Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ Н.К. РЕРИХА
Том 3. 1898 г.
 
Содержание.

НА КУРГАНЕ (1898 г.)
НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА I. (1898 г.)
НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА II. (1898 г.)
НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА III. (1898 г.)
НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА IV (1898 г.)
Хроника. "ПО ПОВОДУ НАРОДНОЙ ВЫСТАВКИ КАРТИН В КОННОГВАРДЕЙСКОМ МАНЕЖЕ (Искусство и художественная промышленность. 1898. Октябрь-ноябрь. ? 1-2.)

************************************************************************************


НА КУРГАНЕ
В Водской Пятине (Спб. губ.)

I
Кто хоть немного соприкасался с археологией и хоть один раз побывал на раскопке, тому ведомо, насколько увлекательно это дело. Обычное по сему предмету острословие: 'археология - мертвечина! Пыльная наука-- археология! Гробокопатели! Вампиры! Прозаики! Мумии!' - особенной остротой, боюсь не отличается.
- Помилуйте, слышу, это до России, пожалуй, не относится; у нас-то какая же археология, разве кроме степей? Хорошо и прилично говорить об археологии в Греции, в Италии, наконец, на нашем Юге и Востоке, а здешние меланхлены и гипербореи вряд ли оставили после себя что-либо занимательное!
- Да ведь всякая местность, мало-мальски пригодная для жилья, имеет свою археологию, будет ли это Киевская, Новгородская или Петербургская губерния:
- Что такое? Скажете, что и Петербургская губерния тоже даёт пищу для археолога? Подите вы! Я понимаю говорить о раскопках в Помпее, Азии, в степях, на худой конец в Новгороде - всё-таки варяги там, что ли, но раскопка Петербургских курганов, да это даже не принято как-то! Точно на свалке сардинные коробки вырываете! Неужели и здесь что-нибудь может находиться? Пожалуй, одни шведские пуговицы, потерянные в Петровское время!
Действительно, зачастую древности С.-Петербургской губ. или древней Водской Пятины Новгорода пользуются в обиходе репутацией довольно сомнительной; всякий археологический памятник этой местности, о котором уже трудно сказать, что это случайная груда камней или естественное возвышение, относится ко времени шведских войн. Древние кресты Новгородского типа, обильно встречаемые на полях - шведские. Курганы - шведские могилы; городища - 'шведские шанцы'. Словом, всё, что несомненно принадлежит древности, - всё шведское, хотя на самом деле вовсе не так.
Шведский, петровского времени, элемент играет самую последнюю роль среди древностей Водской Пятины (СПб. губ. тоже). Никто шведскими древностями этого периода не занимается и никакого интереса они представить не могут. И без них материала более чем достаточно, материала важного и поучительного. Главный контингент местных древностей составляют памятники от X до XV вв. Подробности древнерусского обряда погребения и анализ найденных в курганах предметов позволяют без большого колебания отнести эти древности к новгородским пограничным славянам. С севера давила на них Чудь и Ижора, финские племена, сидевшие на Неве и по Приладожью; на западе они граничили с Финской Емью (эстами), на северо-западе с небольшим, родственным эстам и тавастам, племенем Водью, давшим название всей Пятине. В настоящее время Водь и Воддьялайзет занимает небольшое число селений в районе Петергофского уезда.
Древности эстов разработаны довольно хорошо, как и вообще все остзейские. Памятники Ижоры известны в весьма скудном количестве; а водские древности пока ещё не установлены. Некоторые исследователи приписывают все местные древности вожанам, но в сущности тип водских погребений ещё не известен и может быть выяснен только новыми изысканиями. Водь - племя невеликое, никогда в истории не выступавшее в сильной роли. (В 1149 году отряд Еми в 1000 человек нападает на Водскую землю, и Водь может с ним справиться только при помощи новгородцев.)
Славянское соседство, кстати заметить, всегда оказывало на финнов сильное влияние, и притом влияние доброе, из летописи Генриха Латыша знаем, что когда священник Альбрандт был послан с дружиною и рыцарями в Ливонию с предложением народу принять святое крещение, то народ ливонский бросил жребий и спрашивал у своих богов, которая вера лучшая - псковская или латинская. Народ, очевидно, предпочёл псковскую, т. е. православную, и только из страха принимал крещение от западного духовенства.
Для полных заключений о С.-Петербургской губернии нужны ещё новые археологические изыскания, преимущественно в пределах Петергофского уезда; хотя цифра исследованных древних погребений СПб. губ. достигла солидных размеров и превышает 6000, но этим всё же нельзя ограничиться
Среди местных исследователей первое место заслуженно принадлежит ныне покойному прозектору Военно-Медицинской Академии Л. К. Ивановскому, производившему раскопки от 1872 до 1892 г., остановленные его смертью.
Из других раскопок в СПб. губ. надо отметить раскопку Волховских сопок, произведенную Н. Е. Бранденбургом. Волховские сопки - это древнейшие курганы края; время их, судя по найденным в них предметам, относится к IX и VIII вв. Самые большие сопки имеют в вышину 4 - 5 сажен. Затем в Лужском и Гдовском уездах производились раскопки г. Шмидтом, Мальмгреном, слушателями археологического института и некоторыми другими.
Находками отдельных вещей СПб. губ. пока не богата. А. А. Спицин указывает некоторые наиболее важные: в 1875 г. были найдены при д. Княжнино, Ново-Ладожского уезда, вместе с сассанидскими, умейядскими и табаристанскими монетами VI - IX вв., 3 серебряные монетные слитка. В начале нынешнего столетия был найден громаднейший клад арабских монет на берегу Ладожского озера. Куфические монеты VII - X вв. были находимы в Галерной гавани, в Старой и Новой Ладоге, около Ропши, и в некоторых других местах. В Старо-Ладожской крепости была найдена золотая куфическая монета 738 г.
Находки каменного века в СПб. губ. тоже не многочисленны и приурочиваются к побережью Ладожского озера и долине р. Луги.
Местонахождение курганов, исследование которых, таким образом, представляет главную работу, находится, конечно, в связи с местом древних поселений, в свою очередь обусловленным характером местности, изрезанной непригодными для жилья моховыми болотами (прежде озёрами). Главные поселения, оставившие нам обильнейшие курганные поля довольно разнообразного содержания, были расположены на ровном суходоле между Царским Селом и Ямбургом; это плоскогорье проникает в долину р. Луги, соприкасается с песчаными лесистыми верховьями р. Оредежи (Сиверская) и не доходит верст на 10 - 20 до побережья Финского залива. Это в северной части губернии. В южной, более возвышенной, занятой не только новгородцами и псковичами, немало удобных для поселения мест в системе озёр Вердуга, Сяберское, Череменецкое, Чернозерское и др.
Состояние и внешний вид местных курганов не одинаковы. То огромными полями, поросшими мелкой ольхой и орешником, многими сотнями сплошь унизывают они десятки десятин, то небольшими группами (5 - 20), или одиноко маячат они посреди пашни; иной раз представляют они свежие, крепкие, словно вчера сложенные конусы до 2 саж. с высокой вершиной и правильной, резко обозначенной каменной обкладкой основания, в других же случаях вершина оказывается глубоко осевшею - сама насыпь осунулась, пригорюнилась или же представляется только небольшим неправильным расплывшимся возвышением, так что работники отказываются разрывать его, уверяя, что это крот нарыл. Проезжая по деревням, нередко приходится ехать по каким-то еле приметным буграм и только заезженное каменное кольцо основания напоминает об исчезнувшем кургане. Многие насыпи поросли лесом, деревья насквозь пронизали их своими корнями; невольно вспоминаются курганные сосны при деревне Чёрная (Царскосельского уезда): коренастые, любовно обняли они насыпи своими мощными корнями. Сосны эти хранятся преданием, что на смельчака, отважившего рубить одну из них, напала 'трясучка'.
Почти возле каждой деревни можно отыскать большую или меньшую курганную группу, но, несмотря на их обилие, расспросить о них у местных крестьян подчас не легко - надо узнать излюбленные ими выражения; если вы вместо 'старой кучи' спросите о кургане или бугре, то вас ни за что не поймут. Однажды, вместо городка, я спросил городище - и от присутствия его немедленно отказались. Среди местных названий курганов особенно употребительны: сопка, каломище (финское calm - погребальный холм), старая куча, шведская могилка, бугор, гора, колонистское кладбище (если погребения без насыпи). Эсты укажут вам курганы, если спросите vana aut, старую могилу.
II
В мае, как засеются яровыми, можно приниматься за работу. Подаётся соответствующее прошение в Императорскую археологическую комиссию; в ответ на него получен открытый лист. Сбрасывается тесный городской костюм; извлекаются высокие сапоги, непромокаемые плащи; стирается пыль и ржавчина со стального совка с острым концом - непременного спутника археолога.
Прежде самой раскопки надо съездить на разведки, удостовериться в действительном присутствии памятника. Не полагаясь на сведения разных статистик, перекочёвываете вы от деревни до деревни на 'обывательских' конях с лыком подвязанными хомутами и шлеями. Всматриваетесь буквально во всякий камешек, исследуете подозрительные бугорочки, забираетесь в убогие архивы сельских церквей; подчас, ко всеобщему удовольствию, делаетесь жертвой какой-нибудь невинной мистификации. Местами вас встречают подозрительно:
- Никаких, ваше высокоблагородие, исстари древних вещей в нашей окрестности не предвидится. Всё бы оно оказывало.
- Сами посудите, барин, откуда мужику древние вещи взять? Ни о каких древних вещах здеся и не слыхано.
Если же вы пришлись по нраву, оказались 'барином добрым', 'душой-человеком', то вам нечего будет принуждать к откровенности собеседников. Вечером, сидя на завалинке, наслушаетесь вы любопытнейших соображений, наблюдений естественнонаучных, поверий, наивных предположений. Сперва из осторожности прибавят: 'так зря болтают' или 'бабы брешут', а потом, видя ваше серьёзное отношение, потечёт свободный рассказ о старине, о кладах, о лихих людях-разбойниках.
Но не дай Бог попасть в руки книжного волостного писаря или словоохотливого попа; тут каждое дельное сведение придётся покупать ценою выслушивания бесконечных замысловатых повествований:
- По одну сторону речки-то полегло славянство, - гвардия, народ рослый, а по другую-то - мордва и черемисы. Черепа недавно ещё находили. А вот в Лохове не так давно были ступени плитные древнейшего храма языческого, а поблизости нашли сруб, из него разные предметы добывали. В настоящее время ступени выломаны на плиту, а сруб завален камнями - известно: дурак народ!
- Степи! Степи! - восклицает другой, - знаете ли вы, господа археологи, откуда степи взялись? Неужто так и сотворил Господь Бог плешину на лоне земном? Изволите видеть этот пол? Вот окурок, вот крошки, вот лепёшка из-под каблука, и везде пыль. Беру я теперь эту метлу и провожу по полу - ни окурков, ни грязи не бывало. Провожу ещё раз - крошки исчезли. Махнём в третий - и пыли не видно, разве где по щёлкам забралась - по овражкам кустики. Идут это по земле гуннские народы; идут ещё... готты, вандальцы! Невесть кто идёт: и печенеги, и половцы, и татары; чище всякой метлы или щётки отполируют, выскребут на удивленье, - пылинки в щёлке не оставят, кустика не увидишь! И кого только не носила мать сыра-земля. Многое, как говорится, не снилось мудрецам! Столько сокрыто в недрах земных; вот хоть бы сопки, что подле Заполья, на самих огородах, скажу, довольно достопримечательные, вещицы находили там очень фили... фили... как это говорится-то?
- Филиграновые или филистерские?
- Вот, вот именно!
- Да, занятное дело - старинное время, - повествует третий, - всё то разгадать, всё то произойти! Как вы полагаете, что такое райское блаженство будет? Это, как вам сказать, вечное беспрепятственное познание, недоступное для нас в настоящей суетной жизни. Одни-то будут познавать - наслаждаться, блаженствовать, а другие-то зубы на полку, что на земле узнали, того и хватит. Коли ваше желание будет, интересное местечко могу я вам указать. Изволите ли вы знать городок подле Селищенской деревни - ну, просто скажу, бугор, такой не малый. А рядом с ним и сопочка кругленькая, на восточную сторону. Жил в этом городке задолго когда-то князь не князь, а князек. Была дочка у него красавица. Красавица такая - теперь таких и не найдешь! Известное дело, нонче какой народ пошёл - мозгляк! Прежде не то было - богатыри, что твой Илья Муромец. Только, не знаю с чего, возьми заболей красавица эта, да и отдай Богу душу в этом самом городке. Её похоронили знатно. Ведь и тогда небось франтихи были, что и теперь. А князёк-то не пожелал больше в этих местах жить. Сопочка-то подле самого бугра, ещё ручей Черченом называется...
Повыудив, что можно дельного, изо всех подобных рассказов, вы приступаете к самой работе.
III
Грудой почерневшего леса и побурелой соломы раскинулась невеликая деревенька. Часа четыре утра. Петухи перекликаются. Пастух затрубил - выгоняют скотину. В сенях, слышно, вздувают самовар; кто-то пробежал босыми ногами. Староста - у него вы остановились - будит вас. Стёкла запотели - свежо на дворе. Зубы самовольно выстукивают что-то воинственное. Вы вздрагиваете - умываясь холодной водой. Народ уже собрался. Ломы, кирки, лопаты, топоры - необходимые раскопочные снаряды, - всё в исправности. Потянулась шумная гурьба к курганам, что раскинулись невдали от жилья. Небо без облачка. Из-за леса сверкает солнышко. Приятно бодрит студёный утренник.
Весело!
Из деревни много люду идёт за нами сами по себе - посмотреть. Авангард мальчишек на рысях далеко впереди. Не знаю, какое другое дело возбуждает такое же неподдельное любопытство, как раскопки и рассказы о древностях. Ни горячая страда, ни жара, ни гроза - ничто не осилит его.
Пока идёт незанимательная работа вскрытия верхней части насыпи, говор гудит не переставая.
- Слышь ты, тут шведское кладбище!
- Ну да, известно, не русское; русские так не хоронят.
- Дядя Фёдор, - толкает бойкая, задорная девка-копальщица, - здесь колонисты?
- Вот я те выкопаю колониста, в аккурате будешь!
- Что-й-то тут, испытание никак? - шамкает древний дед, пробираясь в толпе.
- Слышь, дедушко! Котёл нашли с золотом. Каждому мужику по 100 рублёв выдавать будут, а деду не дадут.
- Это дедке могилу копают, - толкает деда баловница девка, - и ложись, дедка, тут тебе и попоём!
- Эх, эх, и нас то, поди, раскопают. Косточкам-то успокоиться не дадут!
- Так не найдёте, - советует пожилая баба, - в Сёмкине солдатский доктор бугры перекапывал, так у него живое серебро было. Наставит он его на могилу, оно побежит побежит да и станет, и где станет, там и копай. И всегда находили.
- Да что находили-то, дура баба, разве дельное. Одну только серебряную цепочку нашли!
В стороне слышится тихий разговор.
- В Красной одного сидячего нашли; рядом ложка чугунная положена и ножик. В головах-то горшок.
- Только поужинать собрался, а тут его и накрыли!
- В Хлебниковой даче мост оказался через Ржавую мшагу, на сажень его туда засосало. Слышно, там война шла. Вот потопнуть-то можно...
- А вот мы заправду чуть не потопли. Приходит ко мне это раз Васька Семёнов; слышь ты, говорит, нашёл я сопку у Вязовки, невдали от Княжой Нивы. Кругленькая, хорошая сопка, и огонёк по ней порхает. Клад - беспременно. Собьём-ка артель, да раскопаем. Вдвоём-то неспособно: и сопка-то больше, в сажень казённую будет, да, пожалуй, и страхи пойдут. Ладно! Сбили мы артель, пошли. Сопка правильная и от речки недалеко. И насыпана она неспроста: кругом выложена камнем, сверху песок да земля; потом прутняк - уже перегной. За ним хвощ да гнила. Дерево сгоревшее и негорелое. Видим - уже грунт показался. Васька щупом хватил вниз - слышит грох - дерево, значит. Хватил правее - звякнуло что-то, значит, близко. Свечерело уже. Только смотрю я, сочится с боков вода и снизу точно проступает. Васька и Фёдор нагнулись, руками щупают, - нащупали дерево, тянут наверх - не идёт, будто держит его. Ещё потянули, глядят - старая-престарая доска - сопревши вся. И хлынула из-под той самой доски вода. Ключ открылся; пошла садить; уж не то что клад - сами-то рады из ямы выбраться. Ударишь щупом - звякает что-то, котёл, что ли!
- Так и не допустила вода?
- Ещё бы тебе допустить! Оно ведь тоже заклятье какое положено! Вот в Берёзовском пруде золотая карета да 5 стволов золота опущено, старики в ясные дни ещё видали чуть-чуть! А поди-ка вытащи. Всем знатко, а не взять, потому заклятье, зарок.
- А вот Петра из Красной, тот так взял клад.
- Поди ты, взял, брешет твой Петра; может, он и нашёл чугунник старый, что пастухи бросили, да только...
- Да что только-то, ведь не сам он, а дельные люди сказывают, что и впрямь взял.
- Пуще разбогател Петра, как и не у нас грешное тело из локтей смотрит. Богатей!
- В прок ему не пошло, значит - зароку не знал.
- Господин, евося будто косточка под лопатой оказывает, - докладывает один из копальщиков.
Спускаюсь в яму. Пахнуло свежерытой землей; посвежело после припека, - солнце уже высоко. Действительно, из-под лопаты торчит жёлто-бурая берцовая кость; торчит среди такого же точно песка, как и вся масса насыпи, словно бы она всегда была только костью без верхних покровов.
Кость вполне определила положение костяка. Работа пошла осторожней. Обнаружились руки, сложенные у лонного соединения. Предплечье окислилось, позеленело - признак близости бронзы, которая и оказывается в согнувшейся тонкой, витой браслетке.
- Бруслетка! Смотри-ка, эка штучка-то аккуратная! Тоже изделье! - проносится среди любопытных, и, давя друг друга, вся ватага устремляется к кургану, жмётся к вершине.
В яме потемнело. Зола, на которой лежат кости, кажется синее: строже глядит череп земляными очами. Нижняя, удивительно развитая челюсть далеко отвалилась с осевшей землею в сторону. По бокам черепа показались височные кольца добрых вершка два по диаметру.
Летят комки земли. Мужские костяки чередуются с женскими. Долихокефальные черепа сменяются брахикефальными. Вместо копий, топоров, мечей, ножей, умбонов, щитов, являются гривны, серьги, браслеты, кольца, бляшки, многоцветные бусы, остатки кос. Полное трупосожжение уступает место погребению в сидячем положении. Высокие курганы заменяются жальничными клетками (погребение в могиле без насыпи). Разнообразие нескончаемое!
Щемяще приятное чувство первому вынуть из земли какую-либо древность, непосредственно сообщиться с эпохой давно прошедшей. Колеблется седой вековой туман; с каждым взмахом лопаты, с каждым ударом лома раскрывается перед вами заманчивое тридесятое царство; шире и богаче развёртываются чудесные картины.

IV
Словно бы синей становится небо. Ярче легли солнечные пятна. Громче заливается вверху жаворонок. Привольное поле; зубчатой стеной заслонил горизонт великан лес; встал он непроглядными крепями, со зверьём - с медведями, рысями, сохатыми. Стонут по утрам широкие заводья и мочежины от птичьего крика. Распластались по поднебесью беркуты. Гомонят журавлиные станицы, плывут треугольники диких гусей. Полноводные реки несут долблёные челны. На крутых берегах, защищённые валом и тыном, с насаженными по кольям черепами, раскинулись городки. Дымятся редкие деревушки. На суходоле маячат курганы; некоторые насыпи поросли уже зеленью, а есть и свежие, ровные, со стараньем обделанные. К ним потянулась по полю вереница людей.
У мужчин зверовые шапки, рубахи, толстые шерстяные кафтаны, по борту унизанные хитрым узором кольчужным, быть может ватмалом. На ногах лапти, а не то шкура, вроде поршней. Пояса медные, наборные; на поясе всё хозяйство - гребешок, оселок, огниво и ножик. Нож не простой - завозной работы; ручка медная, литая; кожаные ножны тоже обделаны медью с рытым узором. А другой, ничего что мирное время, и меч нацепил, выменянный от полунощных гостей. На вороту рубахи медная пряжка. Пола кафтана тоже на пряжке держится, на левом плече; кто же побогаче, так и пуговицы пряжкой прихватит.
На предплечье изредка блестит витой медный браслет. На пальцах перстни разные, есть очень странного вида, с огромным щитком, во весь сустав пальца. Заросли загорелые лица жёсткими волосами, такими волосами, что 7 - 8 веков пролежать им в земле нипочем. А зубы-то, зубы - крепкие, ровные.
На носилках посажен покойник, в лучшем наряде; тело подперто тесинами. В такт мерному шагу степенно кивает его суровая голова и вздрагивают сложенные руки. Вслед за телом несут и везут плахи для костра, для тризны козлёнка и прочую всякую живность. Женщины жалостно воют. Почтить умершего - разоделись они; много чего на себя понавешали. На головах кокошники, венчики серебряные с бляшками. Не то меховые, кожаные кики, каптури, с нашитыми по бокам огромными височными кольцами; это не серьги, - таким обручем и уши прорвёшь. Гривны на шее; иная щеголиха не то что одну либо две - три гривны зараз оденет: и витые, и пластинные: медные и серебряные. На ожерельях бус хоть и немного числом, но сортов их не мало: медные глазчатые, сердоликовые, стеклянные бусы разных цветов: синяя, зелёная, лиловая и жёлтая; янтарные, хрустальные, медные пронизки всяких сортов и манеров - и не перечесть все веденецкие изделья. Ещё есть красивые подвески для ожерелий - лунницы рогатые и завозные крестики из Царьграда и от заката.
На груди и в поясу много всяких привесок и бляшек: вместо бляшек видны и монеты: восточные или времен Канута Великого, епископа Бруно. Подвески-собачки, знакомые чуди, ливам и курам; кошки - страшные с разинутой пастью, излюблнные уточки, ведомые многим русским славянам. У девок ниже пояса на ремешках спускаются эти замысловатые знаки, звенят и гремят на ходу привешенными колокольчиками и бубенчиками; священный значок хранит девку.
На руках по одному, по два разных браслета, и узкие, и витые, и широкие с затейливым узором. Подолы рубах, а может быть, и ворот обшиты позументиком или украшены вышивкой. У некоторых женщин накинут кафтанчик, на манер шушуна, но покороче.
Опустили носилки. Выбрано ровное местечко, убито, углажено, выложено сухими плахами. Посередине его посажен покойник; голова бессильно ушла в плечи, руки сложены на ноги. Сбоку копьё и горшок с кашей. Смолистые плахи всё выше и выше обхватывают мертвеца, их заправляют прутняком и берестой - костёр выходит на славу. Есть где разгуляться огню! Зазмеился он мелкими струйками, повеяло дымом. Будто блеснуло из полузакрытых век, в последний раз осветилось строгое, потемневшее лицо... Вдруг щёлкнуло. Охнул костёр, столбом взлетели искры, потянулись клубы бурого дыма.
Загудела протяжная, тоскливая погребальная песня. Отпрянул в сторону ворон, зачуявший смрад горелого мяса. Важно и чинно уселись кругом именитые родичи, понурив на посохи седые головы. За ними столпились другие, пока весь костёр не обратится в кучу углей и золы с чёрными пятнами жира в середине. Тогда заработают заступы, понесут землю и пригоршнями, и подолами. Втроём, вчетвером покатят к кострищу немалые валуны гранитные; их много по окрестной равнине, серые, бурые, красноватые, всяких размеров - дары Силурийского моря. Обровняли края кострища, чтобы представляло оно довольно правильный круг. В былых ногах и головах ушедшего к предкам, ставшего чуром блаженным, кладутся особо большие дикие камни, и приходятся они всегда на восход и закат, ибо лицо умершего всегда обращалось в священную сторону, откуда весело кажется миру вечный могучий ярило - красное солнышко, от него идут блага тепла, а с ним плодородия.
Быстро растёт возвышение; насыпь сыплют не из разной, какой попало, земли, с кореньями, с сорными травами, а из чистого песка или плотного суглинка. Если же захотят на вечные века сохранить память о родиче - не поленятся весь погребальный холм сложить из дерновой земли. Наносят воды из соседней реки, смочат его, так уплотнят, словно бы чуют, что когда-то чужие ломы и кирки будут добираться до родного праха. Но дерновая насыпь может постоять за себя; вместо широкой реки с ярами и обрывами, чуть приметная сухая ложбинка; свалился старик бор, а насыпь всё победно держит высокую вершину, будто чур ходит за ней, бережёт её.
Сложили насыпь, аршина в два вышиной. Довольно. Пеплом ещё засыпали, принесли его с собой из дому; от родного очага не отлучился бы чур-домовой. Сверху ещё землёй забросали, выровняли правильный конус, поправили валуны в основании, чтобы одинаково торчали. Заботливо обошли кругом, разок посмотрели. Готово!
В почерневшее вечернее небо, в косматые облака опять понеслись струи бурого дыма; заблестели яркие точки костров. Идёт тризна. Заколот козлёнок, над огнём медные котлы повешены. Поминают родича и досидят, пожалуй, пока и месяц из-за леса глянет и светом своим заспорит с кровавым пламенем. Страшней и мохнатей кажутся волосатые лица, жиром блестящие бороды, губы и мускулистые руки. Звенят о кости ножи, брякают черепки горшков, - опять, теперь в ночной тишине, вдаль потекла поминальная песня.
Блестит заходящий месяц на рукояти меча, сверкает на бусах и гривнах; мутными пятнами рисуются белые рубахи уходящих домой поминальщиков. Не умрёт добрая слава покойного! Где же ей помереть? Велик его род; вечно будет от времени до времени правиться тризна; не забудут досыпать осевшую насыпь! Реют, неслышно спускаются на остатки еды, на козлиные кости вещие вороны, и они справят тризну.
V
Из-под облака всё видит ворон; смотрит поверх высокого тына городка, что торчит на соседнем бугре. Светлой лентой извивается быстрая речка, один берег ровный, покрытый сочной травою и чащею, другой берег высокий, к реке спуски крутые, обвалы, - песчаные и глинистые оползни! В речку впадает студёный ручей, тоже не маленький. Слилися они, с двух сторон, охватили вплотную продолговатый холм, вышина его по откосу сажени 4 - 5. В редком месте природа создаёт такую искусную защиту! На этом холме и поставили город. Отсчитали от мыса шагов сотни две, перерыли холм канавой, рвом - землю сложили валом; на валу тын поставили из славных рудовых брёвен; концы обтесали, натыкали на них черепа звериные, а то и людские на устрашенье врагу! По углам срубы поставили, покрыли их соломой и речным тростником. Состроили вышку - смотреть и наблюдать за вражьими силами или чтобы поднять на ней высокий шест с привязанным пуком зажжённой соломы, окрестность оповестить об опасности. Город - место военное, в мирное время тут не живут. Видел ворон и другое! Видел, как пылал тын города, шла сеча! Грызлись и резались насмерть! Напрасно варом кипящим обливали напавшую рать; город пал! Помнил это ворон - пировал он тут сыто.
Пировал он также остатками богатой яствы, что бывала на лесных холмах, далеко от жилья, куда собирались люди молиться, приносить жертвы богам. Уже и кресты были на шеях, а всё посещались давние излюбленные места.
И клады знакомы воронам! Не найдёшь их, коли тебе неведомы древние книги и записи, что о них говорят. Писали те книги старые люди. Клады лежат по укромным местам. Знают наказы о кладах не только вороны, но и многие старые люди, а кладов всё не найдут. Верно. Положен на них кровавый зарок.
Видели вороны и дубы старинные, развесистые; собираются под ними окрестные люди вершить мирские дела; собираются и в праздники: сидят старики на могучих корнях. Молодёжь ведёт хороводы, в лес, за ближнее озеро несётся:

Ой, дид, ладо...

Под Ивана Купалу ярко горит здесь купальский огонь, прыгают через него парами; освещает огонь эти пары на вечный союз. Исконный обычай.
Ещё известны предания о провалившихся церквах, о землянках разбойников; в погосте Грызове, Царскосельского уезда, рассказывают, что основание существующей церкви положено Петром Великим, после какой-то стычки, собственноручно поставившим на этом месте деревянный крест. Как видно, и прозаическая С.-Петербургская губ. тоже занимается своей стариной, не говоря уже о прекрасных памятниках екатерининского и александровского времени.
VI
Возвращаясь к курганам, нельзя не заметить, что в них особенно ярко отличаются два периода. Первый - XI -XII вв.; второй - XIII и XIV. Первый период характеризуется полным трупосожжением или погребением несожжённого костяка в сидячем положении, причём подробности погребения мы уже видели.
В верхней части насыпи встречаются последовательные слои золы, иногда перемешанной с костями жертвенных животных; неизвестно, следы ли это погребального обычая, требовавшего переслойки золою насыпи во время самого её устройства, или же это остатки тризны. Если только это следы тризн, то первоначальная величина насыпи со временем сильно вырастала благодаря насыпанию свежей земли над золою. Насыпи с полным трупосожиганием доходят до нас в виде полушаровидных, очень расплывшихся возвышений, со втянувшимися внутрь валунами основания. Погребение в сидячем положении даёт довольно хорошо сохранившийся курган, но с осевшей вершиной, опустившейся при оседании костей.
Второй период (XIII и XIV вв.) характеризуется перемещением трупа в сидячем или лежачем положении в неглубокой грунтовой могиле. Чтобы сохранить для погребаемого требуемое обычаем положение, рыли небольшую овальной формы яму такого размера, чтобы труп мог поместиться в ней сидя, или складывали соответственную кучу камней, для этой же цели служили иногда и деревянные плахи. Труп забрасывался вынутой из ямы землёй и песком, после чего образовавшееся небольшое возвышение посыпалось остатками поминок и углей, затем воздвигалась насыпь с каменным кольцом в основании, причём на в. и з. (в головах и ногах) помещались валуны особо большой величины. К этому же периоду должны относиться погребения выше материка и погребения в лежачем положении на поверхности земли, причём зольный слой основания перерождается в две зольные кучки по бокам головы. На верху курганов, описанных типов второго периода, нередко были поставлены каменные четырёхконечные кресты так называемой новгородской формы.
В группах курганов XIII и XIV вв. встречаются погребения в грунтовых могилках без верхних насыпей; в ямах, окаймлённых по краю линией валунов. Несомненно, что подобные каменные могилы (или, как их называет народ, могилы), есть перерождённые курганы.
Сделанные описания представляют собою только грубую схему, на деле же встречается разнообразие удивительное. Живо представляешь себе заботливые попечения родичей об умерших. Одни стараются отметить прах его особо великими валунами; другие выкладывают всю поверхность насыпи мелким булыжником, третьи, устраивая курган, сажают покойного на чурбан и подпирают его досками. Яркую картину рисует указанное Ивановским погребение, где рядом с мужским костяком оказался женский, на черепе которого была огромная рана, нанесённая топором, или встреченный мною случай, в котором мужской череп, покрытый старыми боевыми рубцами, был просечён, а по правую руку помещался женский костяк.
Сколько таинственного! Сколько чудесного! И в самой смерти бесконечная жизнь!
Предметы, найденные в курганах, мало отличаются от соседних земель, прибалтийских местностей в особенности, техникою, формою или разнообразием типов; однако мы видим живой обмен и можем установить существование промыслов.
Кроме вышеотмеченных предметов, надо упомянуть ещё несколько подчеркивающих характер древнего обихода XI, XII вв. Пуговки очень редки и все имеют обыкновенный тип, грушевидный с ушком. Пряслицы из красного шифера; по форме и материалу они совершенно тождественны с таковыми изделиями курганов Днепровского бассейна. Вески, начиная с X века, попадаются на широком пространстве.
В смысле окрестных аналогий, такой же обряд погребения, как и в Петербургской губернии, встречен в Псковской, Витебской, Смоленской, Новгородской и некоторых других губерниях. Из древностей, известных в Северной и Средней России, предметы, найденные в курганах Водской Пятины, имеют близкое отношение к находкам, обнаруженным в курганах Новгородской, Тверской, Костромской, Ярославской и Московской губерний. Нельзя не изумляться обильному присутствию древностей эстов, ливов, куров, чуди приладожской и финляндской, а также элементам восточному и скандинавскому.
В Новгородской области, с Поморья, вдоль берегов Балтийских губерний, по Волхову и Ильменю, шёл великий водный путь торговый, путь дружин из 'Варяг' в 'Греки'. Вспоминая постоянную восточную, цареградскую струю и приток с севера культуры скандинавской, становится ясным разнообразие культурных влиянии и области новгородских славян, пожалуй, не уступающих в этом отношении югу, так что однообразного состава и единоплеменного происхождения нельзя и искать среди предметов из курганных насыпей С.-Петербургской губернии, исследование которых ещё никак нельзя считать законченным; теперь остаётся детальная работа, выработка мелочей, усиливающих общую картину.
VII
От кургана до кургана, от группы до группы перебираетесь вы. Та же благодушная толпа, те же прибаутки и шуточки. Солнопёк сменяется прохладным дождиком. Чаще шумит ветер, дорога начинает бухнуть и киснуть; листья желтеют, облака висят над горизонтом сизыми грудами - осень чувствуется. Лучшая пора для раскопки май, июнь до Иванова дня, до покоса, и затем август, после посева, и часть сентября.
Похудели тюбики красок, распухли альбомы и связки этюдов, наполнился дневник всякими заметками, описаниями раскопок, преданиями, поверьями; может быть, и песня старинная в дневнике записана, если только ей посчастливилось не изломаться на отвратительный солдатский и фабричный лад. Там же помянуто добрым словом фарисейство какого-нибудь представителя местной администрации в смысле охранения памятников старины; отмечено и разрушение интересных могильников при прокладке дороги. Много всякого материала, вырастают картины, складываются образы. Пора к дому!
После чистого воздуха окунулись вы в пыльное купе вагона; едкий дым рвётся в окошко; фонари и пепельницы выстукивают какие-то прескверные мотивы. Не веселят ни господин в лощёном цилиндре с удивительно приподнятым усом, ни анемичная барышня в огромной шляпе, украшенной ярким веником.
Тоскливое чувство пробирается в сердце.
Если существует ряд предметов, позволяющих нам хоть на минуту вынырнуть из омута обихода, заглянуть подальше палат и повыше гигантских фабричных труб, то археология не может не иметь места в подобном ряду.

1898
Н.К. Рерих. Книга первая. Изд. И.Д. Сытина. Москва 1914.
См. также ОР ГТГ, ф. 44/521, л. 12-24.
________________________



Р. Изгой
НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА. 1.

С. -Петербург, 1 Октября 1898 г.
Осенний сезон в самом разгаре. Все съехались. Выступили на сцену враги художества в буквальном и переносном смысле - обойщики, декораторы, столяры и проч. Буквальное ненавистничество художества со стороны этих деятелей всем понятно, ибо вряд ли от кого иного так страдает всё художественное и изящное, не менее страшны они для искусства и в переносном смысле: занявшись ими, не скоро найдёте время поинтересоваться художеством.
- Бываете в театре?
- Ох, какие тут театры! Сами видите, у меня опера 'Вавилонское столпотворение' идёт: и хамиты, и семиты, совсем как у Рубинштейна!
- Слыхали о картине?
- Да, да, слыхал! Вон у меня тоже в квартире пейзаж-то какой!
На улице то и дело попадаются художники в самом странном состоянии; один бежит, ожесточённый, глаза навыкате, классические художественные локоны (по счастью всё менее встречаемы) на отлёте.
- Мастерскую! Мастерскую! Полкартины за мастерскую! Другой же костенел в своём несчастье:
- Хоть бы комнатку светленькую найти! Уже вторую неделю хожу. Привёз картину, позакончить до выставки хотелось бы, а и развернуть негде. Чуть где получше помещение, так и приступить страшно: смотрел вчера комнатку, ничего себе, хоть свет и неважный, а цена - как бы вы думали? 50 рублей. За узенькую конурочку 30 рублей хотят. Откуда я этакие капиталы возьму? Вот тебе и чистое искусство!
Подобные разговоры среди художников, особенно среди молодых, как раз по сезону; для них слово художник действительно производится от слова худое житьё, как объяснял, не так давно умерший, старейший служитель скульптурного музея Академии Кузьма.
Кочевал художник лето с места на место; набирался свежего воздуха, свежих впечатлений, закопошилась в голове идея, накопилось в папке немало этюдов, мысль на эскизах вылилась понятно и художественно, только начать работать, только развернуться... Воображение работает, фантазия до мелочей выясняет задуманное и вдруг - бац по лбу: 'Негде работать!' Прячь выношенную мысль, может быть, навсегда, в мозговой архив; запирай облюбованные эскизы подальше в шкап, чтобы глаза не видали, и пиши что-нибудь сообразное обстоятельствам: не так, чтобы очень большое, но и не очень маленькое; не так, чтобы очень новое, но и не слишком старое; не так чтобы очень лёгкое, но и не очень грустное, словом - в аккурат такое, чтобы во всякую гостиную повесить можно бы, особливо, если под тон обоев подходит и ничьи нежные чувства не оскорбляет.
Тут подвернётся искуситель, товарищ, побывавший в прекрасном далеке:
- Плюнь ты, братец, на это дело! Небось, за границей только по музеям пошатался, долго ведь там не жил, а вот возьми, да и уезжай туда поскорей совсем! 40 целковых у тебя в месяц найдётся, там ещё сколько-нибудь заработаешь и заживёшь припеваючи. Мастерскую достанешь не нашим чета, заплатишь же столько, как у нас за самую завалящую комнатку, а другие всякие удобства: материал дешёвый, натура смышлёная, самая разнообразная. У нас что художнички? где их мир? где их жизнь? А там они корпорация!.. Сколько ты думаешь заплатить хоть бы за такую мастерскую: саженное окно, упирается не в жёлтую стену, а в чистое небо; помещение просторное, при мастерской две жилые комнаты, ход приличный - ни помоями, ни кошками не воняет... Ну, сколько стоит, по-твоему?
- На худой конец рублей шестьдесят?
- А в Мюнхене за такую благодать 40 марок отдашь! Хорошо? Ведь одна треть здешнего, а удобства вчетверо большие. Послушай меня - не пожалеешь!
- Голубчик, да ведь у меня мотивы-то русские; ведь сжился я с ними, на этот лад думаю...
- Чудак человек! Да разве тебе-то там-то запретит кто русское разрабатывать? Кроме того, разве на русских мотивах клином сошлось? Ведь работать-то тебе здесь всё равно худо.
И вспоминает искушаемый, что работать ему здесь и впрямь худо; вспоминает, как позвал старика мужика попозировать, просил его стать попроще, 'как всегда', а тот стал такой раскорякою, что и смотреть гадко, и забывает свои недавние слова: 'Чего это за границу надолго бегут, не просверлят им там головы и не вольют таланта', - и тоже бежит неведомо куда, окунается в чуждое ему море, не учится, чтобы потом тем лучше

'...мерять всё да взвешивать,
На все боки бы поворачивать',

а старается совсем перекроить себя на чужой лад, надеть платье с чужого плеча и после целого ряда лет возвращается обратно подстриженный, нивелированный, от своих отставший и к другим тощей бечёвочкой привязанный.
А если мысль назрела настолько, что просит выхода, дольше носить её в себе невозможно, и сильный духом художник махнёт рукою, набьёт холст под углом на две стены своей убогой комнаты и выразит своё 'заветное', то не посмотрят на талант, не подумают, при каких условиях писалась эта картина, какой энергии требовала она, а величаво-спокойно изрекут приговор: 'Ничего, недурно, но перспектива-то как не выдержана! Рисунок-то как хромает! Да, наши русские художники не умеют настояще направить свой талант! Всё-то неряшливо! Краски кричат! - а того не знают, что для того, чтобы видеть всю картину, на неё надо было смотреть в дверь из соседнего коридора; что о перспективе трудно судить, когда холст согнут под углом; что краски спокойные и гармоничные в обыкновенной комнате - кричат и спорят между собою, вынесенные свет; что, вместо разнообразной натуры, была возможность пользоваться лишь одним человеком.
Вопрос о мастерских больное место русского художества. Специальные мастерские, с хорошим северным и восточным светом, все наперечёт, и счастливец, завладевший таким помещением, держится за него и руками и зубами; в полутёмных обывательских квартирах, да ещё при столь обычном рефлексе соседней охристой стены, писать очень рискованно. Что же делать?
Академия может предоставлять помещения лишь учащим и учащимся; домовладельцы, по совершенно непонятным мотивам, не хотят откликнуться на такое настоятельное требование, да что и говорить об этом, когда многие генералы от искусства, владеющие громадными домами, не хотят ничего сделать в этом направлении.
Много зреет всяких художественных запросов, тем более что общий интерес к искусству очевидно растёт. Иначе чем бы объяснить быстро возрастающее число всяких художественных выставок. Если даже с закрытыми глазами пройти вдоль картинной шеренги, то по ногам будет чувствительно, насколько она выросла, сравнительно с прежними годами. В самом деле, вместо недавних нескольких сотен холстов, их экспонируется теперь до четырёх тысяч (так что в общей сложности наши выставки равны Парижскому Салону). Давно ли было время, когда две-три картинных выставки были не только обыденны, достаточны, чего доброго, пожалуй, обременительны, а теперь, не угодно ли, за прошедший сезон 1897-98 г. выставок было 16, да плюс открытие нового художественного музея, и везде есть публика, и в достаточном количестве; цифры платных посетителей, вместо былых 6-10 тысяч, достигают до 30 тысяч, не считая бесплатных и учащихся; никто не скучает, читая обширные газетные фельетоны о выставках. Это заметный шаг вперёд! Приятный сюрприз и художникам, и всей интеллигенции.
Потугинских ('Дым' Тургенева) суждений о русском искусстве вовсе не слышно! За границею нами искренно интересуются; только бы фигурировали бы там в должном, оригинальном виде, не особенно-то щеголяя давно приевшимися Западу произведениями 'декадентскими', как это случилось отчасти на выставке прошлого лета в Мюнхене.
Хотя, по счастью, в русской живописи по сие время декадентство сравнительно не сильно привилось и симпатиями ни публики, ни критики, кроме небольшого специального кружка, вовсе не пользуется, как это можно было видеть на январской выставке в залах музея Штиглица, однако с ним приходится считаться.
Один мой благородный друг обратился к выставочному жюри с шуточным воззванием грамот начала XVII века, где, между прочим, рекомендуется выборным живописцам свидетельствовать: ''.коим живописное дело гораздо в обычай и тем мастерам да сотворится честь по чину, а которые мастеры, самоволкою и не учась иконного воображения писать не навычны, а хульно и дерзновенно себя превозносят и произмечтательными хитродельцами мнят, - и тем мастерам иконных досок в Иконном Великого Государя Тереме не ставить и пред Пресветлые Государевы Очи им не казаться; а за сим выборные живописцы брежение имеют'.
'Свидетельствуют и блюдут честное живописное дело выборные накрепко: появились бо по градам и по сёлам мастеры неистовые, писания коих никакого подобия первообразных лиц не являют своим искусством, но представляют неправо на подобие лиц своестранных и в своенравных одеждах немецких, с лица тощи и покляпы, с власы рыжи, руки протягновенны, ноги, в бесовском скакании, хлыщущие, чёрной чертой окантованы. Травное воображение писано в них бесчинным манером Фряжским; краски нелепы; прозелень, киноварь и голубец кладены не в меру; золото сусальное ставлено неискусно, дцки под писанием осиновые; и сему неискусному писанию многие следуют и у них учатся, не рассуждая о воображении праведном. И те писания в Иконном Великого Государя Тереме да не поставят и добрым хитроделием да не назовут'.
'Наблюдут и хранят выборнии, да воображения лепо, честно, с достойным украшением, искусным рассмотром художества пишемы будут, во еже бы всякого возраста очеса на тя возводящим, к подражанию житию изображёнными возбуждатися и, предстояще им, мнети бы пред лице самих первообразных стояти...'
Действительно, если бы не только в Тереме Иконном Великого Государя, т. е. надо полагать, в Академии художеств, но и на всех остальных выставках вовсе не встречалось произведений вроде указанных грамотою! Много витязей сложат головы, прежде чем чудище 'стозевно и стоглавно', - декадентство - порублено будет. И то без вмешательства времени ничего не поделают; только время покажет, что действительно истинно:
'...Правда всё та же!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Верх над конечным возьмёт бесконечное,
Верою в наше святое значение,
Мы же возбудим течение встречное,
Против течения'.

Только кто теперь идёт против течения? Теперь декадентство заняло такие разнообразные пункты, что, право, не поймёшь: таинственные ли 'неведомые, незнаемые, без имени-прозвища, без вида, без облика' декаденты защищаются от вражеских полчищ, или же враги декадентства, их же имена Ты, Господи, веси, напрягают силы отбиться от неслыханных орд.
А вдруг верховный судья - Время - признает правыми именно декадентов и заставит их противников возместить все протори и убытки? Кто знает?
Уже вижу изумлённые знакомые физиономии; как, для тебя декадентство только чудище 'обло и стозевно' и больше ничего? Вовсе нет; идёт человек по шоссейному тракту, всё чинно, хорошо. Мелькают без конца столбы телеграфные; тянутся обозы; небо синее без облачка; сухая, едкая пыль забивается в нос и туманит глаза; пахнет дёгтем, а по бокам тракта бор глухой; и невыносимо путнику идти по наезженной дороге, бросается он в чашу. Пахнёт на него сыростью, душистыми травами, заслышит он в таинственной листве приветливые птичьи голоса, и забывает путник дорогу, всё глубже идёт в чащу и под ногами уже мокро, вдали уже зеленеют чарусы и видны бездонные окна, а он всё идёт...
Если прибавит декадентство к существующему реальному направлению ещё словечко 'идеально', - само же скроется и навсегда исчезнет, вот и хорошо! Но если захочет оно завоёвывать какое-то странное самостоятельное положение, то, наверно, найдутся люди, что порубят его.
Не знаю, как в сущности относится к декадентству администрация Иконного Терема, этого блюстителя истинного благочестия художества русского. В своё время некоторые признания теперешнего ректора Академии, профессора - руководителя И. Е. Репина, немало испугали многих, любящих искусство. Его художественное молчанье за прошедший год тоже немало всех смутило, но, может быть, по милости Божьей, тревоги напрасные: слышно, Илья Ефимович ездил этим летом в Палестину, остался очень доволен, запасся этюдами для своей картины 'Искушение Христа', о которой уже идёт много разнообразных разговоров и которую вероятно, скоро увидим.
Между прочим, меня спрашивали по поводу этой картины: 'Как это Илья Ефимович теперь за этюдами поехал, когда картина давным-давно пишется и уже чуть ли не готова? Ведь ему, придётся всю её сызнова переписывать под новыми, непосредственными впечатлениями?' И на этот вопрос я не умел ответить.
Немалое любопытство возбуждает предстоящий академический конкурс на звание. Со времени своего преобразования, т. е. с 1894 года, Академия сделала вдруг такие сильные успехи и так выдвинулась, что к предстоящему конкурсу всякий вправе предъявлять требования очень серьёзные.
Прошлогодняя выставка всех много порадовала и даже со стороны предубеждённых людей вызывала замечания, что они ничего подобного не ожидали. Слыханное ли дело, чтобы работам учеников, о которых недавно никто, кроме близко заинтересованных лиц, и не думал, - газеты посвящали серьёзные разборы; чтобы выставка занимала, кроме лицевых зал Академии, ещё весь циркуль; чтобы не наскучила публике, несмотря на месяц существования. Сам ректор Академии публично заявил: 'Каждый, кто внимательно осматривал выставку, согласится со мною, что она, безусловно, удачна'. Да и пора, довольно погнила Академия в своих псевдоклассических тенденциях; теперь она воспрянула прочно и надолго. 'А ну как не прочно и ненадолго? А что, если первые-то конкурсы были составлены из воспитанников старого режима? А что, если будущие конкурсы сдадут?' Так говорят скептики и почему-то потирают руки; таких людей хлебом не корми, лишь бы где-нибудь прорухи найти. Авось, подобное карканье окажется неосновательным; пока же подождём ученическую выставку, открывающуюся в залах Академии 4-го Ноября, после годичного акта.
Кроме общего интереса, эта выставка имеет ещё и специальный: в составе профессоров за минувший год произошли некоторые перетасовки, на место профессоров Куинджи и Кузнецова явились Киселёв и Ковалевский. Интересно будет посравнить их влияние, тем более, что проф. Куинджи, по общим отзывам, был лучшим преподавателем Академии.
Теперь академические конкурсы представляют из себя совершенно законченные выставки. Вся новая постановка дела, повышение научного ценза, предварительная серьёзная художественная подготовка, - всё обещает много хорошего. При вступительном экзамене, вместо прежней гипсовой головы, предлагается вступающим написать красками натурщика, причём самый экзамен продолжается не 5 часов, как прежде, а 2 недели, да кроме того всё первое полугодие принятые находятся под особым надзором и могут быть удалены, если не ответят нужным требованиям. Число принимаемых, вместо былых 50-70 сокращено до 10-20.
Такая постановка, казалось бы, должна благотворно повлиять на дело, хотя скептики и тут находят что сказать:
- Хорошо-то, оно хорошо, но помните известную щедринскую притчу о содержащем и содержимом?
Бог с ней, с этой притчей! Пусть идёт всё по-хорошему! Будет слишком обидно, если какой-нибудь будущий летописатель имел бы основание в отношении академической реформы выразиться в духе Воскресенского списка летописи: (лета 6902)... 'Замыслиша на Москве ров копати и почаша в Кучкова поля, за конец ему хотеша ученити в Москву реку, широта же его сажень, а глубина человека стояща, и много бысть убытка людем, понеже поперёк дворов копаша и много хором размета, а не учиниша ничтоже'...
Последнее, закончившееся к первому октября, приёмное испытание дало следующие результаты: явилось на испытание 62 желающих поступить на архитектурное отделение и 39 - на живописное и скульптурное. Из этого числа принято: на архитектурное 17, а на живописное 9 - с достаточным образовательным цензом (окончательное испытание их продлится до Рождества) и 8 без образовательного ценза. Кроме того, из областных художественных школ Одесской и Московской принято без экзамена: на архитектурное отделение - 5 и на живописное - 6.
Упоминая об уходе из числа профессоров-руководителей Академии проф. А. И. Куинджи, нельзя не указать на возбудившую много толков в художественных кружках весеннюю заграничную поездку этого профессора со своими учениками. Действительно, подыскать пример, чтобы профессор взял своих учеников и на свои средства повёз их знакомиться с музеями Европы, подобрать нелегко, если только вообще возможно. Всего участвовало в этой поездке 14 человек; были осмотрены музеи и периодические выставки Берлина, Парижа, Мюнхена и Вены.
Думается, без этой инициативы многим из участвовавших в поездке не скоро бы довелось прогуляться за рубежом и пришлось довольствоваться иностранными выставками, устраиваемыми у нас за последнее время всё чаще и чаще.
Какое хорошее начинание! Таким образом, имена многих художников перестают быть какими-то мифами, выясняются школы, определяются художественные направления, смутные по книжным и журнальным известиям.
К коллекции уже бывших иностранных выставок можно будет скоро прибавить ещё одну, а именно, Бельгийскую. Одно время ходили слухи об устройстве выставки Испанской, но, кажется, они пока преждевременны.
Это всё визиты; слов нет, принято принимать визитёров у себя дома, сидя на оттоманке, но не вечно же их принимать, надо ведь и о долге приличия вспомнить.
К существующим международным выставкам, на которые так любезно приглашают иностранцы русских художников, с мая 1899 года прибавится ещё Лондонская международная, о чём, слышно, и будут скоро разосланы оповещения художникам. В циркулярном бланке этих выставок значится, что 'принцип выставки - космополитизм в искусстве (the non-recognition je Nationaliti in Art). Выставка будет происходить в Prince"s Skating Club, Knigtsbridge, каковое помещение заново отделывается и устраивается для этой цели; выставка будет открываться ежегодно в мае. Необходимость таких выставок ощущалась уже много лет'. В совете предположенных выставок, под председательством Д. Уистлера, находим: F. Sandys, Ch. Furse, G. Sauter, John Lavery, E. Walton, J. Farguharson, A. Ludovici, J. Crawhall, F. Howard (почётный секретарь); среди почётных членов: Aman-Jean, A. Besnard, A. Boecklin, J. Boldini, Puvis de Chavannes, G. Costa, P. Frajiacomo, Max Klinger, Liebermann, C. Meunier, H. Mesdac, A. Rodin, Saint-Gaudens, G. Segantini, Franz Stuck, Fritz Thaulow, F. von Uhde, A. Zom и др.
Невольно бросается в глаза, что в списке есть все: и англичане, и разные немцы, и французы, и итальянцы, и норвежцы, а нет ни одного русского. Надо думать, что это просто случайность, ибо, желая пригласить и нас к участию на выставке, англичане могли бы выбрать в почётные члены комитета несколько русских художников; слава Богу, у нас есть мастера получше многих поименованных. Восполнение этого пробела много бы облегчило и обеспечило участие русских художников - участие, как кажется, очень желательное. Облегчило бы оно тем, что русские почётные члены комитета составили бы из себя жюри при отправке картин, и, таким образом, художник, посылая вещь в Лондон, затрачивая деньги на пересылку, быть может, пропуская время участия на других подходящих иностранных выставках, был бы обеспечен в приём её.
Было бы жалко, если бы Лондонские международные выставки стали так же игнорироваться нашими художниками, как и многие им подобные.
Не возможно ли организовать в этом направлении что-либо постоянное, периодическое? Например, из обычных весенних выставок: академической, передвижной и СПб, общества художников общими силами организовать одну передвижную по Европе. Конечно, нет нужды устраивать её самостоятельно, она может быть отделом международных выставок. При таком положении дела можно было бы надеяться, что знакомство Европы с русским художеством пошло бы успешнее, да и само знакомство было бы основательнее, систематичнее; при работе общими силами действительно возможно было бы дать довольно полную и правдивую картину современного положения искусства русского, забывая и эллинов, и иудеев, и рабов, и свободных.
Уже надвигается время, когда придётся нам людей посмотреть и себя показать в Париже; вот бы в грязь лицом не ударить! 1900 год не за горами, а что-то мало слышно о специальных художественных приготовлениях.
Вслед за генеральным комиссаром Русского отдела выставки кн. Тенишевым в Париж, говорят, выезжали архитектор русского отдела Р. Ф. Мельцер и художник К. А. Коровин, на которого, слышно, возложена декоративная часть по устройству наших павильонов и который только недавно ещё возвратился из Средней Азии, где набирался мотивов для некоторых декораций. К. Коровин человек настолько талантливый и с таким художественным чутьём, что, надо думать, трудная задача подобной декорации будет разрешена им удачно (с декоративным дарованием г. Коровина петербуржцы имели возможность ознакомиться прошлым Великим постом за время спектаклей Московской частной оперы в зале Консерватории).
Недавно в газетах упоминалось о предполагаемом заведовании Русским отделом Парижской выставки финляндским художником Эдельфельтом и справедливо указывалось, что г. Эдельфельт, несмотря на то, что ещё очень недавно стал появляться в кругу русских художников, уже пользуется всеобщим уважением и доверием, но всё-таки не должно бы его ставить представителем русских художников на Всемирной выставке. Как ни значителен талант г. Эдельфельта, всё-таки в представлении всех и каждого, как за границей, так и у нас, ясно сознание, что русское искусство и финляндское - вещи разные. Затем оказалось, что, на основании параграфов 'временного устава', совет Академии художеств имеет полную возможность поставить это дело, как следует.
Чёрт и тут оказался не таким страшным, как его намалевали, ибо, если г. Эдельфельт и будет участвовать в администрации Русского отдела, то верховенствовать там будет, конечно, не он, а - Академия, которая, на прошлом собрании 28 Сентября, уже обсуждала этот вопрос и выбрала по этому делу особую комиссию, в состав которой вошли: Беклемишев, Брюллов, Волков, Киселёв, Вл. Маковский и Репин.
Кажется, осуществляется участие на Всемирной выставке и выборных произведений из Московской городской галереи Третьяковых. Это было бы более всего желательно и необходимо: участие этой галереи сообщило бы Русскому отделу полноту и законченность и обеспечило бы верный успех ему. Если П. М. Третьяков не побоится хлопот, сопряжённых с таким делом, то за это предприятие русское искусство скажет ему новое большое спасибо, как и за всё, сделанное им для него.
Не в Париже ли увидит публика прекрасную, уже законченную картину нашего почтенного Виктора Михайловича Васнецова? Картина изображает выезд на полеванье в степь трёх богатырей святорусских: Ильи, Добрыни и Алёши Поповича. Чудесная картина, можно заранее предугадать, какое сильное впечатление будет производить она: даже с некоторыми незаконченными деталями она захватывала зрителя - такою мощью дышит фигура Ильи на тяжёлом, богатырском вороном коне, так много нового, характерного в строгом новугородском типе Добрыни, так прекрасно подчёркнуты мало симпатичные стороны женского прелестника Алёши Поповича. В художественном кругу, однако, ходят слухи, будто петербуржцы ознакомятся с этой картиной ( уже приобретённой П.М. Третьяковым) не далее как нынешней зимой. Хорошо бы!
Когда-то будет окончена большая новая картина В.И. Сурикова, пишущаяся в Московском Историческом музее? Она тем более интересна, что, как слышно, В.И., которого мы привыкли видеть творцом эпизодов XVI и XVII вв., теперь разрабатывает событие следующего столетия.
Собирается принять участие на Парижской выставке и частная мозаическая мастерская проф. А.Н. Фролова. Это очень желательно. Подобной частной инициативой удешевления и усовершенствования мозаического дела Россия должна гордиться.
На составе коллекции предстоящих выставок несомненно отзовутся недавние смерти известных художников, как Шишкин, Ярошенко и Сверчков. В октябре или ноябре, кажется, в залах Академии, устраиваются посмертные выставки И. Шишкина и П. Сверчкова, причём будет приложено старание возможно полнее очертить их художественную деятельность.
Чтобы не сказали 'начал за здравие, а кончил за упокой', заключая настоящее письмо, не могу не поделиться новостью последнего Академического собрания, а именно, новым производством из обер в штаб-офицерский от искусства чин, - именно: к удостоенным весною звания академика Архинову, Дубовскому, Касаткину, Левитану и Серову, теперь можно прибавить ещё Нестерова.

Искусство и художественная промышленность. 1898. Октябрь - Ноябрь. ? 1-2. С. 117-126
________________________________________


Р. Изгой

НАШИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ДЕЛА. IY.

Постановка "Снегурочки" на сцене Мариинского театра. Выставки: акварельная, международная, французская, ученическая в Рис. школе Имп. Общества поощр. художеств и в Училище технического рисования барона Штиглица, художественно-археологическая.


Петербург, 4 февраля 1899 г.
Если промахнётся композитор, если певец даст неверное выражение или сорвётся с ноты, если оркестр возьмёт неподходящий темп - сейчас же эти промахи будут отмечены; но если декоратор нагородит путаницу - об этом обыкновенно не считают нужным говорить, особенно если внешняя техническая сторона написаний прекрасна; а между тем кругом, среди разговоров о новых путях искусства, отводится значительное место именно искусству декоративному, именно от него ждут всяких особых благ.
Не обращают достаточного внимания на декоративную сторону в театрах вовсе не потому, чтобы считали эту сторону не стоящей разговоров, ибо всякому понятно, как мало останется от оперы, лишённой должного зрительного воздействия, как несущественно будет она отличаться от симфонического оркестра, который (кстати заметить) и без того для некоторых слушателей имеет явные преимущества перед оперой: симфонический концерт даёт больший простор фантазии, тем более, что если в представлении и окажутся те или иные неточности, то незаслуженного насилия над фантазией, упихивания её в тесное, чужое помещение во всяком случае не будет.
Не принципиально не обращают внимания на тщательность оперной постановки, а просто в силу какого-то странного, лёгкого отношения к делу, - сойдёт, мол, и так, да ещё и как сойдёт-то, с "аплодисментами". На новой постановке поэтичной "Снегурочки" отразилось именно такое лёгкое отношение, и сказать о нём необходимо, потому что большинство публики, незнакомое с разными деталями, не допускает и мысли о том, чтобы под таким прекрасным обликом ему преподносилась немалая чепуха, чтобы огромные средства, отпускаемые театральной дирекцией, тратились настолько непроизводительно, что разные подробности могут не только не усугублять сумму общего впечатления, но разрушают и уничтожают многое из того, что дают другие стороны оперы.
Без сомнения, найдутся люди, которые скажут, что излишне говорить об естественном недостатке, довольно всем известном, что, среди многих талантов и великих преимуществ, дирекция казённой сцены в отношении постановки русских опер - совершенно бессильна. Об этом-де печальном явлении можно про себя сожалеть и печалиться, но выносить сор об этой аномалии безбожно, испытанно бесполезно (причём сейчас же посыплются примеры недочётов постановки: "Рогнеды", "Князя Игоря", "Руслана", "Русалки" и др.).
Может быть, оно и так, но верить в это всё-таки не хочется, особенно вспоминая "Снегурочку" Московской частной оперы, гостившей у нас в минувшем году.
В прошлом Великом посту публика видела, что можно сделать, отнесясь к делу серьёзно, с любовью и, главное, с пониманием. Декорации Московской частной оперы, неважные по технике, но полные проникновения в самую сущность славяно-языческого времени, производили впечатление очень сильное; особенно хороши были: "Палата царя Берендея" (воспроизведённая в ? 1 нашего журнала), "Берендеева слобода" и "Ярилина долина" с её типичной для русского пейзажа горой, с таинственными заводьями и камышами второго плана. Костюмы и ансамбль игры также вполне гармонировали с духом замысла и музыки. Типы царя Берендея, Мороза, Купавы, Бермяты, наконец, полный юмора обнищавший Бобыль - всё это было несомненно художественно. А ведь и сцена была потесней, и хор был поменьше, и все средства потоньше!
Невольно приходило на ум: какое великолепие получится, если всю эту прелесть перенести на казённую сцену, прибавить хора, оркестра, световых и прочих технических эффектов, в отношении которых справедливо величается Мариинский театр.
Конечно, после таких соображений постановка "Снегурочки" на казённой сцене явилась чем-то особенно интересным: если на частной сцене возможно такое сильное впечатление, то как удесятерится оно при колоссальных средствах казённого театра, при щедрости дирекции, не жалеющей средств на роскошные постановки.
Слышалось, что вместо прежних малоудачных декораций, пишутся новые, тщательно обдуманные, роскошные; причём, знаю, многие находились в приятном заблуждении, что истинно национальные образы, созданные для "Снегурочки" В. М. Васнецовым, послужат канвою для работ декораторов Мариинского театра... Но не тут-то было.
Гг. декораторов обуяла самостоятельность, - разве им указ, как думают люди, постигшие дух русского стиля! Оказалось, что до декораций и костюмов к "Снегурочке" они дошли собственным умом: "Вы-де - так, а мы - этак".
Смешения славян с берендеями (тюркским племенем южнорусских степей) не могло, само собою, смущать декораторов - весь текст "Снегурочки" дышит древним славянством; эта же языческая эпоха, при сохранении сказочно-фантастических черт, чудесно вылилась в музыке Н. А. Римского-Корсакова. Таким образом, соображения о национальности берендеев не являлись вопросом для декоратора, о чём и заявил он, написав на занавеси: "Снегурочка, весенняя сказка", - славянской вязью, но вязью, к сожалению, плохо выбранною, словно у нас нет более типичных и вкусных образцов славянского письма. Идея второй, специальной пьесы занавеси (применённой в "Снегурочке") - сама по себе симпатична и не раз практиковалась в Европе. Специальная занавесь как бы приуготовляет зрителя к предстоящему, является звеном, вводящим его в отдельный мир. И в данном случае специальная занавесь явилась тоже приуготовляющим мотивом, но приуготовляющим не к погружению в седую сказочную старину, а к великой декоративной путанице последующего.
В центре занавеси на лазоревом поле, в ореоле жёлтых зигзагов лучей, помещается какое-то существо, подобие "американского жителя", одетое в жёлтую юбочку с бахромой. Благодушно настроенные давно желанною постановкою любимой оперы, вы смеётесь курьёзной идее декоратора начать поэтичную сказку таким, мало подходящим, водевилем, но вдруг, к ужасу, замечаете в руке существа сноп колосьев. Неужели это Ярило, светлый бог тепла? - Ярило, к которому несётся торжественная, широкая песнь:

"Свет и сила бог Ярило,
Красное солнце наше, нет тебя в мире краше"...

Неужели же этот величавый образ олицетворяется жалкой куколкой на занавеси? Как это бедно и мизерно! Под несообразным изображением Ярилы помещается нехудожественный, скучный и притом явно декадентствующий мотив тройного ряда подсолнухов. Края занавеси, которые вроде фронтона и пилястр остаются на всё представление, заполнены славянскими плетешками и орнаментами, запутанными до невероятия.
Декорация пролога хороша, тем более что московская архитектура слободы Берендеевой, благодаря лунному освещению, не бросается в глаза; но костюмы портят всё дело. Появляется в бальном платье Весна, и самая фата с изображением ласточек указывает на необычность чисто современного костюма. С Морозом дело выходит ещё хуже, потому что наружность халдейского мага - русскому Морозу вовсе не соответствует. Мало ли как представляет себе Мороз народ и как все люди его представлять привыкли, - где уж тут посторонними источниками пользоваться, когда сам текст Островского остаётся в стороне и вся толпа берендеев должна бессовестно лгать, восклицая:

"Боярышня! Живая ли? Живая,
В тулупчике, в сапожках, в рукавичках", -

тогда как перед ними была особа в настолько модернизированном одеянии, что, не шучу, во время антракта встретил в фойе барышню почти в таком же наряде и вовсе не обращавшую на себя внимания ряженьем. К чему такое глумление над текстом? - точно без него нельзя обойтись.
Толпа берендеев, разодетых совсем не в слободские костюмы, очевидно, забыла о времени года - короткие рукава женских нарядов мало идут к снежному пейзажу!
Бобыль Бакула, у которого "ни кола, ни двора, ни скота, ни живота", появляется в чудесном, чуть-чуть что не атласном, кафтане, с расчёсанной головой, совсем не свидетельствующей, что он "шатался всю неделю".
Декорация слободы Берендейской (I действие), на многих производящая впечатление своею фантастичностью, имеет вид скорее японского, нежели древнеславянского, посёлка. Впечатление какой-то японской постройки усиливается головою японского дракона, помещённой на западном фронтоне хором Мураша. Изба Бобыля вряд ли даст понятие о бедности его сиротской. Но рядом с этими промахами попадаются и части, очень подходящие сказочному стилю, напр., костюм Мизгиря: нашивки на полах кафтана, хотя более соответствуют тулупу, нежели летней одёже, но всё же дают верную ноту.
Общее впечатление этого действия ещё сносное, сравнительно с мешаниной следующего - берендеевой палаты, которая, к сожалению, благодаря яркости и воздушности исполнения, выгодно влияет на публику.
Простор, вышина, камень и прочие чуждые славянского архитектурного стиля элементы - все налицо. На дальнем плане светятся на солнышке каменные фантастические сооружения, переносящие зрителя - куда угодно и скорее всего во дворец Черномора, нежели в палаты Берендея. Пусть себе Островский пишет: "Открытые сени во дворец Берендея; в глубине, за точёными балясами переходов, видны вершины деревьев сада, деревянные резные башни и вышки"; пусть он себе пишет это, а декораторы знают дело куда лучше и изображают вместо сада канал с каменной облицовкой и каменные сооружения, кариатидоподобным идолом, высящимся на втором плане, по левую (зрителя) руку? При чём в славянской палате идол? Ни русские, ни арабские, ни западные о южных и прибалтийских славянах источники, ни позднейшие финские древности не дают понятия о таких идолах, - происхождение его более мексиканское, чем славянское. Норвежские детали звериного стиля, ажурные, воздушные мостики, каменная набережная канала спутывают зрителя, сбивают с толку; главное же худо, что исполнено всё это технически подкупающе - хорошо.
Само собою, весь сюжет сказочный, и декоратор не обязан держаться строго научных требований, - чувство и чутьё в таких случаях играют большую роль, но всё же устраивать подобную, ни с чем не сообразную, архитектурную кашу - тоже никак не приходится.
Третий акт, поляна в заповедном лесу, среди всех декораций "Снегурочки" оставляет наиболее приятное воспоминание. Очень удачно передано впечатление спускающейся поверхности второго плана, поросшего мелким ельником. Подобная нота часто┐го ельника как нельзя более гармонирует с русским сказочным стилем, и потому в этом действии, в самом деле можно перенестись на высокий бугор с утоптанным хребтом, - место древнеславянских празднеств. Если бы в лесу прибавить больших серых валунов, столь свойственных нашим лесам, а к вечеру, когда сгустится прозелень вечернего неба (очень правдиво переданная в декорации), дать эффект костров, зажжённых по кустам, то картина несомненно выигрывала бы ещё более. При дешёвых проделках над Мизгирём лес прекрасно сгущается, человекообразные (немного переутрированные) деревья тянутся со всех сторон, образ Снегурочки эффектно мелькает в разных углах сцены. Много было бы лучше, если бы быстро сверкающие звёздочки заменить таинственными, мутно жёлтыми языками блуждающих огней (они ведь могли бы быть довольно значительной высоты), а также зелёными светляками и фосфорическим свечением гнилых пней, - в лесу прибавилось бы сырости, затхлости, необходимой для такого глухого места. В сгустившемся мраке чащи выступают серые древоподобные люди с сучьями в руках и непролазным кругом обнимают обезумевшего Мизгиря. Это фантастично и хорошо придумано: видно, если захотят, - могут сделать и ладное.
Но приятное впечатление декораций леса не остаётся неприкосновенным, - его нужно чем-нибудь испортить, и вот его портят танцами.
Царь Берендей даёт ясную программу танцам словами:

"Пляшите, кувыркайтесь, ломайтесь, дураки!"

Сперва начинается танец скоморохов, среди них - медведь и лиса, причём никак нельзя понять, что медведь и лиса ряженые или приручённые. Куда типичнее вышли бы скоморошьи танцы, если бы медведь был на цепи, или даже несколько медведей начали выделывать свои учёные штуки. Но это пустяки, а вот последующий танец, названный танцем хмеля, - эпизод для русской сказки вовсе неподходящий: это не танец хмеля, а классическая, вакхическая пляска под русскую музыку, т. е., значит, вышло что-то уж очень несуразное, т. к. манера пляски Петипа, думается, к русской сказке не пристала.
В последнем действии бросаются в глаза два пробела: первый - голая скала среди озера даёт характер пейзажу совсем не славянский; второй пробел - восход солнца, т. к. можно ли додуматься до того, чтобы вытащить из-за скалы какого-то серебряного паука, аляповатого, нехудожественного? Сцена располагает такими чудными эффектами восхода, что прибегать к нехудожественным и, вероятно, дорогостоящим вылазкам - нет нужды: помню, в "Пророке" утренняя заря бесподобна, и луч настолько силён, что явился гораздо лучшим олицетворением Ярилы, чем выползший из-за скалы паук.
Не будь в постановке "Снегурочки" указанного смелого творчества, не будь самообольщения превзойти общепризнанного знатока этого стиля - может быть и не пришлось бы указывать поактно... Хотя нет, с какого конца ни взять, а постановка таких значительных для русского человека опер, в которых есть возможность щегольнуть широко понятым русским стилем, в которых воскресает высоко-поэтичный мир старины, - постановка таких опер дело важное, имеющее огромное образовательное значение, и требует большого обсуждения.

* * *
Рядом с печальным, периодическим и получившим права гражданства явлением неудавшейся постановки опер, стоит на очереди и другое, тоже не менее печальное, тоже периодическое и тоже уже всеми замеченное явление - последняя акварельная выставка в залах Академии художеств.
Что не идёт вперёд, то тем самым быстро шагает назад, и разительным примером этому может служить акварельная выставка, которая на 20-м году своего существования пришла в такое печальное состояние, что, наконец, приходится назвать вещь её настоящим именем.
Казалось бы, не всё ли равно, чем именно выражать свою мысль: масляными красками, акварелью, углем, пастелью или карандашом, - ведь всяким пером можно описать: может быть красота почерка будет неодинакова, но читать всё же будет возможно; дело же акварели поставлено Обществом русских акварелистов таким образом, что зрители начинают уже недоумевать: точно ли акварель серьёзное искусство? А иные начинают предлагать выделить некоторых акварелистов из числа художников: "Есть, мол, инженер-технолог и просто технолог, есть инженер-механик и просто механик, - так и тут, может быть, надо различать художника-акварелиста и просто акварелиста". Последняя акварельная выставка, в самом деле, настолько скучна и плоха, что серьёзно о ней говорить нельзя, - отнестись к ней так же серьёзно, как и к другим художественным выставкам, значило бы умалять значение этих последних, а потому считаться с нею приходится только вообще как с явлением публичным.
Что на ней есть хорошего? Лучше других акварелей А[льб.] Н. Бенуа, хороши они настолько, что выделяются очень заметным оазисом, и ловкий приём, приятные тона и свежесть видны на каждой; можно сказать, г. Бенуа - единственный оплот Общества. Также надо выделить г. Крыжицкого, - на его акварелях видны и рисунок, и любовь к делу. Есть стремление к натуре в винограде г-жи Шнейдер. Всё ещё интересен пока, хотя уже близок к повторению в мотивах, - А. А. Бенуа. Тщательно отыскивая хоть с технической стороны не совсем рутинное, отмечу также: Навозова, Чумакова, Химону, Фельдмана, но всё это составит не более 2-3 десятков вещей, всего же на выставке более 350 произведений! Да и эти немногие десятки относительно лучших вещей могут быть отмечены только с внешней, технической стороны, - о мысли же, о каком-нибудь содержании нет и помина, как по фронту застывших на часах солдат проходите вдоль шеренги акварели - та же вылощенная амуниция, те же выпученные глаза, то же желание услужить. Пройдите между ними раз, два - сколько угодно раз, и всё-таки ничего не запомните, а выйдя на воздух, даже попытаетесь забыть поскорее, что вообще были на выставке.
По каталогу, однако, значатся, среди работ г. Каразина такие заманчивые предметы, как эскизы для фресок зал Одесской Биржи: судя по заглавиям, фантазии художника было где разгуляться, ещё бы! - "Свайный период, каменный век - бронза, кочевые и оседлые славяне", "Античный мир", "Ганзейский торг, союз и Новгородская республика", "Колонии Старого и Нового Света", "Народы Крайнего Севера и прилегающих умеренных стран", "Константинополь и Индия". Как всё это громко и благозвучно, а между тем перед этими эскизами происходят qui pro quo такого рода:
Экой прогресс, подумаешь! Смотрите-ка, куда наши чаеторговцы шагнули!
- При чём тут чаеторговцы?
- Какие этикетки-то для жестянок закатили! Для кого это - для Перлова или Попова работано? Как в каталоге?
Поглядят в каталоге и смутятся, по сторонам озираются - не слыхал ли кто? Хотя смущаться тут вовсе нечего - эскизы г. Каразина нисколько не лучше и не серьёзнее этикеток, изображённых им для чайных жестянок, и даже, может быть, скучнее по композиции.
Печально сопоставить, напр., Францию, где городские здания украшаются произведениями лучших художников, произведениями, сразу входящими в число достопримечательностей города, - и Россию, где такие важные города, как Одесса, декорируют Биржу незначительными, пряничными фресками. Чем Одесса хуже, напр., того же Лиона, получившего вдохновенные фрески Пюви? Я боюсь, как бы кто не заподозрил принципиальной ругани, нелюбви к Обществу акварелистов или к акварельной живописи вообще: целый ряд мастеров, с Фортуни во главе, доказали, каких чудных результатов достигает акварель. Насколько бы приятнее была возможность сказать такое же лестное и про наших акварелистов; но не только серьёзных задач, даже (что обиднее всего) стремлении к ним что-то не заметно в их Обществе.

* * *
Совсем особый характер носила международная выставка, устроенная редакцией журнала "Мир искусства" в залах музея Училища технического рисования барона Штиглица.
За международною выставкою, казалось бы, должны были быть все преимущества, - ещё бы: среди экспонатов много громких имён, устроена выставка редакцией журнала, считающего себя носителем нового художественного направления, обставлена она уютно; почему же и она не могла оставить какого-либо впечатления, несмотря даже на одуряющий запах гиацинтов, в изобилии расставленных по зале?
В самых разнообразных изданиях находятся разборы выставки; оказывается, многие возмутились ею, серьёзно осерчали, хотя сердиться, в сущности не на что - на всей выставке лежит такой несомненный отпечаток легковесности и необдуманности, что она может скорее вызывать сожаления и улыбку, нежели серьёзные протесты.
Достигнуть своей цели международная выставка не могла по четырём существенным причинам. Во-первых, название её совсем не соответствует содержанию. Полагаю, для каждого понятно, в чём заключается отличие действительно Международной выставки от всякой другой с участием лишь нескольких иностранных художников. Организация такой выставки - дело трудное, не поддающееся щучьему велению, а требующее разностороннего обсуждения, при участии представителей разных национальностей. Нет хуже громкого названия при бедности и случайности внутреннего содержания!
Во-вторых, у каждого мастера, как бы велик и талантлив он ни был, непременно бывают вещи слабые и неудачные, вовсе его не характеризующие. Если выставить не очень сильную вещь художника известного местному обществу (как, напр., было с И. Репиным на настоящей выставке), то это промах ещё не великий - сравнительно с недоразумением, происходящим при экспонировании второстепенных произведений большого мастера, в данном месте мало известного. Плохую услугу сделает ему такая внимательность! - в ней будет скорее проглядывать собственная реклама, нежели истинное доброжелательство искусству, и, к сожалению, с этой-то стороны международную выставку нельзя особенно не укорить.
Невеликую услугу оказала она, напр., Бёклину, к которому следовало бы, конечно, отнестись повнимательнее, так как, к тому же, его картины в России ещё мало экспонировались. Что хорошего в выставленном "Центавре"! - какое мнение можно соста┐вить об авторе этой картины? Или ещё портрет девочки, работы Ленбаха, - разве даёт он представление об этом мастере? Главнейший из эскизов Пюви де Шаванна "Зима" уже хорошо знаком Петербургу по прошлой французской выставке, другие же два - вовсе не из лучших. Из работ Либермана трудно было выискать худшие! Не отвечают имени Даньяна-Бувере и Уистлера мизерные этюдики. Серьёзное недоумение вызывают и цены под ничтожными картинками Дега: его "Жокеи" стоят 40 000 рублей, - так что зрители имеют право недоумевать: опечатка ли это, сумасшествие или безграничное нахальство? Впрочем, говорят, художник не виноват в этих ценах - они дело рук его импресарио.
Третья причина, расхолаживающая впечатление от выставки, - это отсутствие в ней "картин", особенно сильно сказывающееся среди работ русских художников: ещё можно допустить, что иностранцы не совсем ясно представляли себе, для чего и куда дают они свои произведения, русских же - нельзя оправдывать подобным неведением. Очевидно, сами участники выставки смотрели на неё несерьёзно, не решались дать на неё вещи продуманные, цельные, а ограничились этюдами, эскизами, милыми пятнышками, подчас недурным материалом для будущих картин.
Хуже обыкновенного вещи Эдельфельта. Несерьёзен А. Васнецов. Левитан не выставил ничего значительного, так же, как и Нестеров. В. Поленов выставляет, вместо мастерских картин, малозначащие мозаики из речных камешков. Малявин даёт хороший портрет мальчика, но подчёркивает несерьёзное отношение к делу гигантским этюдом "Женщины в красном", который, при своей смелости письма, ещё раз заставляет задуматься: талантлив ли этот многообещающий художник или у него просто большие художественные способности, при отсутствии главного элемента таланта - творчества. Рущиц может создать крупную и сильную картину, в его таланте сомневаться нельзя, а он неожиданно ограничивается одними пятнышками, очевидно приберегая всё, что показательнее, для чего-нибудь более солидного. Подражанья Сомова не могут иметь серьёзного художественного значения - всякое увлечение простительно, пока оно не вошло в привычку.
Если редакция "Мира искусства" считает себя поборницей нового направления, то как объяснить присутствие на выставке произведений рутинно-декадентских, в своём роде, старых и шаблонных? Разве место на серьёзной художественной выставке афишечному портрету Ф. Боткина? Неужели хорош ломака "Варфоломей-отрок " Головина? Галлен - талантливый художник, никто не станет оспаривать достоинства его "Сампо" и "Айно", но его последующие работы в духе пресловутого "Conceptio artis" или имеющиеся на выставке "Отцеубийца" и "Музыка воды" уже вышли из пределов художественности и могут быть рассматриваемы лишь с отрицательной стороны. Остаётся пожалеть этого способного, но как-то свихнувшегося художника. Не решаюсь, к какому виду производства отнести изделия г-жи Якунчиковой. Публика не может усомниться в направлении выставки, глядя на режущие всякий здоровый глаз портреты Бернара, у которого тут же рядом милая вещица, вовсе не похожая на манеру его портретов, - это "Семья.
Подобная неразборчивость устроителей выставки мало хорошего принесёт искусству; безвременно одряхлевшее, отжившее декадентство и новое, свежее направление - вовсе не одно и то же. Правда, среди большинства публики довольно прочно засело убеждение, что всё не подходящее под известный параграф - непременно декадентское. Но винить публику за такое убеждение не приходится, - общее художественное образование не стоит на столь высоком уровне, чтобы иметь право требовать тонких художественных суждений от людей, отчуждённых судьбою от искусства на более или менее далёкое расстояние: публика в смешении нового направления с декадентством не виновата, виноваты устроители подобных выставок, в одну яму, без разбору, сваливающие и хорошее, и плохое. Жестокая услуга искусству!
От многочисленного фальшивого элемента несомненно теряют интересные вещи выставки. Сравнительно мало обращают внимания на картину Малютина - "Нашествие татар": орда, бесконечной лентой протянувшаяся по унылой степи, хорошо задумана, в лицах и подробностях много характерного, одно только неподходяще - размеры. Картина с таким серьёзным сюжетом должна быть грандиознее, так что в выставленной вещи хочется видеть удачный эскиз, а не окончательную форму: жалко мельчить такие благородные и поэтичные сюжеты... В миниатюрных этюдах Ционглинского много правды и света. Недурны: Менар (пейзаж с дождём), Лагард (общий тон приятен), Симон ("Деревенский бал"), портрет Серова (Мамонтовой), "У окна" Коровина, скульптура князя Трубецкого. Слишком мало была знакома публика с талантливою Е. Поленовою (недавно умершею). На выставке можно было ознакомиться с многими её эскизами и сочинениями орнаментальными. Лучшая работа из её работ, конечно, эскиз картины "Масленица". Архитектурная часть его, сверху чуть озарённая мягким солнечным лучом, - очень занимательна и верно передаёт дух эпохи; толпа, кишащая внизу, полна жизни, тон эскиза правдивый. Эскиз "Св. кн. Феодор, Константин и Давид" смутен по содержанию, но интересен по письму. 20-ть иллюстраций к русским сказкам полны юмора и прекрасно сочинены. Талантливая натура художницы под конец деятельности подалась в нежелательную сторону, результатом чего явились непонятные: "Свечи", "Ветер воет", "Жар-птица" и др.
Из иностранцев же надо отметить пейзажи Таулоу. Вода у него передана удивительно: она живёт, струится, отражения и рефлексы играют, блещут, но тем печальнее сознание, что такие даровитые люди могут до того себя сузить, чтобы строить всё своё нравственное благосостояние на удачной струйке воды или ловко посаженной звёздочке, и только и делать, что всё повторять самих себя, с самыми малыми переменами.
Портреты Больдини, написанные хотя хорошо, особенно экспрессией или ловкостью приёма всё же не поражают.
В художественно-промышленном отделе выставки интересны вышивки Е. Поленовой и витрина производства г. Тиффани (Нью-Йорк); хороша и витрина с ювелирными изделиями г. Лялик, но его произведения находились также и на французской выставке.

* * *
Нынешняя французская выставка - менее интересна, нежели прошедшая (бывшая два года назад). Благое дело устройства иностранных выставок настолько ново, что нельзя особенно укорять за некоторую случайность подбора картин: иностранные выставки, до сих пор побывавшие в Петербурге (скандинавская, голландская, английская, итальянская), конечно, не могли ещё явиться систематическою школою современного развития искусств той или иной национальности; нетрудно было со стороны указать на важные для характера местной живописи промахи, но хорошо уже и то, что по крайней мере видно стремление обставлять выставку возможно полнее, - это стремление видно и на настоящей французской выставке.
Бесконечно подвижна жизнь французов, таково же и их искусство; настоящая выставка носит знаменитый отпечаток этой подвижности. Работы французов - всевозможных достоинств; всё куда-то бежит, стремится, опережает друг друга, путается и вновь выбивается на торную дорогу.
Кроме картинного отдела на выставке - значительный отдел художественно-промышленный, хорошо подчёркивавший значение декоративного искусства в современной жизни.
В прошлом ? нашего журнала была уже корреспонденция о направлении французского искусства, в будущих предполагается их ещё несколько, а потому особенно распространяться о настоящей выставке нет нужды. Мало художественного интереса возбуждают такие большие картины, как "Посещение Государем Императором французской Академии" Brouillet, - исполнена она очень добросовестно, но raison d`tre её чисто фотографический; скучна огромная картина "Прибытие тореадоров в Севилью" Richon-Brunet. "Процессия" Duvent"a, помнится, рекомендованная корреспонденциями о салоне прошлого года, - вследствие слащавости, не может производить сильного впечатления. Для имени Roll"a выставленные работы - недостаточно значительны, хотя и мастерские. Между прочим интересны "Старухи" Lе Sidaner"a и две головки Махеnсе"а. Хорошо написан Benjamin-Constant"oм портрет Ганото. Более других выдаются произведения: Cottet - триптих "В стране моря" ("Прощальный обед", "Отъезжающие" и "Остающиеся"), "Бедняк" (в церкви), военные сцены Detaille, пейзажи Harpignie и его ученика Gosselin"a и нек. др. Вообще есть на выставке новое, но хорошее, есть и новое, но чванливое, напыщенное, каковы, напр., произведения: d"Espagnat"a, Guil-laumin"a, Pisarro и некоторых других; неуравновешенные, вымышленные тона, шаблонная манерность если и явились в своё время оригинальною новинкою, то теперь, надо думать, искусство пошло дальше, и такие болезненные направления его уже не могут находить поклонников. По этим же самым причинам мало впечатления производят и картины нашумевшего Claude Monet, забывшего, что истинное художественное впечатление является результатом работы чувства, а не холодного рассудка, между тем, чувства-то в его произведениях и не заметно.
Десятка полтора картин можно бы выкинуть с выставки для её прямого благополучия, напр.: бездарную картину "Нимфу-охотницу" Wencker"a, портрет Abbema, "Танцовщицу" Carrier-Belleuse"a.
Французы большие мастера в миниатюрной скульптуре, мало кто с таким изяществом смешает разнородные материалы, даст лёгкое, грациозное движение, а потому отдел скульптуры на французской выставке, несмотря на многочисленность и на многое уже известное (по снимкам или репродукциям), производил приятное впечатление. Обращали на себя внимание и некоторые крупные вещи, напр.: "Датская собака" Gardet. Печальное исключение составляла "Ева" Roden"a.
Очень вкусными и изящными предметами переполнен промышленный отдел выставки. Прекрасны гобелены французских казённых фабрик, расписные стёкла и разные глиняные изделия. Чудесны отливки Decauville и других. Хороши витрины орфевра Boucheron"a и ювелирные изделия Lalique"a (некоторые из них слишком, однако, массивны). Превосходен по простоте сочинения шкаф старого дуба г. Lambert"a. Новые формы вообще хрупки, подвижны и всецело зависят от чутья автора; поэтому малейшая притуплённость вкуса приводит его к шаблону, как напр., панно Сhеvrel1'я.
Оказались хорошо обставленными отчётные годовые выставки ученических работ в Школе Имп. Общества поощрения художеств и в Училище барона Штиглица. Можно было замечать недостатки в технике рисунков, чрезмерную тщательность фонов (отвлекающих внимание ученика от сути дела), резкость контуров, дешёвые тона живописно-натурного класса, но в общем, вспоминая, с каким разношёрстным контингентом учащихся приходится воевать преподавателям, надо отдать справедливость - им удалось дисциплинировать стремления учеников и теперь предстоит последняя, высшая преподавательская задача - развить индивидуальность своих подначальных и сознательное отношение их к делу. Некоторыми органами указывалось на излишество класса живописно-натурного, являющегося живым звеном с Высшим художественным училищем при Академии, но хотя он и не входит в прямые задачи школ, однако, при повышенных художественных требованиях в Академии, остаётся только радоваться, если школа будет в состоянии удовлетворить и такой запрос.
Судя по всевозможным отзывам, лишь в одном отношении давался перевес Училищу барона Штиглица перед Школой Общества, а именно, в сочинении рисунков предметов художественной промышленности . В отношении таких сочинений общее мнение, восхищаясь техникой их, было, однако, против нежелательного характера их содержания, - говорили: "Школе давно пора понять всю антихудожественность того направления, которое называется декадентством. Оно уже отжило свой век на Западе, и странно вызывать его к жизни у нас".


СПб. Археологический институт предпринял ряд художественно-археологических выставок, применительно к разным областям археологии, чтобы систематично распространять в обществе полезные сведения о древностях. 17-го января закрылась первая такая выставка, касавшаяся иконографии. Составилась она из нескольких частных собраний икон и других предметов церковной древности, принадлежащих: А. М. Постникову, И.П. Балашову, Н.П. Лихачёву, Н. Вл. Султанову, И.М. Ивакину, А. А. Парланду и др.
На выставке можно было ознакомиться с характером письма новгородского, московского и строгановского. Было также выставлено несколько мозаичных фрагментов работы мастерской г. Фролова. Интересны были весьма удачные подделки под старое письмо. Во время выставки посетители могли находить необходимые объяснения, дававшиеся членами института.
Было заметно, что администрация института приложила усилия составить выставку содержательно, и если она всё же сохранила, благодаря отдельным собраниям, до известной степени частный характер, то, ввиду новизны начинания, укорять в этом никого нельзя. Можно надеяться, что институт не оставит свою хорошую и необходимую затею, что выставки в стенах его со временем примут более законченный вид и тем самым заставят отнестись к ним с большим интересом.

Искусство и художественная промышленность. 1899. Март. ?6. С. 479-490.
________________________________________________________________



Н. К. Рерих
ПО ПОВОДУ НАРОДНОЙ ВЫСТАВКИ КАРТИН
В КОННОГВАРДЕЙСКОМ МАНЕЖЕ

Вопросы народного искусства в настоящее время сильно интересуют умы. Организуются популярные лекции, строятся народные театры, собирается даже целый конгресс для разработки народных увеселений. В Вене, Лондоне, Берлине и других центрах устраиваются народные выставки картин, и у нас тоже была такая же, устроенная С.-Петербургским Обществом художников и открытая 6 августа в Конногвардейском манеже.

Честь и хвала этому Обществу, что оно опередило всякие другие общества, товарищества и кружки и хотело оказать услугу светлой идее народных выставок; этой заслуги от него никто не отнимет, но ведь могут сказать: в чём же отличие народных выставок от обыкновенных, неужели только в песочном полу манежа, на котором способнее подсолнухи щёлкать, - это разница ещё не великая.

Действительно, нужны ли особые народные выставки?
Если вопрос разрешать, как он решён на этот раз, то ответ прямой: они не нужны, и гораздо большее значение может иметь льготный день в неделю на обычных выставках, когда плата будет минимальная или вовсе уничтожена.
Конечно, лучше пусть будет хоть наименьшая, но всё-таки плата, чтобы понятие подарка и благотворения, по возможности, оставалось в стороне.

Отрадно видеть в Эрмитаже и в Русском музее Императора Александра III, когда наряду с пышными дамами и новомодными кавалерами пробираются армячок и сибирка; ещё чувствует себя не у места этот люд, ещё с недоверием посматривает по сторонам, 'не заругали бы', но всё же идёт и, мало-помалу, будет чувствовать себя законным участником этой духовной трапезы. Не говорю уже о московской городской галерее (Третьяковых): в зимний, праздничный день, когда за неимением места несколько раз должны были приостанавливать наплыв желающих осмотреть галерею, - добрая четверть публики именно была серая.

Какие оживлённые разговоры слышатся; какие ожесточённые, своеобразные споры - полное отсутствие плоских шуток, и, тем паче, излюбленного сквернословия - народ инстинктивно чувствует близость серьёзного, чистого. Иной 15, 20 минут стоит неподвижно перед картиной; что-то он думает или безотчётно стоит подавленный, тщетно стараясь уяснить находящееся перед ним.

Представляется, как бы вырос и окреп этот несомненный, хотя может быть пока и бессознательный, интерес, если бы народ имел возможность найти помощь, найти необходимые объяснения; если бы нашлись лица, причастные художеству и настолько любящие это славное дело, что решились пожертвовать время на устройство таких объяснительных бесед и прогулок по выставкам, музеям и галереям. Не о цене картины, не о времени её написания (о чём обыкновенно любят рассказывать сторожа, если за неимением чего-либо лучшего вынуждены обратиться к их руководству), а о чём-то другом могли бы порассказать эти лица, и послушал бы их не только народ, но и интеллигент, почему-либо далеко поставленный судьбою от дел художества.

Надо надеяться, при организации чтений по искусству на общеобразовательных курсах, кроме чисто научной истории искусств, отнюдь не будет забыта и эта практическая сторона дела.
При таком положении специально народные выставки, особенно без изменения их содержания, - совершенно не нужны.
А то выходит по присказке: 'Износит барин сапожки и одёжу, и в люди-то в ней показаться зазорно', - 'всё, мол, в старом', и продать-то, пожалуй, никто не купит. 'Возьму-тко я, и сделаю доброе дело, - думает барин, - (благодетельствую мужичка; мне-то всё равно не нужна одёжа - только дома пыль разводить, а ему она совсем диковинкой невиданной покажется, будет щеголять!' Люди-то скажут: 'Ишь добрый барин! Никто-то о мужичке не подумал, а он одежонки со своего барского плеча не пожалел. И барину-то честь да хвала, и мужичку-то радость, он не посмотрит, что малость не по мерке, где трещит, где морщит, - живо обладит по своим понятиям'.

Хотелось бы, чтобы наша-то народная выставка не имела ни чуточки схожего с подобной притчей. Надо постараться возможно благовиднее объяснить некоторые смущающие на ней обстоятельства. Так, исторические картины и жанры с доступным и полезным для народа содержанием, вместо того, чтобы занимать если не исключительное, то, во всяком случае, подобающее положение, вместо того, чтобы быть хозяевами, являлись на этой выставке гостями, оазисами, разъединёнными довольно плотным строем малосодержательных жанров и головок, ничего народу не говорящих пейзажей и нескольких картин заведомо плохого достоинства, отмеченных в этом направлении ещё на общих выставках двух обществ: С.-Петербургского и Исторического в помещении Академии наук.

Между тем слышно было, будто жанровой и исторической живописи С.-Петербургское общество хотело дать преимущество на новой выставке перед пейзажами, что было вполне понятно и желательно, но, должно быть, подобные слухи были не основательны, ибо иначе, чем же объяснить присутствие на выставке пейзажей самих воротил общества.

Щиты с мелкими пейзажными этюдами и эскизами имеют интерес для лиц, побывавших на предыдущих выставках СПб. общества, так как, припоминая картины, написанные по этим этюдам, они могут судить о росте и движении художественного творчества, но народ-то тут при чём? (Пропускаем перечень и детальный разбор давно известных произведений - вряд ли он был бы необходим.)

Надо думать, что всякие такие, к делу не идущие, произведения попали на народную выставку случайно, по недосмотру, а то, при существовании дурного весеннего прецедента, получается нечто не совсем красивое. Ведь только что прошедшею весною была открыта на Невском проспекте тоже 'народная' выставка; устроители её точно надеялись стяжать себе какую-то славу, руководствуясь тем принципом, что за такую низкую входную плату нельзя и требовать чего-либо дельного: дал, мол, гривенник, а удовольствия ему подай на весь четвертак - тоже ведь надо и справедливым быть. Бог с ней, с этой выставкой: ничьего интереса она не возбудила; удовольствия и эстетического наслаждения сомнительно чтобы кому-либо доставила и мирно почила, а теперь вдруг вполне солидное общество, считающее в своём составе такие громкие имена, произведшее на свет Божий уже 6 детищ, в виде выставки, допускает такую же разнокалиберность, такое же исполнение пословицы: 'Что в печи, всё на стол мечи'.
Пословица хлебосольная, только ведь хозяину всегда надо сообразоваться со вкусами и аппетитами гостей.

Где-то указывалось на достоинство народной выставки в Конногвардейском манеже, выразившееся в отсутствии картин лёгкого содержания и этюдов женского тела; только этого ещё не хватало. Конечно, это несомненное и крупное достоинство выставки, в особенности теперь, когда число экспонатов, трактующих невозможное нагое женское тело, растёт, множится и конца-краю ему не предвидится.

Если присутствие народа так благотворно влияет на состав выставки в отношении меньшего раздевания женщин, то, само собой, надо дать скорее возможность серому люду посещать обычные выставки.
Говоря о ненадобности специальных 'народных' выставок без особого изменения содержания, не надо забывать возможность таких выставок, устроенных по определённой программе, со строго профильтрованным содержанием.

Года 2, 3 тому назад, преимущественно в среде московских художников, явилась мысль об устройстве народной выставки (кажется, даже передвижной) по выработанной программе, религиозного и исторического содержания, более или менее декоративного исполнения. Работа уже кипела; многие художники, было слышно, энергично взялись за картины и даже картины очень больших размеров, но затем опять всё затихло, и интересная затея куда-то спряталась, только бы не навсегда. Если осуществится что-нибудь подобное, то выйдет нечто не чета выставке Конногвардейского манежа!

Если бы эта выставка была 'общедоступная', она бы вызывала совсем иные соображения, но, к сожалению, она, по свидетельству гигантских выставок, именно 'народная'.
Не народным содержанием, не лубочным приёмом письма должны такие выставки привлекать любопытных; религиозные изображения, правдивый, прочувствованный рассказ о жизни минувшей (не только отечественной, но всякой, - лишь бы была известная система), яркие, жанровые картины иноземной жизни - всё это притянет к себе массу глаз и заставит думать десятки тысяч голов.

Странно распространяться о таком, безусловно, понятном вопросе, словно кто будет спорить и противоречить? Излишне говорить, какую важную роль займут такие выставки в развитии народного самосознания, что, не в подражание Западу, заставляет желать многого у нас, где даже родной язык во многих случаях всё ещё считается неуместным или невозможным!

Искусство и художественная промышленность. 1898. Октябрь-ноябрь. ? 1-2.
_________________________________________________________________