Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ Н.К. РЕРИХА

Том. 2. 1893 - 1895 гг.

******************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

1893 г.
ДЕТСКАЯ СКАЗКА (1893 г.) (см. также 1900 г. "Вера в себя")
ДУМКА (Вот туда постоянно манит.) (29 апреля 1893 г.)
1. ОТ СТАНЦИИ ДО ГОРОДИЩА. 2. ПИСЬМО. (2 рассказа [1893 г.])

1894 г.
'Нешто вы, барин, хотите ..." (Стихи) (24 апреля 1894 г.)

1895 г.
"Июля тридцать перваго.." (Грамота [1895 г.] ОР ГТГ, ф. 44/1336, 2 л)
ИЗ БЫЛОГО [Помещица] (11 июня 1895 г.)
ТУЗЕМЕЦ АРХЕОЛОГ (21 июня 1895 г.)
****************************************************************************

1893 г.

ДЕТСКАЯ СКАЗКА

В очень известном и большом городе жил старый царь, вдовец. У царя была дочь, невеста. Царевна далеко славилась и лицом и умом, и потому многие весьма хорошие люди желали сосватать её. Среди этих женихов были и князья, воеводы, и гости торговые, и ловкие проходимцы, которые всегда толкаются в знатных домах и выискивают, чем бы услужить; были разные люди. Царевна назначила день, когда могут прийти к ней женихи и сказать громко при ней и при всех, что каждый надеется предоставить своей жене; царевна была мудрая. Женихи очень ожидали этого дня, и каждый считал себя лучше всех других. Один перед другим хвалились женихи: кто именитым родом за тридевять поколений, кто богатством, но один из них ничем не хвалился, и никто не знал, откуда пришёл он. Он хорошо умел складывать песни; песни его напоминали всем им молодые, лучшие годы, при этом он говорил красиво, и его любили слушать, даже забывая спросить, кто этот певец. И хотя он не был князем, но все женихи обращались с ним, как с равным.

В назначенный день все женихи оделись получше и собрались в палату, к царю. Согласно обычаю, женихи поклонились царю и царевне. Никого не пустил вперёд князь древнего рода, за ним слуги несли тяжёлую, красную книгу.
Князь говорил:
- Царевна, мой род очень знатен. В этой книге вписано более ста поколений. .. - И князь очень долго читал в своей книге, а под конец сказал: - И в эту книгу впишу жену мою! Будет она ходить по палатам моим, а кругом будут образы предков весьма знаменитых.

- Царевна, - говорил именитый воевода, - окрест громко и страшно имя моё. Спокойна будет жизнь жене моей, и поклонятся ей люди - им грозно имя моё.

- Царевна, - говорил залитый сокровищами заморский торговый гость, - жемчугом засыплю жену мою; пойдёт она по изумрудному полю и в сладком покое уснёт на золотом ложе.

Так говорили женихи, но певец молчал, и все посмотрели на него.

- Что же ты принесёшь жене своей? - спросил певца царь.
- Веру в себя, - ответил певец.

Улыбнувшись, переглянулись женихи, изумлённо вскинул глазами старый царь, а царевна спросила:
- Скажи, как понять твою веру в себя?

Певец отвечал:
- Царевна! Ты красива, и много я слышал об уме твоём, но где же дела твои? Нет их, ибо нет в тебе веры в себя. Выходи, царевна, замуж за князя древнего рода и каждый день читай в его алой книге имя своё и верь в алую книгу! Выходи же, царевна, замуж за именитого гостя торгового, засыпь палаты свои сверкающим золотом и верь в это золото! В покое спи на золотом ложе и верь в этот покой! Покоем, золотом, алыми книгами закрывайся, царевна, от самой себя! Моего имени нет в алой книге, не мог я засыпать эту палату золотом, и куда иду я - там не читают алой книги и золото там не ценно. И не знаю, куда иду я, и не знаю, где путь мой, и не знаю, куда приду я, и нет мне границ, ибо я верю в себя!..

- Обожди, - прервал певца царь, - но имеешь ли ты право верить в
себя?

Певец же ничего не ответил и запел весёлую песню; улыбнулся ей царь, радостно слушала её царевна, и лица всех стали ясными. Тогда певец запел грустную песнь; и примолкла палата, и на глазах царевны были слёзы. Замолчал певец и сказал сказку; не о властном искусстве говорил он, как шли в жизнь разные люди и пришлось им возвращаться назад, и кому было легко, а кому тяжко.

И молчали все, и царь голову опустил.
- Я верю в себя, - сказал певец, и никто не смеялся над ним. - Я верю в себя, - продолжал он, - и эта вера ведёт меня вперёд; и ничто не лежит на пути моём. Будет ли у меня золото, впишут ли имя моё в алых книгах, но поверю я не золоту и не книге, а лишь самому себе, и с этой верой умру я, и смерть мне будет легка.

- Но ты оторвёшься от мира. Люди не простят тебе. Веря лишь в себя, одиноко пойдёшь ты, и холодно будет идти тебе, ибо кто не за нас - тот против нас, - сурово сказал царь.

Но певец не ответил и снова запел песню. Пел он о ярком восходе; пел, как природа верит в себя и как он любит природу и живёт ею. И разгладились брови царя, и улыбнулась царевна, и сказал певец:

- Вижу я - не сочтут за врага меня люди и не оторвусь я от мира, ибо пою я, а песня живёт в мире, и мир живёт песней; без песни не будет мира. Меня сочли бы врагом, если бы я уничтожил что-либо, но на земле ничто не подлежит уничтожению, и я создаю и не трогаю оплотов людских. Царь, человек, уместивший любовь ко всей природе, не найдёт разве в себе любви - к человеку? Возлюбивший природу не отломит без нужды ветки куста, и человека ли сметёт он с пути?

И кивнула головой царевна, а царь сказал:
- Не в себя веришь ты, а в песню свою.

Певец же ответил:
- Песня лишь часть меня; если поверю я в песню мою больше, чем в самого себя, тем разрушу я силу мою и не буду спокойно петь мои песни, и не будут, как теперь, слушать их люди, ибо тогда я буду петь для них, а не для себя. Всё я делаю лишь для себя, а живу для людей. Я пою для себя, и пока буду петь для себя, дотоле будут слушать меня. Я верю в себя в песне моей; в песне моей - всё для меня, песню же я пою для всех! В песне люблю лишь себя одного, песней же я всех люблю! Весь для всех, всё для меня - всё в одной песне. И я верю в себя и хочу смотреть на любовь. И как пою я лишь для себя, а песнью моей живлю всех, - так пусть будет вовеки. Поведу жену в далёкий путь. Пусть она верит в себя и верой этой даёт счастье многим!

- Хочу веры в себя; хочу идти далеко; хочу с высокой горы смотреть на восход!.. - сказала царевна.

И дивились все.
И шумел за окном ветер, и гнул деревья, и гнал на сухую землю дожденосные тучи - он верил в себя.
1893 г.

Н.К. Рерих. Собрание сочинений. Книга первая. Изд. Сытина. 1914 г.
____________________________________________________________


ВОТ ТУДА ПОСТОЯННО МАНИТ

1. Не хотел бы я жить средь пыли городской,
Тут всегда до меня доходит
Вечный ропот тревоги людской,
И заботы с собой приносит.

2. Но туда, где луч солнца в зелёных полях
Полудённой порою скользит
Где гигант, старый лес, смотрит в лоно небес -
Вот туда постоянно манит.

3. Там в чаще вековой, на цветущих кустах
Заливается пташка, поёт.
Там родная река вся в густых тростниках
Свои быстрые волны несёт.

4. Ни заботы, ни горя, ни плача там нет.
Зависть, месть и корысть - далеко.
Глубже тянет в себя там волну ветерка,
И всегда на душе там легко.

5. Пусть же там мой курган - снеговой ураган
Белым саваном весь обовьёт.
И на место плиты, полевые цветы
На могилу весна пусть пришлёт.

6. Там мне лучше лежать средь равнины родной
Не под тяжкой плитой - под землёю сырой
Там не слышно людей, ширь и ви: кругом
Мир, любовь и согласье там видны на всём.

29 Апреля 1893 года
ХХХ. Думка

Завтра 1 Мая Русский экзамен
ОР ГТГ, ф. 44/38. Л. 11.
___________________


1. ОТ СТАНЦИИ ДО ГОРОДИЩА

Грязной полосой протянулась дорога среди озимых полей. Вымытые дождём озимые ярко зеленеют. Уже другой день как свинцовые тучи скрылись с неба, прорвал их ветер и по клочьям унёс с горизонта. После серых туч ещё привлекательнее синее небо. Ещё сильнее оттеняют лазурь, белые причудливые облачка, будто лёгкой сетью захватившие одну сторону небосклона. Дорогу сильно размыло. Как озёра стоят бесконечные лужи. Мелкие брызги фонтаном бьют из-под копыт лошадей и покрывают тарантас сплошным слоем жёлтой липкой грязи. Но зачем смотреть на грязь, когда кругом столько весёлого, прекрасного. Вон за полями зубчатой стеной протянулся лес; всё туманней, синей уходит он вдаль, превращаясь в серую полоску.

Тарантас спускается с пригорка; в стороне сереет деревушка. Все хорошо знакомые места. Направо уже начались ольховые кустарники; за ними тёмная полоса пашни; за пашней опять что-то зеленеет - должно быть клевер: Лошади скользят, тарантас кренится, но не замечает этого Алексей, только вдаль глядит; там впереди еловая роща виднеется; из-за неё торчат белые башенки дома; всё разрастаются деревья - скоро ветки совсем закроют дом. Даже краска бросилась в лицо, когда Алексей увидел эти башенки. Бурной волной нахлынули в голову воспоминания: Не усидеть в тарантасе.

Свежий ветерок приятно ласкает его; солнце ярко блестит, где-то над головой заливается жаворонок. Весело кругом. Засмотрелся Алексей на солнце, на переливы теней на небе, на стволы берёз, окрашенные розовым цветом.

Вдруг он почувствовал на себе жгучий взгляд : обернулся - Нина ,как и прежде, сидела около сосны. Но что это с ней сделалось? Ярким заревом залила кровь лицо; глаза широко раскрытые, точно приковались к Алексею; ноздри расширились; губы немного открылись. Грудь дышала учащённо. Алексея точно обожгло, что-то захватило грудь, кровь прилила к голове, он почувствовал как краска разливается по лбу и щекам. Глаза их встретились. Даже дрожь пробежала по жилам Алексея. Он уж было рванулся к ней, положил руку на плечо, но всё же сознание не окончательно покинуло его, так что он мог ещё твёрдо сказать: 'Уж солнце взошло, Нина, пора домой, пойдём'.

Разве этих слов ожидала она в эту минуту? Эти слова заставили её вздрогнуть; а кровь отлить от головы, оставляя на лице мертвенную бледность. Опустив низко голову встала она и покорно пошла за Алексеем. Краска то набегала, то сбегала с лица и, наконец, на лице остались красные пятна - следы нервного возбуждения. Алексей не мог собраться с мыслями, что-то новое бушевало в его голове и боролось с его прежними взглядами и убеждениями.

Мысли разорвались и, как обрывки туч после грозы, носились в голове. Но сердце было полно радости, что нашлось довольно силы овладеть собою и спокойно позвать домой.

Ни единым словом не перемолвились они вплоть до дому, и даже вошли с разных крылец. Она всё время не подымала глаз, точно виноватая. В доме господа ещё спали. Прислуга убирала комнаты.

2. ПИСЬМО

Опять Влас привёз письмо Алексею со станции. На этот раз уж никто не просил его читать вслух. Письмо было короче первого. Товарищ удивлялся почему Алексей не пишет ему долго, и объясняет это тем, что 'должно быть, весело тебе там, что меня позабыл. Очень рад коли весело, а всё ж не мешало бы хоть строчку написать, ведь знаешь, что у меня кроме тебя никого нет, с кем бы душу отвести. Первое моё письмо было радостно, - уж такое хорошее настроение было у меня тогда, не то теперь. Жизнь-то по прежнему, казалось, здоров, и жить - 'тепло и не дует', чего же ещё по общим требованиям надо, а тут один случай просто в уныние меня поверг. Кажется пустяки - другой бы и внимания не обратил, мимо ушей пропустил, а тут - не выбить из головы да и только. Случай самый обыкновенный - свадьба старика чуть не с ребёнком. Что смешно? Он, конечно, доволен судьбою, даже и она довольна; не доволен один я. Я - человек совершенно посторонний, ни его, ни её почти и не видавший. Горько становится, как посмотреть на отношения между мужчинами и женщинами. Если тебе не скучно будет, прочитай мои воззрения по этому вопросу. Это время я думал, приводил в порядок мои взгляды и вот какое убеждение у меня составилось.

Существуют два рода отношений между мужчинами - отношения свободные и несвободные. Лучше всего было бы, если бы были возможны отношения, как я их называю желательные, т.е. такие, чтобы мужчина видел в женщине совершенно ему равное творение Божие, и даже чтобы отдельные названия мужчины и женщины по возможности <заменялись> одним словом 'люди'. А брак только необходимое таинство. Но таких отношений не <существует, и мечтать> о них - ни к чему не приведёт.

Теперь о свободных отношениях нечего говорить, они представляют отрадное явление. Конечно, я под словом отношения, подразумеваю не случайный вопрос, а сношения более продолжительные, и также тут я говорю не про отношения мужа и жены, а про отношения лишь между собою не родственных.

Господа, он может ещё говорить, что есть хорошие женщины. Нет их хороших! Подальше от них, подальше! Он говорит, что совсем не разделяет мнение Толстого, видно ещё не видел жизни настоящей, да и женщин не видал, не знает. Нет, я разделяю мнение Толстого. Скорей вон отсюда! О Нине больше ни слова, ни мысли. Карточка её, письма, что так бережно хранились у меня до сегодня. Вот, их, в огонь! Слеп я был до сих пор. Не замечал этого. Это, наверно, всегда было. Ну а если не всегда? Если это случайно? Если случайные факты моё воспалённое воображение связывало и из них создало эту историю? Если это всё бред, фантазия? Нет, нет - это не бред! Я под какими-то чарами находился. Глаза завязаны были. Прозрел я теперь.

Вон отсюда. А что, если это всё не так? Кончено, по-другому не может быть. Вот она наука на опыте. Боже, чего она мне стоила! Где мои взгляды, убеждения? Господи, ты свидетель, что ни одного дурного помысла во мне не было. Я старался хорошо на жизнь смотреть. И вдруг!.... Помоги мне, Господи. Сил во мне не хватает! Что мне делать! Прощай жизнь, что теперь начнётся, не знаю, жизнь ли это? Впереди темно: Господи Боже мой:. за что, за что?

ОР ГТГ, ф. 44/64, 2 л.
Рукопись Н.К. Рериха 'От станции до Городища' (Без даты) [1893 г.]
__________________________________________________________


1894 г.

СТИХИ

* * *
: 'Нешто вы, барин, хотите кости покою лишать!
Только что нам за дело. Сопки заутро копать
Хочет, вишь, барин. Слышь, Нюшка, ты поскорей побежишь
Завтра кто с ломом, с лопатой или чтоб
Весь сход повестить'.

Утром гурьбою весёлой к реке потянулся народ.
Всё веселится. Щебечут птицы. Высоко плывёт
Ястреб в лазури. Турлычет в мшаге журавль молодой.
За рекою все мхи лишь покрытые тощей сосёнкой кривой

Или берёзкой карельскою: Дальше - там лес вековой,
Словно прозрачною дымкой закрылся он синевой.
Сумрачен, грозен бормочет. Прочь! Стороной проходи
Знаю! Ты враг мой - погубишь: Лишь тебя в чащу пусти.

Вот и курган. Горделиво он над рекой возвышается.
Время щадило его: ну так люди стереть собираются.
Всё, чем веками природа холмик печальный убрала.
Всё беспощадно лопата по сторонам раскидала.

Мох, что могильные камни зеленью свежей покрыл,
Землянику и кашку; годами всё, что росло истребил,
Погубил: И к чему? Но не время об этом теперь говорить.
Уж глубоко разрыли: Тут будем скоро кости теперь находить.

'Барин! ось глянь-ка! Медяшка! Парень весёлый сказал.
Это серьга была, взял я, холод в груди пробежал.
Чьею была ты? Веками мирно лежала в земле,
Да судьба не судила в покое лежать и попала ко мне.

Вынули череп. Осклабясь, он на меня посмотрел.
Может быть тайну какую? Может поведать хотел.
Что ходили в минувшее время любоваться его красотой
Иль просил, чтоб рукою жестокой не тревожил его я покой

Может быть: Эх, я не понял, что он пытался сказать
Вспомнилось только, что скоро буду и я так лежать.
Лишь когда и какая лопата на меня накидает земли
Кто ж разроет её и кто вынет пожелтевшие кости мои.

29 / IV СПб.
(93 - 94)

ОР ГТГ, ф. 44/53, л. 11

***********************************************************************

1895 г.

ГРАМОТЫ

* * *
Июля тридцать перваго
Поехал я на станцию
За письмами с сумой.
Я письма добыл счастливо,
В обитель возвращаюся
Помахиваю прутиком,
Лошадка <трюх> да <трюх>.
Тут камни подвернулися,
Упал мой конь и я за ним -
В растяжку мы лежим.
Ну, встал я, пообчистился,
На лошадь влез, и Господу
Запел скорей хвалу.
Привёз я вашу грамоту
Во двор вашей обители
И старицам отдал.
Собралась живо братия,
Святыя спор натеяли
Кому письмо читать.
Такая брань поднялася,
Что шавки все залаяли,
Заржали даже лошади -
И боже упаси!
(У нас вот так случается
Почти всегда как новое
Увидят что-нибудь)
Мастридия толкается,
Керкидия ругается,
А Голиндуха матушка
Щипнула Сосинатрию,
Самой чтоб ближе стать.
Монахини тягаются,
Все лезут разом к грамоте -
Того гляди порвут.
Благословите грешному, -
Сказал я тут игуменье,
-Вам грамоту прочесть.
Игуменья схватилася
-Читай да с расстановкою
Понять чтоб да сложить.
А Голиндуха, старица,
Чтоб слышать - даже вынула
И вату из ушей.
Вдруг, стой!...
Мастридия вся вспыхнула, -
Как? Как прочёл ты?
Гнусное? Моё писанье гнусное?
Ах он... Словцо такое молвила
Сказать бы? Не могу...
Конечно и в монашестве
Иной раз попадаются
Слова довольно крепкие.
Старушки всполошилися,
Одна как будто всхлипнула,
А Петка мать Игуменья
Икнула про себя.
Кой-как прочли мы грамоту,
Мастридия мешала всё, -
Как ей почтенной старице,
И вдруг возницей быть.
Окончив, вновь поспорили,
Сказали хором старицы, -
Ну, поезжай Мастридия,
Ты написала так.
Да что ж одной,
Пусть едет тоже,
Письмо кто сочинил.
Мать Петка страсть окрысилась, -
Ишь сладкая! Игуменье
На козлах чтоб сидеть?
Я вижу, долог спор у них,
Стоять меж них соскучился,
Всё потихоньку пятился,
Пошёл в избу поесть.
Итак, мы ждём вас, батюшка,
На станцию мы выедем
С Мастридией вдвоём.

Останусь со смирением,
К вам полный уважения
Почтарь Фарелькарасинской
Обители святой.

[Июль 1895 г.]

ОР ГТГ, ф. 44/1336, 2 л.
___________________________________


ИЗ БЫЛОГО
[Помещица]

Несколько лет тому назад довелось мне быть на N-ском сельском кладбище. Пожалуй редко найдётся человек, кто бы не любил бродить промеж обросших мхом крестов и зелёных от времени плит. Чем старее кладбище, тем с большим удовольствием вглядываешься в этих молчаливых свидетелей минувшего, даже не нашедшего места среди местных летописей. Невольно останавливаешься перед вросшим в землю грубо вытесанным из камня крестом с какими[-то] полуистёртыми заметками; что там хотели начертать? Чью это память хотела запечатлеть близкая рука? А крест угрюмо похилился над могилой, сосредоточенно уставился в землю - бережёт, сторожит кого ему поручили. Или из-под корня высунется словно обглоданный угол плиты - ни подписи, ни метки на ней - медленно засасывает земля её в свои недра, а плита, словно утопающий, судорожно рвётся наверх - напомнить о своём присутствии.

N-ское кладбище очень старое; по словам предания, оно ведёт своё начало со времени Петра I, после одной из битв со Шведами, поставившего тут собственноручно крест; так что с невольным трепетом ходил я по месту, приютившему столько поколений. Иногда между могильными холмиками попадаются и кости.

- 'Что, никак скоро переполнится ваше кладбище?' - спросил я моего путника, церковного старосту N-ской церкви, очень, даже можно сказать, слишком, благообразного, седовласого мужика.

- 'Не скоро, а уж давно оно у нас переполнилось. Теперя, почитай, при каждой новой могиле всё на кости натыкаемся. Да ведь и то сказать, это, значит, уже куда за сотню годов те...', - и почтенный старожил углублялся в археологию этой местности.

- 'Так чего же нового места не отведут?'
- 'Да известно, давно бы пора хлопотать-то, да вить каждому охота с своими лежать, с отцами значит.

Не так далеко от маленькой деревянной церкви, с облупившейся краской и покосившимся крестом на кургузой убогой колоколенке, я остановился на небольшом плохо поросшим травою бугорке.

- 'А ведь это тоже, пожалуй, могила?'
- 'Как же-с; даже оченно известная у нас могила. Ещё не так давно помер старик, что в фолейторах у этой барыни был. Здеся наша Изжаровская бывшая барыня положена-с', - пояснил староста.

- 'Что же это так? Кажется, Изжарово поместье большое, а над помещицей даже и креста нет?'

- 'Как не большое поместье Изжарово, наше поместье первейшее по окрестности. Да такое, вишь, с ней обстоятельство вышло'.

Я большой охотник послушать отголоски нашей помещичей старины и староста, увидя моё желание узнать обстоятельство с Изжаровской помещицей, поделился со мной следующим:

- 'Теперь вот её никто не помнит, а не то было десяков шесть лет назад. Все знали Софью Ивановну Райскую. Только мало кто с добра знал её - жестокая, можно сказать, была госпожа. Этак, утром примерно: выходит на работы смотреть, а за ней Фомка камердин, палочек ивовых пучок тащит. Чуть где не так что - сейчас за палочку, да порцию и отпустит своею рукою, это пока палочка не сломится. Ну, другой раз уж знают, где не крепко, так уж к Фомке на поклон с гостинцем, чтобы палочка скорее сломалась. А коли доглядит Софья Ивановна, что это подстроено, значит, то и Фому Яковлевича окрестит по-своему барской рукой, а ручка-то тяжёленькая, правду сказать, была. Я-то ещё совсем малышом чуточку её помню, а и мне раз вихор выдрала - к крёстной во двор пришёл, ну а она и углядела, откуда мальчонок; да-а!

...В замужестве Софья Ивановна не состояли; уж не могу сказать почему; в молодости-то из себя они совсем ничего были, такия рослые, добрыя. Так говорят', - продолжал староста по старой привычке понизив голос, - 'что за кого хотели по папенькиной, значит, воле идти не могли, а за другого сами не пожелали.

Вот сами-то в замужестве они не были, а других женить куда охочи были. Первое их, значит, удовольствие - в Мае крестьян своих женить, в Мае зато, что пословица говорит: кто в Мае женится, всю жизнь ему маяться. Самое это-то занятие их, можно сказать, и в гроб свело. Мне это не один раз старик говаривал, что у них мальчонкой ещё в фалеторах был - он любил рассказать. А не то расскажет, как его, бывало, к седлу привяжут, чтобы не свалился, коли умается, да и скачи впереди и кричи, пока все духи вон, а не то кнутиком кучер.

Так вот, это, в Мае Софья Ивановна и собирает к барскому дому сперва парней и шапки у них отбирает, кто получше и повиднее - так по правую руку шапку, кто похуже, неказистее - по левую. Потом, значит, девок погонят к хоромам. Вот она отберёт опять-таки покрасивей и складнее и даёт им шапки, что по левую сторону выбирать; а кто похуже, значит, той по правую. Чья кому шапка вынется, тот той и жених. Потом соберёт их парами; ну, известно, и выходит, что с красивой самой худенькой парнюга стоит; а видный [рослый] рыжий детина такой дурнюче придётся, что смотреть жалость. А Софья Ивановна стоит и за бока держится, вот так пара, ха, ха, ха. Перед домом стон стоном стоит. Не то что девки - парни ревмя ревут. А ну, поцелуйтесь, кричит Софья Ивановна - и целуются наречённые - не смеют ослушаться. И вот так, почитай, каждый год промышляла, то из одной вотчины, то из другой. Бывало, что не снести горя какой девке, али парню, и начнёт она барыню при всех пенять и корить её.

Но и на это у Софьи Ивановны уже своё положенное было. Сейчас: 'Ты, голубушка, не довольна, да где ж тебе красавице за таким охломом быть, небось, и поцеловаться-то твои уста сахарныя брезгуют, ну да я вас помирю - растопите-ка воску'. Ну, дворня уже знала и тащит ей тазик распущенного воску. 'А ну милая, подойди сюда, Фомка, Семён, держите её' - и на голову и выльет кипячёный воск. И на парней острастка была - усы и бороду смолить велит. То-то горе, то-то печаль. И что с того народу погибло; другой поглядит, поглядит как его суженую с другим с корявым к венцу ведут - да и хлоп в воду, али на дерево. И точно приятность ей, коли самой не пришлось счастья испытать, так другие жизни губит. Из того кончательно-то только общество соромилось.

Был у этой самой Софьи Ивановны барыни повар Иван Прокофьич - любимый человек, да и не мудрено - всю поварскую науку он, во как произошёл, а барыня покушать любила, ну, Иван всегда и в милости. Вечером завсегда к барыне является - и с ним по боле часу об кушанье говорят. Был Иван человек уже не молодой - пятый десяток пошёл. В бороде и седина прикинулась. Этакий, как сказать, молитвенный был человек, особливо последнее время всё о божественном думал - чуть с кухни долой - сейчас за чтенье душеспасительное, аивкухне тоже больше молитвы напевает. Как-то раз горничная любимая, что барыню всегда убирала, назвала его пустословом, кажись, а он её тварью растлевающей окрестил, и правду, от нея от этой девки много зла на дворе шло. Как вечером госпожу убирает, и ну, болтать, на всякого набрешет, а те потом спины приготовляй.

С той поры невзлюбила она Ивана, всё досадить ему хотелось. Только раз за обедом открывает барыня миску - а там слепень в супе плавает. Вскипела барыня - подать Ивана, да за свою палочку - Иван говорит: 'виноват - не доглядел, должно быть, по дороге из кухни подбросил кто', - а она его пуще, 'да все тебя обижают, святого, кому какая охота подбрасывать'.
Только эта девка горничная, стоит за стулом и, ну, упрашивает: 'отпустите, матушка барыня, Ивана, не тревожьте себя перед кушаньем - потом ему какое наказанье положите, чтобы лучше смотрел'. Барыня отпустила Ивана, и вечером с ним не стала о кушанье говорить. Только девка-то когда раздевала барыню и говорит: 'что наказывать Ивана - он человек смирный, а лучше, госпожа милостивая, жените его, он не так о церковном заботиться будет и вам лучше, послужит'.

Попала, значит, в любимый предмет барский. Барыня и схватилась: 'да, да, вот молодец придумала - непременно женю', - очень уж обрадовалась любимому случаю. Да кого же бы выдать за него? А девка всё нашёптывает: 'чтобы уж истинно доброе дело сделать, знаете, может девку Настаску - известно, блудящая девка, да Иван Яковлевич [Прокофьич ?] человек Божественный, он её на путь наставит - душу её спасет, да ему наказанье будет, зачем вашу милость обеспокоил'.

Уговорила, умея, барыню. На другое утро позвала барыня Ивана и говорит: 'чтобы ты лучше смотрел да делал и о церкви не думал, хочу я тебя женить. А чтобы и душе твоей было спасенье, дам за тебя девку Настаську, направь её на путь'.

Иван побледнел, что твой холст и - бух в ноги: 'простите матушка - какое угодно наказание положьте, а от этого избавьте. Я завет положил в браке не жить'. - Валяется в ногах, головой об пол стучит. Барыня осердилась: 'ещё какой указчик явился, какое наказанье хочу, то и положу. С глаз моих долой, что сказала, то и будет - послезавтра к венцу'.

Иван встал и ушёл. Целый день барыня была не по себе - уж не простит ли его? Спрашивает она горничную. Но та сумела настоять на своём. 'Что вы сударыня! Да он такую волю возьмёт тогда - подумает его слушаются' - этак уговорила Софью Ивановну.

Ввечеру пришли доложить, что Иван - Христом Богом просит пустить его до барыни. Барыня допустила его. Вошёл он бледный, даже сгорбился как-то, и как взглянет на барыню - так уже на что Софья Ивановна не робкого десятка была, а и той жутко стало. Стукнул он в пол: 'Пощади, говорит, госпожа милостивая, Христа ради. Не губи души моей', - и опять в ноги. Барыня молчит, слова промолвить не может, - отвечает за неё горничная девка: 'что ты Иван? Нешто, думаешь, изменит госпожа своему слову - видано ли это?' И барыня поддакнула: 'да, да', - только тихо и боязно сказала, чудно ей и страшно смотреть на Ивана. И сердце знать не доброе чует. Иван ещё раз стукнул лбом в пол: 'в последний раз Богом заклинаю, прости'. - Молчит барыня. - 'Не вводи в грех'.

Ни слова барыня, да и девка примолкла, - жутко всем. Ну, не хочет, как хочет - видно, на то воля Господня. Поднялся Иван с полу, подошёл к двери, да так глянул на барыню, что та чуть с кресла не скатилась и ушёл.

На послезавтра к вечеру назначили свадьбу. Иван опять на деле - тихой такой, знать, смирился. Другой день спокойно прошёл - все словно забыли об этом деле, да и напомнить всякий боится. Со второго на третий день Иван не ложился спать, - в молитве провёл всю ночь, а утром раненько ушёл из дома - и сказал прикащику: 'пойду в село, платочек невесте куплю. И ушёл. Сам даже просветлел как-то. Барыне сейчас доложили, что Иван успокоился и к венцу приготовляется. Всё шло спокойно, поднялась с постели Софья Ивановна и пошла, как всегда, на утренний обход свой; и камердинер за ней с палочками. Зашла она в огород - расправилась, а потом на гумно отправилась.

В Изжарове, может изволите знать, гумно в отдельности стоит за рощицей этакой, небольшенькой. Дорога туда канавная по краям брединой заросла. Денёк выдался - красный такой. Воздух промеж рощ - смолистый такой, ядрёный - идёт Софья Ивановна - пташек слу┐шает, палочкой помахивает - улыбается, знать, весело ей. Вдруг: 'плюх!' - из кустов. Как стояла Софья Ивановна, так и рухнула на земь. Выходит из кустов Иван - и ружьишко с ним одноствольное - дым из ствола. Подошёл к барыне, перекрестил её и пошёл по дороге, из лица светлый, сам стройный, высокий идёт - и псалмы поёт.

А камердин стоит тут же и дохнуть не смеет на Ивана глядеть. Иван прямо пошёл к прикащику, велел народ послать за барыней и за становым скакать - сам всё и рассказал.

Принесли Софью Ивановну домой - ожила она немного - да только на мученье. Стрелял-то Иван, вишь, рублеными гвоздями, и попал прямо в живот: всю внутренность, значит, и разворотило. Господи, прости покойницу, так до смерти она и не смирилась - даже настоятеля здешнего до себя не допустила - перевязали её кое-как. Лежит и проклинает Ивана, всё грозится: 'вот выздоровлю, засеку, сгною'. Так о смерти и не подумала.

Приехал становой - ключница спрашивает барыню по заведённой привычке, можно ли ему поесть дать. 'Дай ему снятой простокваши, пусть лакает", - кричит Софья Ивановна. Всего с полсуток промучилась, всё стонала, кричала - так с проклятием во рту и Богу душу отдала. - Да только не примет он её, пожалуй. Нераскаянная она грешница. 'Отпусти ей, Создатель Благий', - закрестился староста.

Похоронили её. На похороны, почитай, никто и не пришёл. Ну, наследники приехали, думали, мраморный монумент кто поставит покойнице, только думали, думали, да продали Изжарово и сами уехали. Все отвернулись от покойницы - сильно Господа прогневила.

* * *
Недавно я опять был на N-ском кладбище. Деревянная церковь года 3 как сгорела. Строили большую каменную. Несмотря на совершенное переполнение кладбища. О новом месте ещё не думали. С постройкой церкви кладбище страшно загадили. Много деревьев понадобилось вырубить, - свежие кусты и жирная трава далеко около будущего храма погибли под кирпичом, известью и песком. Могилы мешавшие работе были уничтожены.

Я высказал моё удивление по поводу уничтожения могил отцу настоятелю,
маленькому попику.
- 'Что же будете делать. Не расширить города, не стеснив посада', - затараторил иерей. - Зато храм-то какой будет, там и за покойничков помолимся'.

Сколько не искал я бугорка, где покоилась жестокая помещица - не мог найти, он исчез навсегда под осколками кирпича и песка.
Даже и могила Софьи Ивановны Райской отошла в область предания.

3/VI 95 Извара

На обр. стороне надпись: Помещица
послана 11 Июня 95.

Набросок карандашом: Кладбище
Oтдел рукописей ГТГ, ф. 44/87, лл. 23, 24, 17, 18, 25 oб., 25.
________________________________________

 
  
 

Грызовский священник. 11 июня 1895 г.

21 Июня 1895 г.
ТУЗЕМЕЦ АРХЕОЛОГ

Степи, степи! Да знаете ли вы что такое степи?
Понимаете ли, как эти степи образовались? - продолжал туземец священник. Если вы, может быть, полагаете, что продолжает рассказ какой-нибудь, по крайней мере [кастадальский] или самоедский миссионер, так скоро разочаруетесь - рассказ продолжал обыкновенный сельский священник средней полосы нашей родины. Вы вот глядите на меня с недоверием и думаете, чёрт его знает, для чего это он туземца приплёл. Обыкновенно при слове туземец представляются разные нецивилизованные народы, но в настоящем случае за моим рассказом этого недостатка не усматривалось, а прозвал я его туземцем только за его внешность.

Уж недолго оставалась в памяти фигурка отца Петра: маленького роста, тщедушная, немного кривоватая, с лицом землистого цвета (и притом не всегда чистым), обрамлённым в слипшиеся в косицы жидкими волосами - эта фигурка вечно торопилась, размахивая руками, и окружалась клубами табачного дыма (отец Пётр никогда кроме службы не расставался с трубкой); рясы он тоже точно подбирал к цвету лица, так что весь его портрет можно было рисовать одним изжелто-сероватым цветом. Глядя на него невольно забываешь, что находишься в центре России, а скорее, где-нибудь на дальнем севере. Вот за эту внешность я и прозвал его туземцем.

Вы может быть спросите, почему я не привожу начала разговора - а по весьма простой причине: потому что в начале разговор вёлся о частных вопросах: отец Пётр жаловался, что мужики дорого с него за подёнщину берут, хвалился удачной ловлей хариусов, проектировал постройку какой-[то] необычной переносной лодки и т. п. разговоры, интересные только в том случае, если бы можно было бы передать его жестикуляцию: он махал руками, хватался за волосы и особенно был хорош, когда с ужасом вопил: но, увы, хариус оборвался! и уже потом с этих частных вопросов, неизвестно каким путём, перешёл на историю и археологию, каким путём, ей Богу не помню, да и разве упомнить, как перескакивает разговор иной раз
с Александра Македонского на маринованные грибы и обратно. "Степи произошли не вследствие географии, а истории", - дохнул мне в лицо дымом отец Пётр: "Вот, например, возьмите вы метлу и проведите раз, два, три, четыре, да так раз с сотню по густой траве - что останется, пусто? Так и степи: разъезжали по ним наездники скифы, Гуннские народы прошли, а зам ними <Анаутцы> Вандалы, <Визиготы>, а потом-то грянули Печенеги, Татары, половцы. Не мудрено, что после всей этой ватаги пусто осталось: а ведь в степях, если покопаться, так наверно на каждом шагу можно редкие находки находить.

Я, видите, говорю на том основании, что вот у нас, уже к северу ближе; прежде, должно, совсем необитаемая страна была, а и то на каждом шагу важнейшие памятники находятся. Вот тут лет 10 тому назад учёный, как это его, Варницкий, не Варницкий, Варковский, не Варковский.
'Котька, как учёного звали, что курганы копал?' - "Вариневский", - и где тут всех запомнить, я и своих-то детей иной раз Володьку Котькой зовёшь, а Котьку Володькой крестишь.

Вы не поверите, сколько он мне рассказал, вот Чёрная, Сосницы, <С..глицы>, Сосново, Калитино, Заполье, Ямки даже наше Грызово, все места замечательные.

Впрочем, он мне только подтвердил, вот поговорите с любым мужиком, этак со стариком, он вам все местные придания расскажет. Вот хоть бы взять Сосницы, есть там два места такие - одно Куделевой горой называется, а другое Городищем - это там прежде город стоял, над рекой, ну прежде, какой там город - просто огораживали место, этак кольями, ну и жили, и в этом вот городе княжил князь, тут ведь финское племя жило, языческое, а у князя у этого была дочь 16 лет...

Может быть, у вас является мысль: не может ему священник так долго рассказывать, врёт, должно быть. На это я скажу нет, это сущая правда, и вот почему. Во-первых, потому, что он поговорить любит, а во-вторых, потому что он должен был сидеть на одном месте, так как я рисовал с него портрет.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/87.
___________________________
 
  
 

Грызовский священник. 11 июня 1895 г.