Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
АВТОМОНОГРАФИЯ Н.К. РЕРИХА

1900 г.
(сентябрь/октябрь - октябрь)
*************************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

СЕНТЯБРЬ (ст. стиль) / ОКТЯБРЬ (нов. ст.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. ([18 сент.] / 1 окт. 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. ([20-21 сент.] / 3-4 окт. 1900 г. Берлин.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. ([22 сент.] / 5 окт. [1900 г.] Берлин.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. ([23 сент.] 6 окт. 1900 г. Берлин.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Рериху Борису Константиновичу ([23 сент.] / 7 окт. 1900 г. Берлин.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. ([25-26 сент.] / 8-9 окт. 1900 г. Берлин.)
ТЕЛЕГРАММА Н.К. Рериха Шапошниковой Е.И. (26 сент. / 9 окт. 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (27 сентября / 10 окт. 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Рерих Марии Васильевне ([28 сент.] /11 октября 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (29 сент. / [12 окт. 1900 г.])

ОКТЯБРЬ
ХРОНИКА.
С.Дягилев. "Русские художники на Всемирной выставке". (1.10.1900 г. Париж)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (5 октября [ст.ст. 1900 г.] Париж)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (11 октября (ст.ст.) [1900 г.] Париж)
ТЕЛЕГРАММА Н.К. Рериха - г-же Шапошниковой (12 октября 1900 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (12 октября [ст.ст. 1900 г.) Париж)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (13 октября [ст. ст.1900 г.] Париж)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (15 октября [ст.ст. 1900 г. Париж ])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (29 октября [нов.ст. 1900 г. Париж])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Октябрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (Октябрь 1900 г. Париж)
***************************************************************************************************


СЕНТЯБРЬ (ст.ст.) / ОКТЯБРЬ (нов. ст.)

БЕРЛИН.

[18 сентября.] / 1 октября [1900 г.] Берлин.
ПИСЬМО Н. Рериха к Е. И. Шапошниковой

Berlin. Continental-Hotel
L. Adlon & H. Kicks.

Берлин. Понед.
1 Октября нов. ст.

Я сижу на террасе в зоологическом саду - ем.
Тепло. Солнце. Несмотря на Понедельник, кругом жизнь. Мне хорошо, и не хватает только Тебя. Будь Ты около меня, и я ни о чём бывшем не вспоминал, а глядел лишь в будущее. Мне кажется, что и мне и Тебе за границей должно быть больше по душе, нежели дома. Здесь, мне сдаётся, личность более неприкосновенна, обилие жизни, обилие деятельности не дозволяют врываться в личность и топтаться в ней. Раз Ты вежлива и деятельна, то здесь Тебя встретят безразлично, но без всякого глупого недоброжелательства, ибо уже достаточно усвоили, что места и дела всем хватит.

Мне также кажется, что при моих особенностях в живописи мне, пожалуй, легче здесь занять некоторое место (конечно, временное, до возвращения), нежели дома, здесь уже ничему не поражаются и ничто никого не шокирует. Дома я сам себе много напортил, начав под Суворовским девизом 'быстрота и натиск', и потом я закрылся неприменимой на земле вещью - 'всё по хорошему'. И так как земля и жизнь только борьба, то ничего хорошего ни для меня, ни для кого не получилось. Итак, гнать 'всё по-хорошему' и хоронить химеры. Эх, если бы Ты со мною! Ведь и Тебя СПб. общество давит не меньше меня. Стоишь Ты всегда и везде передо мною. Увижу что хорошее - жалко без Тебя. Замечательно, что один, без моих семейных, я гораздо сильнее, а как только вблизи их, так всё пропадает и мне подвязывают слюнявник. Написал им письмо, что больше не вернусь.
___________________________

Сейчас около львов наблюдал странную сцену. (Не удивляйся, что на первый день я попал не в галереи, а к зверям, дело в том, что в Понедельник всё закрыто, и я отправился бродить по городу и забрёл к зоол. саду, где захотел есть и, увидав там ресторан, - зашёл). Так вот что я видел около львов. Их 3 клетки. В боковых по 2, - лев и львица, а в средней, на некотором меж ними расстоянии, один большой лев. Я подходил из-за угла и видел лишь крайнюю угловую клетку. В ней лев спал, а львица беспокойно ходила кругом и на всяком кругу останавливалась, упорно - вся вытянувшись, смотрела в одну сторону и протяжно рычала. Из-за угла ей отвечал такой же рёв. Я обогнул угол и увидал, что одинокий лев стоит, не шевелясь, и глядит на львицу и тоже рычит. Лев, бывший с львицей, спал и лишь при сильном рыке спокойно подымал голову - он был спокоен. Можно всячески толковать эту картину, но, во всяком случае, в ней было что-то общеживотное - человеческое и этот одинокий лев был мне близок.
_____________________________________________

Завтра съезжу в Дрезден. Ходил, ходил - всё чувствовал себя усталым, а вот как сейчас сел в N, так и ноги и голова затяжелели. Я буду этак приписывать за несколько дней, а отсылать вместе. Мне ужасно хочется, чтобы раньше всех я получил письмо от Тебя. Адрес знают и мои, и Зарубин, и Косоротов, но чтобы они Тебя не опередили. Как это всегда решительные вещи вдруг делаются, напр., мой долгий отъезд за границу ведь скомпоновался у меня чуть ли не в один день. Опять звучит: 'Майчик, Майчик, что ты наделал'. Прости меня, родная моя, если на Твою и без того чуткую и подавленную всякою пошлостью душу, я временно навалил ещё боль. Ведь ни одной неосновательной лжи я за собою не знаю. На всё я имел основание. На согласие матери надеялся я на основании её же разговоров, что она женитьбе не помешает. О 4000 я говорил, имея в виду 2000 от в. князя с места, о котором прошлою зимою Свиньин чуть ли уже не поздравлял меня, и 2000 от мамы, которые она теперь и будет давать. А что Ты привыкла ко мне - я рад, ибо ведь люблю же я Тебя, люблю больше, нежели Ты думаешь (так что иной раз даже старался маскировать) и отказаться от Тебя не могу, я не в силах. Сколько бы ни пришлось ждать, я не узнаю другой женщины; - странно, мне противны они.

В будущем Ты уже не увидишь моих слёз, можно быть, чем угодно, но не плаксивым, это в мужчине, действительно, жалко.
_________________________________________

Всё хочу изменить почерк на конверте, да не удаётся, а попросить написать некого. Ох, как устал.

Уже вечер. Думал отправить по возвращении из Дрездена, но лучше пошлю завтра же. Что там, не Сикстинскую же Мадонну описывать.
Вот-то изумление! Меня нисколько не тяготит отсутствие русского языка, словно мне его и не нужно. Так что изо всей России мне лишь Тебя одну и нужно и необходимо и требовательно. А уж как нужно-то! - Тебе, небось, меня не нужно, даже рада пожалуй. Нет, нет, я шучу, знаю, что не рада! 'Майчик, что ты наделал?' Как мы при Ек. Вас. поцеловались-то! И какой был хороший, чистый поцелуй, в нём как никогда раньше почувствовал я, что такое Ты для меня стала!
Так же опять целую
Р. Изгой

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/428, 4 л.
_______________________________


[19-20 сент.] / 3-4 октября [н/с].1900 г. Берлин.
ПИСЬМО Н. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks
Berlin, Вторник. 11 час. вечера

Миленькая, славная, родная моя, сейчас вернулся из Дрездена и нашёл письмецо Твоё. Прочёл его и застучало у меня в висках даже - значит, моё предчувствие не обмануло меня, - Твоя записка пришла первою, всех опередила, и Лада верит в меня. Значит, жить можно. Знаешь, я теперь одно из двух (никак не середина) или огромный сознательный подлец, или очень хороший, дело покажет, что я есть.

Отчего письмо пишешь уже в Париж. Я получил бы его в Берлине. Впрочем, надеюсь Ты уже получила моё след. письмо и на него отвечаешь в Берлин, ибо там вопрос срочный - ездить ли мне в Крым.
__________________________
В Дрездене превосходно. Отдыхая в ресторане в парке, думалось мне: эх, если бы и Лада здесь со мною была, то-то бы было хорошо, то-то бы мы отбросили всю старую ветошь и начали бы новую жизнь. Эх, Ладушка, рискни! 2000 мамаша у меня не отымет, да Ек. Вас. чуточку даст, а на 6500 фр. при занятой жизни, право, можно в Париже прожить. Право, подумай.
__________________________
Экая Ты хорошая, прислала Майчику записочку; - знаешь, что ему без Тебя худо.
___________________________
С ужасом думаю, что скоро приедет Свиньин - теперь мне можно быть лишь или с Тобой, или одному, т. е. либо видеть, либо думать о Тебе.
____________________________
Дрезденская Галерея произвела на меня хор. впечатление. Мне сдаётся, что самые мои национальные вещи будут написаны именно за границей. Как чувствую я теперь, сколько мне надо учиться и в художественном, и в социальном отношении, но это сознание не душит меня, а наоборот, толкает вперёд. Право, истинный националист, лишь прожив долго за границей, может быть действительно полезен отечеству. Сколько отсюда можно повывезти, но, к горю, вывозят-то обыкновенно, как вижу, не сущность здешнюю, а лишь мишурную внешность. Мне всё казалось, не праздник ли сегодня в Дрездене, ибо мы хоть и надели цилиндры, но существа этой жизни, отдающей праздником, не поняли, не поняли труда и после него здорового отдыха.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks

Berlin, Среда. 4 Окт. н/с.
Сегодня был в Национальном Музее и охватило меня какое-то новое настроение. 1) Я увидал, что искусство не лишнее, что им интересуются, это не то, что у нас. Здесь посмотри-ка с 10 час. утра до закрытия целый день толпятся посетители и видно, что не все иностранцы, а много и здешних. 2) Мне страшно понравились многие картины. Напр., Борро Веласкеца, Бёклин... Впрочем, что же Тебе перечислять голые имена-то; эх, отчего Тебя нет со мною! Многие мои свежие впечатления пропадают - учились бы вместе. А то как же это я буду знать больше, нежели Ты. Не хочу я чиновного места, не хочу заискивать перед Свиньиным и ему подобными, можно со временем стать куда выше всех - тогда принесут сами и чины и всё.

Рискни, Ладушка! Поработаем в Париже, иначе Тебя тоже засосёт Петербург. В Петербурге мы всё играем на личностях - нет, к чёрту их, будем держаться на почве дела. Не будем до поры до времени ни с кем знакомиться, ведь нам друг друга довольно. И потрудимся в тишине - мы много сделаем, право, это не химера. Иначе и я, и Ты много энергии тратим на тоску разлуки, на желание увидаться - вся эта сила должна тогда так же пойти на поступательное движение.
__________________________

Среда. 11 1/2 час. вечера.
В сущности, у нас два пути: по которому хочешь идти? Один путь покойнее и глаже, но уже отдаёт пошловатостью, а именно: Ты будешь ждать, пока я добьюсь положения, а там в конечной перспективе всё-таки то же место; другой же каменистее и бурнее, но ведёт выше. Дело в том, что при первом пути Ты всё же останешься для всех милой Лелеттой, Ляличкой, Лялей и прочими милыми понятиями, но эта роль вряд ли Тебе по душе, ибо в Тебе много самостоятельности и воли. У Тебя есть другая роль, а именно роль музыкальная; если Ты скажешь, что у Тебя недостаточно силы (физической), то скажу, что у Тебя столько чутья, что Ты можешь достигнуть выдающегося понимания некоторых избранных авторов и осветить их произведения по-новому - и тем стать на обособленное, самостоятельное место. Но для этого необходим некоторый риск, придётся так же, как мне, сломать нечто.
Придётся на время отбросить милое общество и нырнуть в новую атмосферу. Я думаю, мы достигнем кое-чего, года в 3, 4 хорошей работы. Будем вести строгую, нормальную жизнь, будем укреплять себя гимнастикой.

Первый путь - путь 'места' - от нас никогда не уйдёт, ибо до него, в случае бессилия, мы всегда продержимся - коли придётся скудно и плохо, и моя мамаша поддержит, ибо она плакала, провожая меня, и видел я, что любит она меня, положим, любит людоедски, но всё же. В Париже мы никого не будем знать, ой, как хорошо это будет! Захоти, милая Лада, захоти именно этот каменистый путь, по крайней мере, впоследствии, или среди известности и уважения, или у тихой пристани, будет что вспомнить, и никто не скажет, что мы зарыли талант свой, каков бы он ни был - велик или мал. Пиши об этом и обдумай это наедине в самом тайнике сердца.

Только сердце может подсказать Тебе, как надо поступить; коли оно подсказало Тебе, что я не подлец, хотя по прописи могло выходить и так, то и здесь оно также не обманет Тебя. Первый путь вернее и покойнее, но он сравнительно только тёпл, и в результате только приятная теплота, а второй или холоден, или горяч, и если холод этот, как уже говорил я, в конце концов, всё же сведётся к средней теплоте, то могущий быть жар будет велик и согреет и нас, и многое, многое другое. Тот ли другой ли путь выберешь - ближайший ход пока тот же: всё-таки я теперь еду
в Париж, но в первом случае, оседаю там один надолго, мучаясь по Тебе, а Ты погибаешь в милом обществе, во втором же устраиваюсь так, чтобы можно было везти Тебя на нечто готовое. Приказывай, я жду.

Поцелуй Ек. Вас.
Целую Тебя сильно и много; видно уж такая особенная линия наша!! Пиши уже в Париж, но припиши, нет, лучше пиши ещё в Берлин, коли уеду - перешлют.
Твой Н. Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/334, 6 л.
________________________________________________


[22 сент.] / 5 окт. [1900 г.] Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental-Hotel
L.Adion & H. Kicks.
Berlin, 5 Окт. н/с.
Пятница, вечер, 7 час. после обеда.

Сижу в читальне отеля, играет музыка. Накормили меня хорошо, - но содрали дорого - целых 8 мар. Это ещё без вина. Ужасно хочется мне поговорить и посмотреть на Тебя, моя славная.

Почему-то непременно жду сегодня Твоего письма, даже до 9 час. не пойду из читальни, ибо в 8 час. приходит русский поезд.

Сегодня у меня какое-то беспокойствие по Тебе - всё ли благополучно?

Сегодня был со мной маленький инцидент на улице. Чтобы не носить с собою плана, я усвоил себе скверную, как увидишь по результату, привычку - ловить первого встречного за фалду и добывать таким образом языка. Мне было нужно пройти к промышленному музею, но как попасть на ту улицу, я забыл, да и раньше не знал толком. На перекрёстке остановил я первого встречного - оказалась дама и, как я потом заметил, очень красивая. Спросил её насчёт Музея да и струсил, а ну как она меня за приставанье да в полицию...
Однако вышло наоборот; к изумлению, моя дама нисколько не сконфузилась и рассказала мне, как пройти, и сама вызвалась проводить меня - будто и ей тоже по дороге. Дорогою давай меня расспрашивать, кто я, откуда, зачем и пр. Она приняла меня за Норвежца, а никак не за русского (вот те и кровавiй...). Услыхав, что я русский, она словно бы обрадовалась - говорит: и я не немка, а полька. Только чем дальше мы шли и беседовали, тем подозрительнее она мне становилась. Затем начала расспрашивать, был ли я в театрах и начала расхваливать только опереточные театры, а затем спросила, что я делаю вечером. Тут уж я догадался, на кого я нарвался и начал всячески изыскивать средства к отступлению. С великим трудом отвязался от моего проводника. Вот какая скверная привычка останавливать на улице, и что из неё может произойти. Нет уж, лучше городовых спрашивать.

Здорово обошёл меня здешний портной, взял за жакетку 100 мар., а оказалось, можно было за 60 мар. получить. Очевидно, за науку везде платить надо.

Нет, всё ли у Тебя, Голубчик, благоприятно и хорошо, что-то мне беспокойно. Жду письма и от своих - ответа на моё извещение об отъезде и поселении в Париже - это письмо важное.

Завтра уже неделя, как я перестал говорить по-русски, да и вообще говорить, ибо разговор с кельнерами - заказ кушанья - плохой разговор. Берлин, собственно, я уже осмотрел и меня уже потянуло к работе - так, сегодня купил альбомчик и начал туда эскизики набрасывать.

А и скучно же мне будет в Париже одному-то; ещё днём туда-сюда - за работой не заметно, а вот придёт вечер - что я буду делать? Идти в кафе смотреть безобразия - скучно, сидеть одному в 4 стенах - скучно, для работы уже устал - да скверно будет. Иногда мне кажется, что вдруг неожиданно откроется дверь и войдёшь Ты - ой как бы бросился к Тебе, ой как зацеловал бы Тебя. Нет, что же это такое, почему нет Твоего письма, на Понедельниковое моё письмо мог бы быть уже ответ.

Хотел бы просить Тебя передать Софье Пав. поздравление моё, но вспомнил, что ведь мы вместе более не существуем, теперь инкогнито. Господи, в каких-то только положениях не доведётся побывать, пожалуй, дойдёт и до переодеванья. В наш-то прозаичный век - этакий романтизм. Нужно будет для финала ещё похитить Тебя и ускакать непременно на лошади (не на моторе), а Тебя положить поперёк седла. Скверно одно, что заметаются городовые, а они романтизму как-то не соответствуют.
_____________________________
Какие здесь Музеи-то! - но смотреть я уже устал. Написал Зарубину длиннейшее письмо с различными вопросами практическими до Парижской жизни.

Пиши да не забывай, Майчика-то, на это письмо уже в Париж.
Поцелуй Ек. Вас. Кончил писать, т. е. говорить с Тобою и стало очень скучно.
Милая моя Ладушка!

Отдел рукописей ГТГ, 44/330, 3 л.
______________________________


[23 сентября] / 6 октября [1900 г.] Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental-Hotel
L.Adion & H. Kicks

Berlin, Суббота, 6 Окт.
8 час. вечера, в гостиной отеля.

Дорогая моя, родная моя,
что же это и сегодня Твоего письма нет; ведь уже целая неделя прошла. Как мне сейчас худо и жутко стало. Всё ли уж благополучно? Право, если бы я мог, то сейчас пошёл бы в кабак, к женщинам или к чёрту - лишь бы от себя уйти. Ещё сейчас ничего - музыка играет, кругом народ, а вот приду в душный N, там-то каково будет? Ох, как бы необходимо было Твоё хорошее письмо; неужели Ты ничего не чувствуешь? Ведь на целую неделю прислать записочку в 5 строк - прямо безбожно. Знаешь, Ты мне прямо необходима, без Тебя я не могу, и если хватит у меня характера быть без Тебя долгое время, то организм, пожалуй, переломится. К сожалению, мы вольны лишь над волей, мы вольны заставлять себя, но за результаты ручаться мы не в состоянии.

Целую неделю пробыл без языка, без разговора - это не шутка! Особенно мне, привыкшему к непосредственному общению. Знаешь, что я сегодня надумал; я не буду хлопотать о продаже 'Старцев' - даже наоборот. Я повторю моего 'Гонца', поправлю 'Старцев' и припишу ещё несколько, так чтобы получилась стройная следующая серия: 'Варяги' (на море), 'Гонец', 'Старцы', 'Поход', 'Вороны', 'Праздник!, 'В былом'. Эту серию больших картин (Начало Руси) можно пустить сперва по Европе (найти антрепренера), а затем и на Русь двинуть. Можно сразу имя сделать, тем более, что нынешние декадентские без содержания картины начи-
нают надоедать. Сочинил сегодня два эскиза 'Трубный звук', 'Ожидание', один в голубом, другой в красном.

Всё это хорошо, всё это можно, но без Тебя тяжело! - впрочем, я любить не умею (говоришь Ты), люблю слишком мало... Как же это больше-то? Голову что ли о стенку разбить? Если бы Ты могла посмотреть, что у меня внутри делается!! Ради же Бога, пиши; что стоит 1/2 часа в день пописать, особенно если знаешь, что это для кого-ниб. необходимо. Ради всего святого пиши. Неужели и сегодня не получу?
Н.Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/333, 1 л.
__________________________________


7 октября 1900 г. Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Рериху Борису Константиновичу

Berlin 7 Окт. 1900 г.
Continental-Hotel
L.Adion & H. Kicks

Дорогой мой Голубчик Борюшка, пожалуйста, похлопочи о высылке мне вещей и отбери книги, которые я перечисляю в письме к Лиле. Повидай Зарубина - часа в 4-5 он бывает дома (4 Лин. д. 21. кв. 23) - и уговорись об укладке 'Похода'. Лиля мне пишет плохие письма, короткие и казённого содержания - пиши мне пожалуйста получше; забудь что это письмо, а смотри на него как на разговор со мною. Также если у Тебя являются какие-ниб. мысли и думы, то пиши их мне и советуйся со мною. Ты ведь уже большой и потому я говорю с Тобою как с большим. Оправдай эту мою надежду. Пожалуйста, учись получше, чтобы скорее сбросить эту обузу и начать настоящее дело. Смотри, сколько интересного кругом, если Тебе понравится архитектура, - то поедешь за границу и увидишь, какая это важная вещь, не то что у нас, где, что ни дом, то какой-то ящик.

Смотри же пиши мне откровеннее, всё что ни думаешь, я постараюсь понять это и помочь Тебе - в этом ведь родство и состоит. У Тебя есть большие способности, Ты должен это сознавать и потому стараться, чтобы они не пропали даром.

В свободное время можешь рисовать орнаменты с гипса, а показывать их можно Зарубину - он укажет, что и как, я напишу ему. Но только, чтобы уроки не страдали от этого. Надо учиться распределять время - ведь выдающиеся люди умели его хорошо распределять. Не забрасывай и языки, а главное, не делай из всего важного дела - всё должно быть просто и всё делаться с улыбкою. Сильному и способному человеку - всё просто. Видишь, я хочу с Тобою поговорить, может быть, и непривычно для Тебя, но серьёзно; относись и Ты серьёзно к моим письмам, чтобы мне не жалеть, что посмотрел на Тебя как на большого. На охоту много времени не трать, но напр., на лыжах по островам не худо побегать.

Сейчас я был в Зоол. саду здесь; Господи, и народу же там, точно целый город собрался; заграницей живут здоровее и полнее, нежели у нас. Надо бы, чтобы весною мама ко мне пустила.

Ну, целую Тебя крепко-накрепко и жду Твоих хороших писем. Теперь уже в Париже. Поцелуй Володю, пусть он Грызовым и Песецким не очень увлекается - есть что получше этого.

Очень люблю Тебя Н. Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/127, 1 л.
__________________________________


[25-26 сент.] / 8 -9 окт. [1900 г.] Berlin
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks

Berlin, уже Понедельник, 8 Окт.
Ладушка, мучительница; да ведь это Бог знает что, не писать больше недели. Сегодня мне уже всякие скверные мысли полезли в голову. Две главные: 1. Уж не запретили ли Тебе писать мне? 2. Уж не больна ли Ты? Не заболели ли глаза Твои? Я должен непременно знать, что с Тобой делается, иначе я прямо потерянный человек. Вот и теперь сижу в N и вздрагиваю при каждом мимо идущем - всё кажется, не письмо ли? Если бы я имел Твоё хорошее письмо, то как бы я хорошо себя чувствовал.

В Париже непременно займусь водолечением у Маньяна, ибо чувствую себя всё-таки очень разнокалиберно, сегодня худо, а завтра бодро и сильно. Ещё единственно, чем я себя утешаю - это что Твои письма лежат в Париже и что всё благополучно. Я уже устал смотреть - собственно говоря, уже можно и работать. Пересочинил первый план 'Похода' - этак-то получше будет... Нет, не могу писать Тебе донесения и описания. Сравнительно с тем, что у нас теперь происходит внутри, - всё это мелко. Я думаю, над Тобою подсмеиваются теперь; наверно подсмеиваются и это налагает на меня ещё большую ответственность. А меня-то небось поносят! - с грязью мешают; ну пускай позабавятся. Когда я выхожу к обеду и вижу обедающих мужчину с дамой, да в особенности весело разговаривающих, - мне становится страшно завидно и обидно. Впрочем, я ведь не умею любить! Обожду отправлять до вечера, авось ещё что-нибудь от Тебя получится.
___________________________________________________

Вторник 9-го. 8 час. утра. Это, наконец, из рук вон! Что же это, наконец, Ты хочешь меня больным сделать. От сестры получил письмо - казённое-преказённое; ну да она за это получила от меня достаточные кнуты, ибо, отвечая ей, я вложил ещё (туда же) незапечатанное письмо к Борису, очень тёплое и хорошее, в котором просил его, так как Лиля-де, не умеет писать хороших сердечных писем, то чтобы писал он, да смотрел на письмо не как на донесение и рапорт, а как на разговор со мною. Ведь иногда письмо, составленное из на первый взгляд совершенно незначительных, но тёплых слов, действует гораздо лучше, нежели описательное, чуть не в фельетон ростом. Впрочем, всем моим как-то незнакомо всё сердечное, всё необъяснимое словами, которое надо брать чутьём. Одна надежда на Бориса, он художественнее их, авось хоть в нём не обманусь. Ой, Ладушка, ой, моя милая, если б Ты могла чувствовать, как я мучаюсь без письма Твоего! В Тебе в первой нашёл я отклик себе, отклик именно тот, какой ищу я.
Я не считаю начального разговора при нашем прощании; он был не Твой, это было навеянное, ибо это была речь только рассудка, а сердце Твоё (какое у Тебя оно сильное) всё время говорило Тебе иное. Доходят ли до Тебя письма мои? Я отдаю опускать их швейцару, уж отправляет ли он их; ведь уже отправлено от Берлина 5. И ни одного от Тебя! Ведь знаешь, что Майчик одинок совсем, ведь знаешь, что у меня на душе нелегко и заставляешь повторять почти одно и то же вот уже в 3-м письме. На всякий случай сейчас отправлю телеграммку, может быть, и впрямь письма не получены, хотя к Косоротову ведь дошло уже и он уже ответил, Зарубина я не виню, ибо просил его в Париж писать, а Тебя ведь в письмах упрашивал дать письмецо в Берлин; нет, что же это такое??

Вчера на ночь я должен был уже капли принимать, иначе не заснул бы.

Если я сейчас отправлю телеграмму, то письмо может сегодня вечером пойти и быть в Берлине в Четверг утром. Миленькая, ведь Ты у меня одна, ведь я люблю Тебя, страшно люблю.

Ради Бога [напиши] хорошее и большое письмо.
Перед Богом весь Твой
Н.Р.

Пожалуйста, поцелуй Ек. Вас. Уж здорова ли Ты? Право, 'мои' - странные люди; они с таким спокойствием приняли моё известие о том, что я не вернусь, что мне, право, даже смешно.


Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/331, 2 л.
______________________________


([26 сент.] / 9 октября 1900 г. Берлин)
ТЕЛЕГРАММА Н.К. Рерих к Е.И. Шапошниковой

ТЕЛЕГРАММА

Пбг. Лиг. 19 кв.2
Шапошниковой Е.И.
Принята: 09. 10 1900

JDOU РISSМА ВЕRLINЕ = N1СОLАS

Отдел рукописей ГТГ, 44/168, 1 л.
______________________________


[26 сентября] / 9 октября [1900 г.] Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks
Berlin, Вторник, 9-го Октября.

Дорогая Ладушка, сейчас получил Твою телеграмму.
Ну и расчётлива же Ты стала на письма; ведь в Париже-то письмо, которое Ты отправила на другой день после полученной мною записки, а с тех-то пор прошла уже целая неделя. Неужели за неделю не нашлось о чём потолковать со своим Майчиком. Или там несколько писем лежат? Почему Ты не хочешь в Берлин прислать? Сегодня читал фельетон Стороннего (в Воскресенье); прочти его. Темы 'мирного забвенья' и женской миссии очень мне близки; хорошо, что он написал об этом. Самим изложением я не очень доволен, есть длинноты, есть неудачные места, но в общем, просто и сносно.

Сегодня я почти весь день провёл в парке Тиргартен'a (читал запрещённые русские книги, я их тут накупил. Правда, в 'Воскресенье' хорошо церковная служба описана? Ведь у Тебя оно от Степана было?). Сидел я одиноко на укромной скамейке и вдруг на меня налетает целая ватага детишек, чистеньких таких, славных. Налетели, стеснили меня в самый угол, уселись как воробьи на жёрдочке - щебечут, смеются, заглядывают (я как раз писал письмо Косоротову), что я такое пишу. Мне так захотелось заговорить с ними, но побоялся, что стесню. Сегодня я чувствую себя не совсем важно - какая-то усталость.

Странно, вот совпадение! Вместе с Твоей телеграммой получил я телеграмму от моих, поздравительную к 27-му; оказывается, обе телеграммы отправлены в одно время. Я думал, что в Твоей телеграмме будут ещё два слова 'письмо идёт', а их-то и нет. Так что, неужели за всё время в Берлине я уже ничего не получу? А ведь за это время у Тебя, должно быть, много нового. Как же самочувствие? Частое появление моих писем как принимается? Интересно, как отнеслись тётушки к отказу? Уж Ты напиши об этом. Чувствуй - во вторник 8 час. 15 мин. веч.
Целую Тебя, мою славную, светлую Ладу, целую крепко и живу только Тобою.
Н. Р.

Екатерину Васильевну целует Твой Майчик.
К рожденью сделай подарок - напиши письмо.

Отдел рукописей ГТГ, 44/332, 1 л.
_____________________________


27 Сентября / [10 Октября] 1900. Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Дорогая моя Ладушка, сегодня мне исполнилось 26 лет,
и я особенно рад, что именно в этот день пишу Тебе такое письмо, которым и Ты вероятно будешь довольна. Я много сердился на Свиньина, за его чрезмерное опоздание, но в результате даже доволен, ибо эти два дня я много ходил по парку и обдумывал разные, как кажется, не худые вещи. Ведь до изумительности всё случается к лучшему; то, что случилось у нас, уж на что сдаётся неприятным и худым, а как подумаешь, и оно даже очень хорошо. Посмотри, что бы вышло из того, если бы всё было самодовольно благополучно, если бы я получил место теперь же и всякое прочее - вышло бы, на внешний вид, очень хорошо, а, в сущности, очень плохо. Невидимыми бы шагами, неощутимыми бы проводами мы стали бы приковываться ко всегдашней, пошловатенькой жизни и, лёжа на полу, воображали бы себя плывущими по морю; продолжая говорить о каких-то стремлениях и задачах, о какой-то индивидуальности, мы медленно бы погружались в тёплую, зеленоватую кашицу и, наконец, задыхаясь в ней, мы почувствовали бы неприятную истому. Мы дошли бы до того, что вся окружающая нас жизнь действительно показалась бы нам целесообразною, а милые люди в орденах и с ключами на фалдах - важными и деловитыми. Всё бы это так и случилось, но видно нам суждено другое.

Действительно, правду говорили люди, называвшие меня пустомелей, но только я был пустомелей не в их значении. Я был тем пустомелей, что, размахивая руками (на манер мельницы), вращая глазами и даже с плачем, - всё же шёл за всеми, и какие-то винты начали хлябать, и так как я сам не думал их завинчивать, то окружающие собрались уж было закрепить их на свой манер. И вот, не бывать бы счастью, да несчастье помогло.
Т. е., в сущности, и несчастья не случилось. Несчастье было бы, если бы Ты (вопреки своей натуре) взяла прописные мерки и ими измерила всё случившееся. Но Ты не такая, вопреки фактам, сердцем почуяла Ты, что тут происходит нечто неестественное, болезненное, временное - Ты опять поверила мне и тем дала мне новые силы на новом пути. А путь будет новый, и только бы крепость душевная и телесная, - а ничто не собьёт с него.

Странным образом всё то, что ещё так недавно казалось мне важным и непреодолимым, теперь стоит где-то далеко, как японские боги, издали, делая бессильную страшную гримасу. Кругом же меня безучастные спокойные лица, нет на них ни злобы ко мне (которую мне так трудно было переносить), нет на них и участия ко мне (которого мне не надо), - и это округляет меня, но округляет не так, чтобы шлифовало выдающиеся части мои (как было бы поступлено со мною в СПб.), а наоборот, мои рогульки оно дополняет до шара. Теперь работа и только работа; только она одна и может помочь, а эти партии, эти личности и всё такое, только по близорукости можно им верить.

Только работа может создать такое положение, когда никто за панибрата по плечу не потреплет. Это время я внимательнейшим образом проследил работы выдающихся (внепартийных) художников всяких; я старался уяснить, как они шли, как они формировались... Слава Богу, мне кажется, моё время для такой же дороги ещё не ушло, а оно бы ушло наверно, если бы всё вышло 'по-хорошему', - экой глупый принцип и даже Христианского-то в нём нет, ибо если бы всё по-хорошему, то как бы Христу выгнать торгашей из храма? Вот на какую дорогу привело меня общение с Тобою. Теперь Тебе ещё яснее должно быть, насколько мне дороги Твои поцелуи и ласки, но насколько мне важнее сознание Твоего 'я', такого чистого и цельного, в котором окружающая пошлость может только угнетать нервы и производить физическое страдание, но внутренней существенной бреши она сделать не в состоянии. Иногда Ты как бы решаешься идти под средний уровень, но как только приближаешься к устью его, так теснота входа давит Тебя и Ты занемогаешь.

Как мне вытащить Тебя на твою воду? и как бы это сделать скорее? - вот в чём моя теперь задача.

Мне без Тебя трудно, но я знаю, что найду силы жить Тобою и вдали от Тебя. Это бы, т.е. сама разлука, ещё ничего, а вот другое-то похуже: как бы Ты, моя хорошая калинка, не сломалась? Калина хорошее, прочное дерево, но стоит его, знающе, вымочить да связать, и оно сохранит какое хочешь, даже самое уродливое и гнусное положение. Твои домашние сознательно этого не сделают, Ек[атерина] Вас[ильевна] инстинктом любви почувствует, какую боль она Тебе причиняет, но ведь и они сами находятся под общим прессом общественности, условности и прописей, и винить их за это нельзя. Вот почему мне хочется так иметь Твои сообщения о душевных Твоих настроениях, а не фактовые, которые имеют лишь общий интерес. Но Ты редко допускаешь меня в своё 'я' - и никого не допускаешь, а между тем, искорки Твоего 'я', видишь, сделали во мне какую хорошую перемену (утверждаю, без стеснений, что прямо-таки хорошую).

Без Тебя этого бы не могло быть, Ты дала мне те необходимые островки кожи, чтобы залечивать мою больную поверхность, ибо когда меня ломали и гнули в разные стороны, то хотя ствол ещё и не надломился, но кора уже во многих местах лопнула и отскочила. Без Тебя бы и ствол сломался, и его обтесали бы и сделали из него обструганную оглоблю для таратайки нашего чиновничества и пошлости.
Вот за что спасибо Тебе нерушимое, крепкое!

Тобою, только Тобою посмотрю я на окружающих женщин без скверного желания; Тобою, только Тобою не обращу я внимания на мнения случайных прохожих. А эти случайные прохожие, как ни глупо, а играют большую роль в нашей жизни. Возьмём хотя бы Твою нервность в музыке; - разве она не в зависимости от этих прохожих, да ещё не только случайных, а обычных, что ещё гораздо хуже. Для некоторых сонливых людей игра в перегонку полезна, но для людей, у которых нервы и без того шалят - она прямо вредна. Я уже Тебе писал из Берлина да и ещё напишу, что, по-моему, Ты можешь достичь очень выдающегося в музыке в передаче сущности вещи (сила, на отсутствие которой Ты напираешь, тут ни при чём). Штудировать же передачу можно лишь в тишине внутренней, а эта тишина наступит у Тебя, лишь когда Ты уйдёшь от всех Гольцапфелей, Боровок и всего прочего, к людям совсем незнакомым, в чужую жизнь, где Ты почувствуешь себя вне своей личности и только в области дела. Ведь в нашей Петербургской жизни мы были совершенно лишены возможности всяких проб, ибо результаты новых проб вовсе не всегда положительны, социальное же положение нашей личности требовало только всего положительного, т. е. исключало пробы и попытки.

А без этих разнообразных попыток ничего не может создаться. Подумай над этим соображением, милая. Вон нервы-то у Тебя какие! - надо ведь им создать подходящую рабочую атмосферу, а работать-то Ты любишь и умеешь. (Обыкновенно наши дамы не умеют). Как экзамены вышли?
Ой, как хорошо чувствовать мне и сознавать Тебя. Пусть всё - химера, но это чувство не химерно. А впрочем, если хочешь, всё химерно: и Бог химерный, и правда химерна. и всё хорошее - тоже химерно. Это с какой стороны посмотреть!

Меня очень радует, что чувство к Тебе, которое я сейчас поминал, стоит во мне отдельно от страсти. И страсть есть и большая, но я думаю, она - ничего, это дело нашей природы; лишь бы страсть была честна. Не скрою, как часто хочется мне целовать Тебя, как хочется мне гладить руку Твою и крепко, очень крепко Тебя обнимать. Я думаю, в этом ничего постыдного нет, и скрывать это не надо.

Милая, родная моя Ладушка, как-то Тебе там? Хочется ли обнять Майчика своего?

Я доволен, что именно сегодня написал Тебе такое письмо; я рад, что вступаю во вторую четверть моего века с именно такими мыслями. Если Ты дашь этим мыслям вырасти - славно будет.

Напиши подробно и совершенно откровенно, какие мысли вызовет в Тебе письмо это; Тобою я хочу проверить себя. Не откладывай писанья - пиши непосредственно.

Пиши моя милая, пиши моя хорошая! Эти дни такая тут теплынь, такое солнце; дай Бог, чтобы наконец и у нас на душе так же светло стало. Крепко целую Тебя! - Среда, 27, 9 час. 15 мин. веч. - чувствуешь? Весь Твой
Майчик
Поцелуй Ек[атерину] Вас[ильевну].

Тебе уже, наверно, скучно и читать-то стало, а мне всё хочется писать Тебе. Хоть бы раз написала Ты мне письмо страниц в 10-12.

Вот теперешний ответ напиши такой длинный. За отсутствием Твоих писем, мне несколько раз хотелось хоть старые почитать, но, чудно, всё ещё не могу смотреть на них. Совершенно новое чувство для меня, но что-то щемит грудь, и я должен скоро сложить их в чемодан. Я думаю, это пройдёт после нескольких Твоих новых хороших писаний; верно, это от боязни, что вдруг Ты без меня изменишься и я больше не найду той Ладушки, которая мне так хорошо писала. Сегодня я опять много о Тебе думал, и вот к вечеру уж совсем скучно стало. Встал бы я перед Тобой на колени, целовал бы руки Твои, чувствовал бы, как бьётся сердце Твоё,... [далее ещё 5 строк зачёркнуто].

Когда Ты будешь читать эти строчки, что: неприятно ли сморщишься? засмеёшься ли? или и у Тебя сильно забьётся сердце и что-то начнёт в груди подыматься и захочется, чтобы я был близко Тебе? - я же пишу их и чувствую, как во мне дрожит что-то. Сейчас оно хорошее. И тут ясно, насколько всякий факт сам по себе ничего не значит; само по себе это чувство ни худо, ни хорошо, но если я люблю Тебя и оно по отношению к Тебе является - оно хорошо, а если я бы думал что люблю Тебя, а думал так ещё о другой какой-либо женщине, ой как худо это было бы и как мерзко.

Боюсь перечитывать, что такое написал я; - пожалуй, почтальон откажется нести такое письмо, но мне слишком хочется говорить с Тобой. С кем же мне говорить, чтобы так приятно дрожало на сердце? Кто же мне близок?
Когда я прислал посыльного вместо того, чтобы самому приехать, Ты уличила меня в трусости, но это не трусость была. Если бы Тебе стали делать операцию, резать Тебя, разве бы я остался в комнате - нет, я ушёл бы рядом. Не из трусости, а из желания думать, что там всё хорошо обошлось. Это какое-то сложное чувство, которое объяснить я никак не могу. В жизни никогда я не мучился так, как когда Ты начала мне говорить о возврате писем. От меня оторвали что-то самое мне до-рогое, самое мне милое. Ах, как больно это было. Но теперь эта боль покрывается фразой записки, которая всегда со мною: 'Верь в свою Ладу, не обманет она Тебя'.
Верю, буду верить и верою этой жить буду.

Уже и этот листок весь. Когда запечатаю, мне так одиноко станет.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/258, 9 л.
________________________________


[11 октября [н.с.] 1900 Berlin]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Рерих Марии Васильевне.
На штемпелях даты: 11.10.[19]00. BERLIN. / 1.Х. 1900. С.ПЕТЕРБУРГ

Russland. S. Petersburg.
Петербург. Васильевский Остров. 16 линия, д. ? 15.
Ее высокородию
Марии Васильевне Рерих
________________________

Чтобы мама сама читала, потому крупно.

Милая и хорошая Мама, Ваше письмо меня ужасно порадовало, мне было особенно приятно, что Вы сами его написали. Только уничтожать его я не буду - ведь всё равно его никто у меня не увидит - мне будет приятно иногда перечитывать его. Я вижу из него, что Вы меня всё-таки любите, то есть значит, возможны те хорошие родные отношения, о которых я всё время мечтаю; отношения, в которых суть не в официальных заботах друг о друге, а именно, в том неуловимом, сердечном, которое и проглянуло в этом Вашем письме. В Вас есть это сердечное, но оно было много лет подавлено сухим формализмом, который делал несчастною всю нашу жизнь. Я говорю это не в осуждение Покойному; это была не его вина; быть может он и сам чувствовал этот болезненный недостаток своей натуры и даже сам, может быть, мучился этим. Ему надо простить это и молиться, чтобы ему было Там хорошо.

Вы меня всегда упрекали в недостатке любви, но так ли это? Как я всегда мучился, что вместо настоящей любви приходится ограничиваться подачею пепельницы: А где же была та душевная откровенность, где же было то необъяснимое тёплое, что присуще настоящей любви, которое только и тепло, и прекрасно в нашей теперешней жизни. В этом неуловимом и тёплом, которое даже не говорится, а только чувствуется, заключаются все пять главнейших заповедей Господних - значит, именно, в этом и есть земное Царство Божие. При этом взаимном отношении вытекает: что человек не только не должен убивать, но не должен гневаться на ближнего; не должен никого считать ничтожным 'рака', а если поссорится с кем-либо, то должен мириться, прежде чем молиться. Не должен не только прелюбодействовать, но должен избегать наслаждения красотою женщины, должен раз избрав её, никогда не изменять ей. Не должен клясться. Должен прощать обиды и не должен ненавидеть врагов.

Как ни кажутся неисполнимыми для нас эти заветы, но в семье они, прежде всего, достижимы. Вот почему семья, везде и во всём, святее всего. И как это ни трудно достичь, лишь бы любить друг друга. Недаром 'дети любите друг друга' повторял Иоанн.

Надо выкинуть всю условность, чтобы всё вытекало из сердца, а не из холодного ума. Вот на какие мысли навело меня письмецо Ваше.

Вы и ещё пишите мне, пожалуйста, только я их не разорву, ибо они мне очень дороги. И я Вам буду писать так, чтобы вы сами читали. К работе у меня теперь большой подъём. Напишите мне в Париж.

Целую Вас, милая Мама крепко и очень люблю Вас.
Николай.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 464, 4 л.
_____________________________


29 cентября / [12 октября 1900 г. Берлин]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Недобрая, нехорошая Ладушка!
Пойми Ты только, как мне тяжело было получить Твоё письмо сейчас, после моего отправленного 27-го. Пойми же Ты, что мне больно это. Твои холодные 'очень жалко', 'сам виноват' и пр. прямо мне жгли глаза. Ну, хорошо, Ты готовишься к экзаменам - я понимаю, но всё же, написав Тебе, когда во мне всё дрожало внутри, получить такую записку - как-то жутко становится.

Неужели на Тебя уже успели так повлиять за это время? Как мне сейчас неприятно!
Весь Твой
Н.Р.

29-го Сент.
Хотел пожелать Тебе к экзаменам всего доброго, да вспомнил, что могу это сделать только мысленно, т. к. письмо придёт позже.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/164, 1 л.
**************************************************************************


ОКТЯБРЬ

ХРОНИКА
1 октября 1900 г. Париж.

Сергей Дягилев
РУССКИЕ ХУДОЖНИКИ НА ВСЕМИРНОЙ ВЫСТАВКЕ
(Письмо в редакцию)

Считаю нужным сказать несколько слов по поводу разгоревшейся полемики между И. Е. Репиным и сотрудником 'Нов. вр.' г. Сторонним.
Последнюю свою заметку г. Сторонний оканчивает дурного тона шуткой, будто бы И. Е. Репин в своём письме заявил 'богатырским голосом: "Не верьте стороннему человеку - всё врёт!"' Очень приятно, что сам г. Сторонний определил, и притом так ясно, то впечатление, которое получается при чтении его писаний.

В первой из своих заметок г. Сторонний, вероятно, только что вернувшийся из Парижа, сообщает нам, что на парижской выставке 'картина г. Врубеля повешена на видном месте, - а Рериха (его [Стороннего] протеже) поместили где-то на задворках'. Действительно, в данном случае 'сторонний человек - всё врёт', ибо на парижской выставке совсем нет ни одной картины Врубеля, и остаётся под сомнением лишь тот факт, будто 'г. Рерих помещён на задворках'.

Далее г. Сторонний рассказывает, что я 'приглашал г. Рериха к участию на выставках журнала' и что он будто бы 'не пошёл на такое приглашение'. Здесь опять не без 'вранья'. На посланное ему приглашение г. Рерих письменно ответил, что 'надеется участвовать на этой выставке и своевременно будет ждать извещения о времени её устройства'.

Затем г. Сторонний оповестил, будто бы 'Мир искусства' 'подвёл итоги и сбалансировал (!)' успехи русского отдела в Париже. И здесь опять 'сторонний человек - всё врёт'.

'Мир искусства' поместил полный список медалей и наград, полученный им из Академии художеств, и поместил его без всяких оговорок. Сделал он это совершенно обдуманно, ибо, зная отлично всю историю присуждения медалей, он считал излишним настаивать на таких вещах, как 'перебаллотировка' г. Васнецова или 'оценка' г. Рериха. Но г. Сторонний своею бестактностью вынудил проф. Репина обнаружить эти факты.

Едва ли художник Рерих поблагодарит г. Стороннего за его энергичный 'протест', из-за которого все узнали, что Малявин получил золотую медаль 42 голосами из 45, а 'многообещающий' Рерих, при баллотировке в кандидаты на бронзовую медаль, заставил подняться лишь 'три руки', из которых одна, быть может, была самого г. Репина.

Далее г. Сторонний, несмотря на разъяснения г. Репина, настаивает на комичной параллели между Васнецовым и какими-то, никому у нас не известными, Мордасевичем и Пеховским, получившими низшие отличия на выставке и, благодаря этому, попавшими в официальный список наград.
Такой приём едва ли поможет г. Стороннему дискредитировать авторитет жюри, 'добросовестность' которого так категорично засвидетельствована И. Е. Репиным, выступившем в своём письме как официальный представитель русского искусства на Всемирной выставке, сам оценщик, сам судья.

Тем, кто задаётся нелепым вопросом: 'Могут ли французы или немцы так уж безусловно решать', что у нас хорошо, что худо, - тем лучше совсем на суд этих немцев и французов и не идти, а если уже пошли, то на 'три руки' пенять нечего.

Наконец, г. Сторонний упрекает И. Е. Репина в том, что он своим письмом как бы 'пристал к журналу, где его не признают'. При чём тут отношение г. Репина к журналу, и какая связь между раздачей наград на выставке и редакцией журнала 'Мир искусства' - я понять не могу.

Очень рад за сотрудников 'Мира искусства', получивших все первые медали отдела, но особого значения я этому факту отнюдь не придаю, ибо вообще не считаю существенным присуждение каких бы то ни было наград, хотя бы и на всемирных выставках.

1-го октября 1900 г.

Россия. 1900. 3/16 октября. ? 518.
**********************************************


5 [ст.ст.] октября [1900 г.] Париж.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Hоtel Dominiri.
Rue Castiglione. Paris.

Ладушка моя хорошая.
Вчера нашёл Твои два письма. Несколько дней писать не буду, ибо при Свиньине трудно, да и Ты это время не пиши, ибо он хочет, чтобы я читал ему письма. Как с ним тяжело! Остаюсь в Париже.

Смотри, не болей. Целую Тебя крепко. Потом напишу кое-что Тебе очень приятное. Люблю Тебя ещё больше.
Н. Р.
Четверг 5 Окт.

Отдел рукописей ГТГ, 44/254, 1 л.
_____________________________


11[ст.ст.] октября [1900 г.] Париж.
ПИСЬМО Н. Рериха к Е.И. Шапошниковой

Hotel de Bourgogne.
Rue de Bourgogne.
Paris

11 Октября
6 часов вечера
Милая, родная моя, сейчас получил письмо Твоё - оно меня убило совсем. Господи, разве могу я думать о мести, об обиде - когда Ты для меня - всё. Что это с Тобою? Родная моя, не болей! Разве я Тебе писал худые письма? Разве письмо от 27 Сент. не сказало Тебе многое? Ведь только Тобою живу я!!! Что эти дни не пишу, то только потому, что и Свиньин и прочие мои спутники рвут меня на части и не дают возможности взяться за перо. Не отнимай у меня хоть остаток веры.

Когда я прочитал письмо Твоё, у меня просто голова закружилась и захолодели руки.

У нас тяжёлая участь, не дай же обстоятельствам восторжествовать! Силы и силы! Письмо об отъезде было кратко, ибо у меня опять сидел Свиньин, который чужих интересов не признаёт.

У меня теперь страшное время; надо устроить всю жизнь. Надо мастерскую, надо весь режим выстроить. За Тебя болит моё сердце. Найди силы в музыке. Разве Ты можешь допустить, чтобы я отнёсся к Тебе небрежно?

Сегодня даже не мог удержаться и хотя очень смутно, но поговорил о Тебе с Фроловым.

Бедная Ты моя! Господи, неужели Ты захвораешь? Радость моя, жизнь моя - тогда мне ничего не останется.

Если бы знали все те многие люди, что сидят около меня в настоящую минуту, о чём и кому я пишу. Все кричат и зовут меня к столу, а разве могу я в таком состоянии есть, и думать. и говорить о чём-либо.

Ради Бога, хоть коротко пиши мне.
Целую Тебя и живу Тобою.
Н.

Отдел рукописей ГТГ, 44/282, 2 л.
На почтовой бумаге со штампом Hоtel de Bourgogne. Rue de Bourgogne. Paris
____________________________________________________________________


12 Октября [н.с.] 1900 г.
ТЕЛЕГРАММА Н.К. Рериха - г-же Шапошниковой

ТЕЛЕГРАММА
Принята 12.10.1900

СПб., Лиговская, 19
Г-же Шапошниковой

Р1SМО РОSLАNО ISYESTITE SDOROVII ОТСНЕN ВЕSРОСОUS
DOUMAU О VАS = NIСОLАS

Отдел рукописей ГТГ, 44/165, 1 л.
_____________________________


12 октября (ст.ст.) [1900 г.] Париж.
ПИСЬМО Н. Рериха к Е.И. Шапошниковой

Hotel de Bourgogne.
Rue de Bourgogne.
Paris

12 Окт.
Милая моя и родная моя.
Сегодня я весь день сам не свой. Что-то с Тобою там делается? Здорова ли? Утром не удержался и послал телеграмму, ответа ещё нет. Как скверно писать самому дорогому для меня человеку на дворе отеля среди безобразного шума и грохота экипажей. В комнате же писать и того хуже, ибо даже стола порядочного нет, и хотя мы и занимаем впятером пять комнат, но они больше похожи на курятники. Самочувствие у меня неважное, голова тяжёлая, а тут Свиньин пристаёт, чтобы я его проводил до Вены, и, пожалуй, это придётся исполнить. А мне сильно не хочется. Мне до невероятия беспокойно о Тебе. Если бы я мог, вырвал бы Тебя сюда в Париж, и как бы мы зажили здесь хорошо. - Вдали от всех; нас бы никто не знал, и мы бы никого не ведали. Воображаю, что Тебе приходится переносить это время. Бедная Ты моя! Только как же это Ты допустила мысль, что я не писал Тебе, потому что не хочу.

Если бы Ты знала, сколько мне приходится переживать за это время - прямо ноги отказываются ходить, а голова мыслить. Жду, когда разъедутся мои спутники, и возьму себе мастерскую. Я жду этой минуты, но в то же время и боюсь её, ибо остаться одному в 4-х стенах при мысли, что любимому человеку где-то нехорошо - слишком тяжело. Напиши же мне хоть раз обстоятельно, страницах на 6, не меньше.

Вот меня уже опять тащут... Целую Тебя крепко и жду письма.
Милая моя, хорошая - неужели Ты меня ненавидишь? - за что?

Отдел рукописей ГТГ, 44/283, 2 л.
____________________________


13 Октября [1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Пятница. 13 Октября

Милая и родная моя,
как мне скверно от этой цыганской жизни, уже хочется покоя, хочется работы, а более всего хочется видеть и слышать Тебя. Я думал, на телеграмму будет телеграфный ответ, ан его и не было. Если Тебе мои письма необходимы, то ведь и мне Твои тоже необходимы не менее. От всех впечатлений голова стала как сундук, но несмотря на весь хлам и отрепье, навалившееся сверху, меня всё же сосёт основная мысль о Тебе, как бы Тебе за это время не изломаться, как бы не подорвать и без того шаткие нервы? Отчего это нам такая трудная дорога выпадает? На днях мне писала Беклемишева, что чем труднее дорога, тем в лучшие места она приводит, пусть бы так было!

Рано или поздно, но Ты будешь у меня в Париже, и мы поживём вдали от всех среди сильной работы. Или, быть может, Ты уже поверила всем утешениям? - это я только в шутку говорю, я знаю, какая Ты в сущности прочная и крепкая и ищешь в жизни вовсе не то, что ждут от неё миллионы прочих.

Прямо не могу писать и сосредоточиться среди разговора и шума - всё равно, если бы я стал целовать Тебя при других.

Завтра еду со Свиньиным в Мюнхен (он очень просил), довезу его и через два дня буду снова в Париже, где надеюсь найти Твоё письмо.

Миленькая, хоть мысленно поцелуй своего Майчика, для которого Ты будешь всё навсегда. Пиши подробно про здоровье и про всё прочее, когда дня два не получаю Твоих писем, мне всё становится противно. Поцелуй Ек. Вас.

Пиши: отель Bourgogne.
Н. Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/421, 2 л.
___________________________________


15 ст.ст. октября [1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Родная моя,
уже 3-й день не получаю писем Твоих и это мучает меня очень. Вчера вечером уехали Свиньин и Фролов, оба в СПб., один через Вену, другой через Берлин. (Мне удалось отделаться от поездки в Вену, ибо тратить на один проезд 320 фр. - уже слишком). Итак, дня через два я останусь совсем один (здесь ещё Жесель и Суслов) и опять поговорю с Тобою, как говорил 27-го. А если бы Ты знала, как мне хочется опять выложить подробно всё, что у меня на душе. Думаю о Тебе, а сам должен искать мастерскую, покупать печь, мебель, посуду и всякую дребедень, так что никто и не догадается, что у меня на душе.

Французы встретили меня очень радушно, уверяют, что не дадут мне скучать и пр. Словно бы я для веселья приехал. Свиньин говорил, что коли что - сейчас же будет вызывать меня в СПб. Но это ведь химеры?
Просто и не знаю, как я буду в мастерской без Тебя. Но пока Ты должна гордиться Майчиком хоть в одном отношении, ибо, несмотря на многое (благодаря моим спутникам), я вполне корректен с женщинами - это уже не химера). Пусть будет это нехимера I.
II нехимера надеюсь будет моя усиленная работа, а там придёт и III какая-нибудь нехимера.

Сейчас еду с Французом искать мастерскую.
Миленькая, когда же, наконец, будет у меня Твоя карточка? Мне без неё трудно.

Как же здоровье Твоё? Как силы? Не давай обстоятельствам торжествовать над собою - это будет постыдно. Поцелуй Ек. Вас. и, ради Господа, пиши.

Твой Н. Р.
15 Окт. с/c

ОР ГТГ, ф. 44/405, 2 л.
____________________



[17] / 29 Октября (нов. ст.) [1900 г. Париж].
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Родная моя Ладушка,
пишу Тебе вконец простуженный - страшный насморк и горло немного болит.

Что это от Тебя ни слуху, ни духу? Мне это ужасно беспокойно.

Каждый день масса новых лиц и имён. Сейчас надо ехать с визитом к Харламову (Пред. здешнего русского худож. клуба). Только что познакомился с двумя крупными художественными комиссионерами - это знакомство пригодится в будущем. Мне большие услуги в смысле художественного знакомства делает Морриес - наш, из Общества Поощрения.

Вчера нам устроил обед здешний архитектор Правительственных Сооружений. Завтра ещё предстоит обед, на котором меня познакомят с Яковлевым из России. Словом, если мои русские приятели не подложат мне свиньи, здесь можно занять известное положение.

Теперь надо искать мастерскую. Можно найти на 1200-1300 фр. недурную.
Встретился с одним русским семейством, которое поселилось здесь навсегда, чтобы учиться пению - приняли меня ужасно тепло, ибо у нас хорошие общие знакомые.

Пиши, миленькая. Если бы только Ты здесь была, то-то бы было хорошо.
_________________________
29 Октября н/c.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/427, 2 л.
_______________________________



[Октябрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Е.И. Шапошниковой

Среда
(Пиши на письме и день, а то по числу мне трудно сообразить)

Дорогая моя Ладушка, с болью прочёл я письмо Твоё - что-то неладное творится с Тобою. Зачем Тебе все эти выезды, все эти гулянья и прочее - разве в них Ты должна искать себя? Ты говоришь, что всё это не отразится на музыке; неправда, оно должно, непременно должно отразиться; должно отразиться, может быть, даже невидимо для себя. Все эти выезды со всею их пошлостью, разве могут они способствовать обострению чувства в смысле понимания музыки? Насколько хороши для этого театры и концерты, настолько непригодны вечера и балы. Нового-то кругом много, но что Ты называешь новым и где его искать собираешься - мне неясно.

Если Ты временно думаешь заслонить недостижимую жизнь другою жизнью, то помни, что не следует за неимением скамейки непременно садиться на помойную яму. Миленькая, не погуби способностей своих, ведь чутьё развивается в нас только до известного времени, а потом оно грубеет; дорогая, не пропускай этого времени - оно так недолго, оно пролетит так быстро, и если за это время в Тебе не вырастет чего-либо крепкого и здорового, то тогда останется один хмельной перегар и горечь - ничем не поправимая. Дальше от больших компаний! глубже в себя! - если хочешь сделать что-либо достойное. Быть художником, вести за собою публику, чувствовать, что каждой нотой своей можешь дать и смех или слёзы - это ли не удовлетворение?

Ты говоришь, достаточно одного письма в неделю. Так относиться к переписке я не могу, я могу писать тогда, когда мне хочется Тебя повидать и с Тобою поговорить. Как часто это может быть - я не знаю. Разве интересна для нас описательная часть письма - нам важна та частица дорогой и близкой души, которая засветилась на этих листках.

Когда прочёл я письмо Твоё - добрых полчаса ходил из угла в угол; во мне толпились какие-то неясные обрывки мыслей, и на сердце стало тяжело просто невыносимо - ибо с Тобою творится что-то неподходящее Тебе.
Что же касается до прописных сентенций Твоих родных и знакомых, то они меня мало трогают, ибо цыплят по осени считают, а я отнюдь не считаю, чтобы моя осень наступила или даже приближалась. Лишь бы я сам знал, что я делаю, а там хоть бы не только тряпкой, а даже и много хуже прозывали - это до меня не касается. И до Тебя касаться тоже не должно - неужели каждому факту, только и есть одно объяснение, - ведь это путь близоруких людей, которые глубже поверхности заглянуть не могут. Какая у нас - русских - скверная манера ни во что ставить человеческую личность и раскусывать её, словно она орех. Ведь послушаешь людские речи, так выйдет: надевай камень на шею и умирай - ан нет, не умрём, а будем сражаться!

Вчера был со мной курьёзный случай. Сочинил я эскиз 'Мёртвый царь' - когда скифы возят перед похоронами тело царя по городам его. Вечером же был у знакомых и втянули меня в столоверчение, в которое, как я, помнишь, говорил Тебе, вовсе не верю. Можешь представить себе моё изумление, когда стол на мой вопрос 'который из моих сюжетов лучший?' выстукивает: 'скифы мёртвого человека хоронят'. Никто из присутствующих не мог знать этого сюжета, ибо я сочинил его в тот же день и никому ещё не рассказывал. Вот-то чудеса! А всё-таки в столы ещё не верю, надо ещё как-нибудь испытать.

Сегодня начал работу. Начал картину из свайных построек и нашёл натурщика старика итальянца (который на всё только и говорит si, si, signoге) и натурщицу для рисунка. Через месяц, вероятно, поступлю в мастерскую. А всё-таки как одному скучно - Ты и представить не можешь. Сердце так иногда заноет, что поневоле рванёшься на улицу и бегаешь там без цели.
Приходится напрягать весь рассудок, чтобы водворить себя на место.
Добрую Екатерину Васильевну поцелуй крепко; жду время, когда смогу достойно отблагодарить её за её доброе отношение. Неужели она во мне ещё не разочаровалась? Ведь я причинил ей столько боли. Как сложно может, однако, складываться жизнь! Ладушка, милая, родная, не потеряй себя, береги свою хорошую натуру и работай - в ней только счастье. Пиши. Целую крепко. Тв. Мис...

Зачем, Ладушка, я не увёз Тебя с собою из Питера. Так бы вот взять, да и увезти - хоть насильно. Разве приехать мне за Тобою? Знаешь, миленькая, я не шучу. Будем, Голубчик, здесь вместе учиться, иначе и я здесь погибаю, да и у Тебя ученье, вероятно, всё-таки тормозится. Здесь же прожить можно.
2000, которые мне даёт мамаша, - она не отнимет обратно - все её застыдят. Ещё 1000 р. в год мне дадут. Если Ты можешь иметь 1000 р., да я шутя заработаю рублей 500 (между делом), то всё это составит 4600 р., т.е. 12.100 фр.
Теперь посмотри на следующий правдоподобный бюджет.

Квартира
(маст. 2 комн. ванна) 1 600
Прислуга :::::...300
Еда :::::::..4 350
Одежа и прачка :::950
За ученье :::::1 350
Освещенье, отопл. :...550
Извощики :::::.720
Книги, ноты ::::.300
Мелкие вещи ::::180
--------------------------------------
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .10.300

при наличных, если даже ничего не
заработаю ::::::.10.600

Всем святым для Тебя умоляю - мою хорошую Ладушку - рискни. Ведь эти цифры уже не химерные. Как мы заживём-то! И больше Твой Майчик никогда не будет трусом. Какой я был осёл, оставляя Тебя в Петербурге. Я должен был бы сидеть у Тебя, не уходить от дверей, пока Ты не согласилась бы. А я на Твой первый отказ замолчал - заделикатничал. - Экий болван, право, а ещё 26-й год живу. К весне вы ведь собирались приехать в Париж; миленькая, останься тогда со мною, здесь и обвенчаемся. Но до весны ждать-то далеко и трудно ждать.

Ладушка, прости Твоего скверного Майчика! Не разлюби его! Просто вот не найду слов, как написать. То, что я сделал, мне не по душе - надо было Тебя везти. А потом, когда-нибудь вернёмся в Россию с запасом знаний и опыта и устроим и там свою жизнь лучше. Какая у нас работа-то будет! - Скорая да спорая.

Получив эту записку, ответь мне немедленно, поговори с Ек. Вас.
Я не могу быть без Тебя.
Целую Тебя крепко, крепко
Н.
Мои знакомые здешние (которые нам будут очень полезны во всех отношениях), оказывается, хорошо знают Ек[атерину] Вас[ильевну], ибо Лосская (рожд. Голстунская) подруга Ек. Вас. по Институту.

Четверг.
Княгиня знает Итальянца Маркиза Рива - певца и аккомпаниатора.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/169, 5 л.
_______________________________


[Октябрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Пятница (пиши на письме не число, а лучше день).
Ладушка, радость моя. Жизнь моя. Если бы Ты знала, как каждое утро впивался я глазами в консьержу, приходившую за платьем, - не белеет ли в её руках белый или синий клочок бумаги, прилетевший издалека от единственного, дорогого человека. И ничего эти 2 дня не белело, и сокрушённо спрашивал я: 'Нет писем?', а консьержа со спокойной улыбкой отвечает: 'Да ведь Вы и то часто и много получаете'. Много! да
разве это то, что нужно; разве это те письма, чем я живу. Сейчас сижу и сочиняю эскиз - время завтракать; приходит консьержа с завтраком и подаёт милый синий конверт. Конечно, завтрак и эскиз к чёрту! - и читаю. Прочитал, нахлынуло на меня что-то неизвестное, налетели нестройные мысли, и я зарыдал - форменно зарыдал (хорошо что ещё никого не было). Сейчас пишу и еле удерживаю слёзы и всё моё существо безумно кричит: люблю, люблю, больше себя люблю!

Милая моя, хорошая, дорогая; я чувствую, что Ты сердцем чутким своим поняла, что многое бывшее со мной последнее время больное, выжатое непосильными тяжестями, но по существу я не такой, - я прежний, которого Ты начала любить.

Ты спрашиваешь, стоит ли присылать мне фотографию? И на этот вопрос у меня два объяснения. Одно хорошее, другое очень больное. Первое - это Твоя надежда на скорое свидание, а второе, что вообще стоит ли мне посылать фотографии - что, мол, есть и лучшие места для их помещения. Ведь не второе? Нет? Ты спрашиваешь, стоит ли посылать: и этот вопрос напоминает мне другой, а именно, если бы в пустыне один человек умирал от жажды, а другой сказал бы ему: 'у меня сейчас будет вода, да только стоит ли напоить Тебя?' Ведь Ты же знаешь, что Твои карточки будут для меня талисманом (таким же, как и первая Твоя записка в Берлин), ведь Ты же знаешь, что целуя их и утром и вечером, поставлю их во всех углах моей комнаты, чтобы мне отовсюду видеть мою дорогую, мою радость - Ладу.

А ещё спрашиваешь! Как не стыдно. Ведь Ты - всё, что привязывает меня к жизни. Прости милая, но я вижу, что люблю Тебя даже больше искусства.
Одна строчка меня очень порадовала в письме Твоём, что моё письмо было очевидно Тебе приятно. Скажи, когда сидела Ты одна на балу, о чём думала Ты? О Майчике хоть немного да думала. И ещё, может быть, думала: 'Неужели всё, о чём мы так много говорили и так горячо толковали; неужели всё это пустые звуки; неужели жизнь вот это, что меня теперь окружает?' Вот такие мысли должны были быть у Тебя, когда Тебе сказали, что у счастливых людей таких глаз не бывает.

Я не верю, чтобы это были пустые звуки. Это ли не задача жизни, доказать (несмотря ни на что), что жизнь именно в этих пустых звуках и что земля стоит именно этими пустыми звуками, а не беззвучною, установившеюся жизнью нашего Общества. Выйди, милая, из этих рамок! Ты уже получила моё вчерашнее письмо; приказывай, как мне сделать. Если крикнешь: приезжай, то через 8 дней буду в Питере (5 дней письмо идёт, 3 дня на дорогу), но приеду лишь с тем, чтобы назвать Тебя моею и ехать опять сюда.

Мне хочется, чтобы Твоя музыка развернулась именно здесь. Или приказывай, и я немедленно займусь устройством квартиры и всего прочего и буду ждать. Пусть называют сумасшедшими, пусть клеймят, как угодно, но в наших руках искусство, а в нём всякие слова бессильны. Я твёрдо верю, что кому дан талант, с того это в следующих существованиях и спросится. Ведь Ты и сама недовольна теперешней жизнью своей. Когда-нибудь будем и мы в Питере иметь свою жизнь, но она будет иметь для нас иной смысл.

Какая у меня больная любовь к Тебе теперь. Достаточно сказать, что без слёз не могу видеть писем Твоих. Да, любовь - страшное чувство. Всё-таки я до последнего времени как-то стыдился её, а теперь готов кричать: 'Люблю, и не считаю это позорным'. Ладушка, слышишь ли? Чувствуешь ли? - молчат стены, бежит по-прежнему шумная жизнь за окном, и кричу я куда-то, словно в бездонное пространство. Нельзя писать через неделю. Через неделю я могу извещать, напр., своих, что, мол, на Шипке - всё спокойно и по несчастью я ещё не умер, но наши весточки совсем иные - тут посылаешь часть души. Ой, как мучаюсь я! - пожалей милая. Всё кругом меня колеблется; разочарования в людях следуют одни за другими; сумбур и гадость жизни преследуют по пятам, остаётся лишь Ты да искусство. Ещё недавно я бы сказал наоборот, но теперь вижу, что от Тебя всё зависит.

Посмотри, разве не видишь перед собой дружной работы, понимания друг друга и борьбы, а затем подготовление новых борцов и работников. Разве тот центр, о котором мы говорили, разве он в балах и на вечерах.
Крамской писал: 'Вперёд, вперёд без оглядки!' Ну же, вперёд, моя хорошая, моя светлая Лада!

Как обидно, что письмо должно идти 5 дней, значит, ответ не раньше, как через 9-10 дней.

Поцелуй Екат. Вас. Буду работать и ждать. Ждать и работать. С самого утра у меня какое то смутное ожидание - хоть начинай либо пить, либо опий курить.
Целую Тебя крепко, крепко.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/174, 4 л.
________________________________


[Октябрь 1900 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Rue [du] Faubourg St. Honore. 235.

Радость моя Ладушка,
наконец-то могу написать Тебе более или менее спокойно. Сегодня получил Твоё карандашное письмо и, хотя и немного, мог прочитать в нём, но всё же немного успокоился - если болезнь Твоя не хуже.
Сегодня в первый раз буду спать в мастерской моей. Представь себе следующую картину: довольно большая комната (10-7 1/2 шагов) с огромным окном. Простая постель, умывальник, маленькая лампочка освещает небольшой круг - потолок и стены убежали в темноту, за простым белым столом сидит Твой Майчик и пишет письмо своей Ладушке. На улице кипит шумная жизнь, а в комнате тихо, только щёлкает уголь в железной печурке - тихо кругом Твоего Майчика, словно в тюрьме - голые стены и маленькая дверь тоже походят на тюрьму, - скучно Твоему Майчику.

Миленькая моя, да ведь измучился я за это время, всё думал о Твоём нездоровье. Даже смешно, - покупал всякие прозаичные вещи вроде кувшина, мыла, лампы и прочего, а думал всё о Тебе. Теперь купил lilas blan[c], надушился и словно бы Тебя около почувствовал. И кажется мне - вот-вот откроется дверка и войдёшь Ты, а я схвачу Тебя, крепко, крепко, понесу и посажу рядом с собою; буду целовать Тебя - мою хорошую, которая верит мне - это я чувствую по тону письма Твоего. Я боюсь, не чувственность ли это - что мне до такой степени хочется целовать и ласкать Тебя. А Тебе тоже хочется? Хорошо ли это? Чувствуешь ли, что [далее 1, 5 строки зачёркнуты]. Чувствуешь это?

Не давай, миленькая, обстоятельствам властвовать над собою. Что же делать, если нам выпала линия тяжёлая - тем прочнее будет, если мы пройдём именно этой тяжёлой дорогою и всё же добьёмся цели. Если же покорно склоним голову и вольёмся в русло общего потока, то никто не станет собирать капли души нашей, чтобы делать из них целебные воды, а будут их лить в ушаты и мыть ими чужое грязное бельё. Нет, лучше пройти какие угодно подземные ущелья и вынырнуть полезным и здоровым источником, нежели литься широким руслом и служить для поливки улиц. Чем больше смотрю на результаты труда человеческого, тем яснее мне ничтожность окружающих обстоятельств. Только труд, сознательная работа живёт надо всеми; её ничем не разрушишь, ничем не прикроешь; преходящи личности, а работа живёт.

Слышу я, что обругали меня здорово Репин и Дягилев - ну что ж, пускай! Это лишь сердит меня, но ничуть не обескураживает, и знаю я, что коли только хватит здоровья, то рано или поздно, а придётся им замолчать.

Кстати, не слыхали, какое впечатление производит эта история в обществе. Как идёт музыка? За это время я здорово тут прожился - уже просил о присылке денег, не знаю, пришлют ли.

Мне попалась славная консьержа, такая милая старушка.
Нашлись одни знакомые (я уже, кажется, писал Тебе) Лосские, которые приняли меня очень хорошо и уже угощали пеньем, а в воскресенье идём в концерт Колонна, посвящённый Сен-Сансу.

Миленькая, не забывай и пиши мне да пиши подробнее, неужели я не заслужил за месяц ни одного письма на 6 стран.

Ек[атерину] Вас[ильевну] целую.
Н.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/420, 3 л.

************************************************