саше Яковлеве. Да поможет ему Господь! Поможет он и нам.
Верный Вам Борис Григорьев.
_________________________
Сейчас получил от Яковлева письмо, он идёт на I'lle Port-Crоs, var (chez M-me Bunan Varilla) Какая досада, его журналы не дошли до меня и затёрлись.

Архив Музея Рерихов, Москва.
____________________________


31 июля 1920 г. Straupitz.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.
31.VII 920.

Здравствуйте, дорогой Николай Константинович!
Вчера написал Вам среди людей и хаоса мои ощущения от жизни и о душе моей, сегодня получаю от Вас письмо. Прилагаю Вам этот клочок бумаги.
Вы пишете о времени, да, оно снова смешно и хитро, как лицо клоуна. Кого оно мне всегда напоминает? Уж не Ллойда ли Ж: А эти 'наглецы' веселятся как дикари, поигравшие бумерангами на Европейской арене.
Какие разные настроения. Утро и вечер, когда тяжесть лучей утомляет мозг.
О работах Ваших в Монографии узнаю, еду в Берлин на днях. Какой-то человек из Магдебурга назначает мне свидание в Берлине у меня в мастерской. Должно быть, покупатель. Это очень кстати сейчас.
Я всё думал, что Вы спрашиваете о Лейпцигской Всемирной выставке, где много наших вещей застряло при начале войны. Я писал тогда, тем более, что и моих четыре вещи там до сих пор.

Вы, может быть, мне поясните, когда и кто Ваши картины в Мюнхене задержал? Впрочем, я, сообразясь с Вашими адресами, попробую узнать и теперь.

Очень милое письмо прислал мне Шухов из Мустамяки, Он пришёл пешком по льду, без всяких приключений! Как это странно. Он пишет, что Бенуа, Добужинский, Петров-Водкин едва волочат ноги от истощения, да, чуть не за-был, и Сомов тоже. Но перед моим отъездом Сомов мне говорил очень бодро, это всё пустяки и он лучше работает, чем когда-либо. Однако, и до него дошла очередь. Какой ужас.

Я написал мои мемуары около 20 фельетонов. Буду печатать. Хотел бы, чтобы Вы с ними познакомились. Право - интересно. Но как-то обидно, обидно за прошлое. Хочется мстить!

Очень жаль, что придётся послать Вам фотографии. К 15 августа никто не вернётся в город. Но я попробую перефотографировать 2-3. Какой ужас, что Вы пишете относительно 'личных обманов', неужели и в Англии тоже? Эти джентльмены! Как много приходится иллюстрировать, как это трудно! Сижу под картиной 'Старик и коза'. Делаю из них 'Новый век'.
Когда едете в Индию? Привет супруге,

Борис Григорьев
 
  
 

Б.Григорьев. Старик и коза. 1920.

Архив Музея Рерихов, Москва.
_____________________________