Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ Н.К. РЕРИХА

Том 37. 1935 г.
(И - М)
**************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

CAVEANT CONSULES (25 июля 1935 г. Тимур Хада)
КАМЕННЫЙ ВЕК (23 января 1935 г. Пекин).
КАЛГАН (21 марта 1935 г. Калган).
КАМЕНЬ (6 августа 1935 г. Тимур Хада).
КАТАКОМБЫ 1 июля 1935 г. Наран Обо).
КИТАБ-ЭЛЬ-ИГА (25 января 1935 г. Пекин).
КО ВРЕМЕНИ (19 мая 1935 г. Цаган Куре).
КОЛЬЦА (21 апреля 1935 г. цаган Куре).
CORASON (24 февраля 1935 г. Пекин).
КОРОЛЬ АЛЬБЕРТ (9 июня 1935 г. Цаган Куре).
КРЫЛАТАЯ ЧУМА (2 января 1935 г. Пекин).
ЛЁГКИЕ ТРУДНОСТИ (2 апреля 1935 г. Цаган Куре).
ЛЕТОПИСЬ ИСКУССТВА (5 июня 1935 г. Цаган Куре).
ЛИКИ (30 августа 1935 г. Тимур Хада).
ЛУЧШЕЕ УДУЩЕЕ (1 марта 1935 г. Пекин).
Membra disijekta. (8 августа 1935 г. Тимур Хада).
*************************************************



CAVEANT CONSULES
[Будьте на страже - ред.]

Парфянский царь Митридат пишет о римлянах: 'У римлян имеется одно неизменное побуждение для войны против всех наций, народов и королей. Это - глубоко вкоренённое стремление к доминированию и захвату богатства'.

По словам царя Митридата, римляне с самого основания своей республики не имели ничего своего: их жилища, их жёны, их земли, их империя - результат грабежа и воровства. Кочевники без родины, без традиций, созданные для того, чтобы быть проклятием всего мира, без законов Божеских и человеческих, которые могли бы воспрепятствовать захвату и разрушению союзников и друзей - близких и дальних, слабых и сильных...
Такие слова как бы показывают, что Рим не пользовался сипмпатиями за-воёванных им стран. Но ведь Митридат оказался я в числе противников Рима, значит, его определения, быть может, оказывались преднамеренными и несправедливыми. Мало ли что может сказаться повергнутым противником. Может быть, лучше послушать такого общепризнанного в своих справедливых суждениях историка, как Саллюстий. Он говорит, что в ранний период, после свержения королей, приблизительно за пятьсот лет до нашей эры, римляне представляли собою высоконравственных людей, живших в согласии между собою, презиравших богатство и наживу.

По словам историка, преобладали справедливость и иск┐ренность не столько благодаря закону, сколько по своим при┐родным качествам. Ссоры, разногласия, борьба, скорее всего, были свойствами врагов римлян. Между собою они укреплялись лишь в похвальных деяниях. На войне были храбры, в мирное время - справедливы. Их управление основывалось не на страхе, а на мягкосердечии. Они скорее были склонны к прощению обиды, нежели к мести.

'Но когда наша страна стала великой, - пишет Саллюстий, - благодаря тактике справедливости, когда были побеждены великие цари на войне, когда силой оружия покорили дикие племена и сильные народы, когда был разрушен до основания, с корнем и со всеми ветвями состязавшийся с Римом Карфаген и открылись моря и земли перед победителями, тогда счастье стало к нам жестоким и внесло беспорядок во все наши дела. Для тех, которые легко переносили трудности и опасности, заботы и нужды - безделие и богатстно, иногда так желательное, оказалось бременем и проклятием. Отсюда - стремление к наживе и обогащению. Все это, я могу утверждать, явилось корнем всех бедствий. Любостяжание делает человека бесчестным, лишает его цельности и других благородных качеств. Их место занимает бесстыдство, жестокость, небрежение богами, торговое назначение цен. Само мнение превратило многих людей в лжецов, у которых одна мысль на уме, а другая на языке. Первоначально эти пороки были мало заметны и даже преследовались. Наконец, когда болезнь сделалась губительной эпидемией, государство изменилось, и правительство, которому не было равного по справедливости и беспристрастности, стало жестоким и невыносимым'.

Среди прочих Саллюстий порицает и Люция Суллу. 'Захватив власть с помощью вооружённой силы, он всё привёл к плохому концу от хорошего начала: все стали грабить и расхищать. Одного соблазнял дом, другого - земля. Победители не проявляли ни умеренности, ни воздержанности, а бесстыдно и жестоко обижали сограждан'. Сулла позволил своим солдатам предаваться пьянству и разгулу, грабить святыни, попирать всё небесное и земное и, одержав победу, ничего не оставлять побеждённым.

'Как только стали преклоняться перед богатством, продолжает Саллюстий, - которое приносило славу, преобладание и власть, добродетель начала терять свою привлекательность, бедность стала считаться пороком, безупречность - зловолием. Стремление к богатству, роскоши и наживе в соединении с высокомерием охватило наше молодое поколение. Оно грабило и разоряло, посягало на чужое иму┐щество. Оно позабыло о скромности, нравственной чистоте, о всём человеческом и Божественном. Словом, превратилось в людей безрассудных и отчаянных. Они действуют так, как если бы смысл управления состоял в том, чтобы делать только зло'.
Так сурово выразился историк Саллюстий, которого в ряду прочих писателей считают и справедливым и основательным ценителем событий. Впрочем, не только у Саллюстия, но и у Плутарха можно найти такие же суждения. Между тем всё время раздавался предостерегающий возглас - 'Кавеант конзулес'. Народ в этом возгласе просил и поручал консулам досмотреть со всею внимательностью, чтобы справедливость не была нарушена и чтобы нравы государства не опошлялись. А между тем такое опошление всё-таки происходило. Спрашивается, какими же путями, какими скачками или тайными вползаниями проникала ехидна разложения в, казалось бы, крепкое своею гражданственностью общество?

Если бы отравленность проявлялась в каких-то очевидных резких действиях, то, конечно, консулы и прочие стражи за┐метили бы это. В том-то и дело, что растление нравов проис┐ходило, да и происходит, в почти незаметных для человеческого суждения действиях. Трудно заметить, как растёт трава, но можно ужасаться уже нежданно разросшемуся бурьяну. Так себе, казалось, без всяких видимых причин взял да и разросся такой чертополох, что и не пройдёшь. Один земледелец уверял, что чертополох растёт от дурных мыслей.

В конце концов, такое суждение было недалеко от истины. Без дурных мыслей, порождающих всякую леность и небрежность, бурьян и не разросся бы. Не напрасно народная предупредительность настораживала своих дозорных, чтобы смотрели бдительнее. Если взять историю народа, то даже при хороших пособиях очень трудно будет уследить, где именно, из какого именно злого источника начало просачиваться опаснейшее растление нравов.
В Афинах назвали Аристида справедливым. А ведь были же найдены в Акрополе глиняные таблички с именами тёмных личностей, подавших голос за его изгнание. Вот и попробуйте от древних высоких и чистых нравов Лакедемона пронести основательную кривую до изгнания справедливого Аристида. Конечно, дурные люди всегда бывали и неизбежно будут. Но ведь имеются в виду не поступки отдельных тёмных личностей, но отношение к ним общественного мнения. Значит, могли создаваться какие-то условия быта, при которых общественное мнение или оказывалось бессильным против отдельных злодеев, или же само заболевало такими же мерзко-разрушительными побуждениями.

Где же были в такие дни всякие консулы, всякие хранители государственности? Ведь они чего-то всё-таки не досмотрели. К ним взывали голоса народа, умоляя о бдительности, о зоркости, но они мысленно отговорились какою-то холодною буквою и заткнули уши, чтобы не обеспокоиться происходящим. Общественное мнение всегда существует, глас народа жив, но нужно отличать истинный глас народа от подсунутого ему преднамерения какими-либо соблазнителями. Сказано: 'По делам узнаете'. Значит, не предполагайте самомни-тель┐но, не сомневайтесь зря, но наблюдайте по делам, со всею непредубеждённою справедливостью.
Много раз народ просил дозорных своих досмотреть пристально, а они всё-таки не досматривали. В таких крошечных недосмотрах порождалось иногда многовековое погружение во мрак, в отупение, в упадок. Вставать гораздо труднее, нежели упасть. Шлёпнуться каждый умеет, а вот встать или устоять - это требует большой твёрдости и решимости.

'Кавеант конзулес'.
25 Июля 1935 г.
Тимур Хада

Н.К. Рерих, 'Листы дневника', т. 1. М. 1995 г.
________________________________________



КАМЕННЫЙ ВЕК

'Вещи и дела, аще не написании бывают, тьмою покрываются гробу беспамятства предаются, написании же яко одушевлении'.
Так говорит старая летопись. И действительно, нужны отметки по всем периодам жизни человеческой. Такие отметки полезны не только для познания самого описываемого периода, но и для характеристики воззрений самих описателей.

От многих умозаключений эволюция познания заставляла исследователей отказываться. Ничего не только постыдного, но и вообще осуждаемого нет в этих отказах ради новых более широких и обоснованных заключений. Сама история постепенности воззрений и умозаключений уже есть исследование культуры человечества.

Мало ли было программ, подразделений и как бы очень точных вычислений, которые в свете новых достижении должны бы были быть пересмотрены и обновлены. Сколько старых несовершенных переводов, с мало тогда изученных языков, должны были быть преодолены вновь, чтобы восстановить невольное искажение истины.

Среди многих условных делений человеческой культуры нужно вспомнить и о недавно непреложном делении веков каменного, бронзового и железного. Старое деление доисторических времён на камень, бронзу и железо, хотя в продолжении прошлого столетия оказало неоценимые заслуги, позволяя упорядочить бывший научный хаос, сейчас часто показывает, насколько могут быть переменны и разные другие, ещё более жизненно-бытовые соображения. Первоначальные деления оказываются слишком приблизительными и неразборчиво заходят друг на друга, недостаточно характеризуя бытовое значение эпохи. Постепенное углубление изучений позволяет уже судить не только о том, с какими орудиями выходил человек в поле, но уже о том, для чего выходил и какие оказывались следствия его деяний? Кроме того, грань между культурою камня и металла до такой степени неопределённа, что прежде принятое разделение требует новых классификаций.

Но если между камнем и металлом иногда так трудно судить правильно, то уже среди эпох камня часто угрожают самые сбивчивые показания. Геологические доказательства, кости, остатки гончарства - всё это оправдывает далеко не всегда.

Не будем повторять многие анекдоты, рассказанные известными исследователями. Смещения разных земных слоёв, пользование старинными инструментами, что случается очень часто даже и теперь, и, наконец, общечеловечность орнаментации, всё это постоянно требует новых распределений. Не следует бояться трогать старые книжные полки.
Не следует опасаться сближать и сопоставлять предметы древности в новых сочетаниях. Когда мысль должна блуждать среди тысячелетий, а может быть, и в десятках их, то и сами ограничения или утверждения неминуемо будут относительны. Именно признав эту неизбежную относительность, исследователь не только не огорчится, но тем бодрее и радостнее поспешит вперёд для новых обоснований.

Царство камня протянулось от неизречённой древности и до наших дней в буквальном смысле. Ведь в наши дни целые племена заняты обработкой каменных изделий, мыслят об их лучшем изготовлении и в этих уклонах думают и о многом так же, как их незапамятные праотцы. Правда, мы же когда-то утверждали, что древний человек каменного века не похож на теперешнего, вымирающего дикаря, хотя бы и стреляющего теми же каменными стрелами. От этого утверждения мы не отказываемся. Конечно, сущность доисторических жите-лей поражающе потенциальна, и мы видим блестящие порождения и достижения. Но в узкотехнических приёмах многие наследия настолько предались однообразию, что не всегда исследователь отличит давние эпохи от более новых. Помню, как мне приходилось показывать предметы, несомненно неолитические, и даже такие крупные величины, как Мортилье, Капитан и Ривьер де Прекур, были склонны относить их ко временам гораздо более древним. Так, между прочим, происходило и на Доисторическом Съезде в Перинге. Ещё недавно приходилось читать о приблизительности Солютрейского типа, накопления которого оказывались в совершенно неожиданных местностях. Можно придумывать множество теорий, и всё же они останутся предположениями.

Общественность жизненных заданий и украшений не позволяют делить их внешне условно. Каждому исследователю приходилось видеть обложки гончарства с такими заметками орнамента, что нелегко было судить, какого типа человек мыслил именно в этом прикосновении своих ногтей или примитивной палочки. Даже изображения на скалах и пещерах не имеют таких резких границ, как это иногда кажется.

Нам приходилось видеть рисунки на скалах от очень древних и до почти нам современных. Уже не говоря о сходственных ритуальных мотивах изображений, но и в самой технике оставалось много подобности. Конечно, древнейшие и самоновейшие были отличаемы сразу, но в срединных периодах, по правде говоря, различать совсем было нелегко.

Так же трудно восстановляема и реставрация древних жилищ. Без отепляющего элемента быта всё кажется холодным и бездушным, даже когда вы идёте улицею Помпеи или Остии, то, даже при такой сравнительно неглубокой древности, вы уже не чувствуете себя вполне погружённым во всю протекавшую там жизнь. Уже не будем говорить об остатках Египта Среднеазийских.

Вспоминаю наше собрание каменного века. Оно, наверно, уничтожено. Где-то за границей передавали, что ценное содержимое нескольких ящиков выброшено в канал. Везде ли так бывало? Пройдите с таким отрицанием по всем хранилищам и сокровищницам, многое ли переживёт такие шаги? Кто-то, когда-то, нашедший груды каменных оружий, не будет ли изумляться смешанности типов?

А ведь собирались они именно с целью сопоставлении сравнивалась техника американских и северных, и азиатских образцов. Даже во время любования Римом, Флоренцией и Вероной всюду не забывались и каменные изделия и привозились к их далёким собратиям. И Франция, и Бельгия, и Венгрия, отовсюду притекали образцы. Особенно поучительно было сопоставлять их с нашим неолитом, который дал образцы очень высокой техники. Всё это рассеялось. Обидно то, что не только оно рассеялось, но навсегда перемешалось и никто более в этих сотнях тысяч образцов не разберётся.

Вспоминаю о таком эпизоде не только с удивлением, что и в наше время нечто подобное возможно, но и для того, чтобы ещё раз подумать о пределах относительности, с которыми во многих случаях приходится встречаться. Один помещик завещал похоронить себя в древнем кургане. Пройдёт несколько сотен лет, и может возникнуть ещё один археологический анекдот. И тем не менее, какая это живая, нужная для всех соображений наука - археология.

23 января I935 Пекин
Н.К. Рерих "Врата в Будущее", 1936 г.
__________________________________



КАЛГАН

Казалось бы, что писать о Калгане. Очень многим это место знакомо. Торговые люди, пушнинники и всяких местных продуктов, шерсти и кишок поставщики слишком хорошо знают эти места. Но для нас в Калгане было три обстоятельства, которые всегда хочется отметить.

Когда вы выезжаете за Великую Китайскую Стену, то сколько бы раз вы её ни видели, всегда подымается особенное ощущение чего-то великого, таинственного в своем размахе. Только подумать, что за три века до нашей эры уже начала созидаться эта великая стена со всеми её несчётными башнями, зубцами, живописными поворотами - как хребет великого дракона через все горные вершины. Невозможно понять сложную систему этих стен с их ответвлениями и необъяснёнными поворотами, но величие размаха этой стены поразит каждого путника, поразит каждый раз.

И второе обстоятельство для нас незабываемо. Ведь Калган даже и по значению своему - врата. Он и есть врата в милую нам Центральную Азию. Все горы и возвышенности, окружающие Калган, уже действительно среднеазиатские. Самый воздух этого плоскогорья уже тот самый, который доходит и до великих высот. Караван, выходящий за Калганские Стены, - ведь это тот самый среднеазиатский караван.

Нагромождение стен около калганской цитадели уже полно далеко ушедшими веками. Да, это несомненно врата в Центральную Азию, врата, знавшие славного Чингиса, свидетельствовавшие о великих движениях. И это обстоятельство для нас было милым.

Китайские власти никаких затруднений не делали. Наоборот, все визы были устроены без промедлений. Нам это особенно приятно, ибо является полною противоположностью тому, что когда-то мы претерпели в Хотане от дао-тая Ма. Не будем вспоминать о препятствиях, нам чинившихся, тем более, что, как говорят, он уже не жив. Но и тогда среди препятствий и задержек я повторял в моих книгах, что такое отношение мы не принимаем как отношение Китая. Везде и всюду могут быть отдельные неприятные личности. Теперешние встречи подтвер┐ждают мои соображения.

Стоим в гостеприимной американской миссии методистов. Глава миссии - старый швед Содербом делает для гостя остановку незабываемо радушной. И другой его сотрудник Дэй, молодой, откровенно сердечный готов поделиться добрым советом. Тут же и представитель генерала Хорвата, и привлекающий к себе сердечное расположение китаец Чжу.

Из окон миссии широко раскидывается Калган, а на взгорьях окружающих - опять толпятся старые сторожевые башни. Правда, клубится лессовая мелкая пыль, и уже нужно запасаться тёплым. Но это пыльное облако пролетит. Вечером необыкновенно прозрачно лиловеют горы и ало пылают под заходящим солнцем песчаные склоны.

До трав ещё далеко, а до семян ещё дальше. И не близки ещё монастыри с целительными записями, но врата уже пройдены. За воротами - бодрость.
Оказывается, и дальше найдутся и почтовые, и телеграфные возможности. Ещё не знаем, где встретим наших бурят и монголов. Ещё вдали убегает последняя ниточка поезда, но ворота уже пройдены.
* * *
'Ни один великий человек не пострадал столько, как Конфуций, от глупости, лжи, извращения, от отсутствия симпатии и благородства, а в особенности и от глубокого невежества его осудителей',- так говорит Л.Джайлс и продолжает:
'Конфуций был князем философов. Мудрейшим из мудрецов. Высоким моралистом, высокого и глубокого интеллекта, когда-либо появлявшегося на свете. Он был и государственный муж, и бард, и историк, и археолог. Его широкая объемлимость могла бы устыдить самых знаменитых древних и новейших философов'.

Затем тот же автор справедливо указывает, что для вящей славы Конфуция послужили не годы его признанности, но, наоборот, время, в которое он подвергался особым нападкам, клевете и осуждению. Но сравнительно в недавнее время с великой фигуры Учителя была снята пыль веков. Итак, даже этот, в конце концов, очень ясный и жизненный философ непременно должен был пройти через закалку клеветою.

Эти строки о Конфуции особенно вспомнились при проезде Великой Китайской Стены. Стена действительно великая, и философ - Учитель жизни тоже действительно великий. Разве не странно, что этот вестник мира должен был иметь всегда запряжённую колесницу, будучи готовым бежать от нежданных преследований.

Только подумать, что именно Конфуцию в его время применялись названия шарлатана и лживца, а в лучшем случае его называли мечтателем и осуждали за неприменимость жизни. А этот мечтатель на вопрос о том, что такое небо, отвечал: 'Как я могу судить о небе, когда я ещё не знаю столько земных вещей'.

В конфуцианском словаре часто встречается выражение 'джен', которое переводится или добродетелью, или доблестью. Так оно выражено в первых английских переводах. При этом сами исследователи не скрывают, что такое определение лишь относительно за неимением лучшего выражения. Для нас это понятие будет скорее словом 'подвиг' во всём его высоко строительном значении.

Выходя за Великую Стену, хотелось подумать о чём-то великом, и мысль о великом мудреце Конфуции была особенно близка.

* * *
Построение Великой Стены обозначено замечательным сказанием. Для защиты государства был пущен белый конь, и там, где прошёл этот светлый посланец, там через все хребты и была воздвигнута Великая Стена.
Опять-таки белый конь.

21 Марта 1935 г. Калган.
'Врата в Будущее', 1936 г.
_______________________



КАМЕНЬ

Наш Чампа, полутибетец-полумонгол, родом с Кукунора, возвращается с базара и таинственно сообщает:
"Говорят, что тут где-то есть камень, на котором медный пояс".
"Что же это такое, и как бы узнать, где этот камень?"
"Кто знает, может быть, он - у лам. Только дознаться трудно, потому что они не любят говорить о камне".

Мы думаем, что речь идёт о каком-то вновь открытом погребении, или о кладе, или, наконец, о легенде. На первый взгляд, обращается внимание не столько на камень, сколько на пояс. Ведь пояс всегда был признаком власти. Не раз в истории похищение пояса или оскорбление пояса приводило к тяжким последствиям. Так поговорили о странном камне с медным поясом у вечернего костра и подумали, что, вероятно, дальнейшее узнать о нём будет трудно. Если бы это оказалось каким-то кладом, то ведь о кладах будут говорить особенно осторожно.

Конечно, легенды о кладах, находимых в бурханах, или о каких-то сокрытых ценностях можно слышать часто. Иногда они будут связаны с великими именами прежних легендарных воителей. Не обойдётся и без упоминания Чингисхана, ибо это имя упоминается при всяком возможном случае.
Проходит несколько дней. Юрий занимается с приезжим бурятским ламой-лекарем. Вдруг приезжает чиновное лицо от местного князя. Князь очень просит, чтобы мы не трогали и не разбивали камня с медным поясом. Вот чудо - опять тот же камень. Спрашиваем, полагая, что речь идёт о какой-то руде: "Где же он находится? И кто нашёл его?". Ответ уже наводит нас на некоторые мысли и воспоминания. "Камень этот двигается и появляется около священных и замечательных мест. Здесь же, около Наран Обо, место священное. Князь знает, что вы собираете травы и цветы. Это очень хорошо. Но не потревожьте камень, который появляется то там, то здесь. Вы великие люди, и он может оказаться и на вашем пути".

Значит, дело оказывается не в медном поясе, как мы думали первоначально, но в самом камне. А камень этот не что иное, как тот самый легендарный, испокон известный чудный камень, посещающий особо замечательные местности в особо нужное время. Таким образом, скромный посланец князя совершенно деловито просит нас не потревожить чудодейственного камня.
Конечно, мы просим его передать, чтобы никто не беспокоился. Камня мы не нарушим, не разобьём и не обидим. Воображаю, как удивлены были бы местные монголы, если им рассказать все известные легенды и саги о странствующем чудесном камне - прославляемом в веках от берегов Тихого океана средневековыми мейстерзингерами, знаменитым Вольфрамом фон Эшенбахом. В данном случае новым оказалось то обстоятельство, что не легенда рассказывалась, но просили не повредить камень. Значит, не сказание, но бытность самого камня жила совершенно явно и непреложно.

Новая подробность о поясе на камне, быть может, означает, что камень облечён властью. В других вариантах ни о каком поясе не упоминалось. На камне указываются знаки, которые то появляются, то у ходят вглубь.
Камень предупреждает своего временного владельца о всяких значительных событиях. Камень издаёт треск в особых случаях. Становится особенно тяжёлым или, наоборот, теряет вес. И тогда камень начинает светиться. Иногда камень приносится новому владельцу совершенно нежданно какими-то незнакомцами. У камня много качеств, недаром о нём сложены всевозможные предания и песни. Упоминается он и в средневековых исторических и научных хрониках. На Гималаях, в Тибете и в Монголии постоянно приходится встречаться с упоминаниями об этом сокровенном чуде.

Странно связывать чудесные, полные глубоких знаков и символов сказания с приездом чиновного лица, просящего не повредить и не увозить камень. Здесь ведь место особо священное. Говорят, что около Наран Обо уже появлялся чудесный камень. В этих местах запрещено убивать животных.
Сам Таши-лама подымался на Наран Обо и благословил это место.
"Ведь Таши-лама выдаёт пропуск в Шамбалу".
Конечно, и это сведение понимается чрезвычайно различно. Но, тем не менее, до сих пор приезжают некоторые люди к Таши-ламе с прямою просьбою дать им подобный пропуск. Опять-таки древнейшие знаки совмещаются с современностью иногда в самых неожиданных формах.

Также приходилось слышать, как нападали некоторые люди на рассказчиков о таких знаках. Ревнители тайн придут и шепнут, а рассказчик немедленно прервет повествование. Если же начнут его допрашивать, то он закончит какой-либо самой прозаической формой, совсем не отвечающей вдохновенному началу. Значит, и древнее установление охранения тайны живет по-прежнему. И как умеют хранить такие заповедные тайны! Как умеют вовремя перевести речь на какие-нибудь повседневные темы или нежданно обратить внимание на какое-то внешнее приключение!

Опять-таки вспоминается, как однажды один индус сказал, что он настолько не выдаст тайны, что скорее допустит утверждение, что вообще ничего подобного не существует. Как в океанских волнах пробегают два и три различных течения, так же и глубины людского сознания умеют быть заперты затвором тайны.

Кто-то смеется над подобною стойкостью, над таким хранением основ. Но кто-то и уважает, когда видит, что вне всякой, иногда и вопреки всякой своекорысти люди остаются несломимы, как адамант. Камень драгий - знали его многие народы. Сохранили, запрятали знания о нём в самую священную сокровищницу. Если приезжает чиновник и просит не повреждать и не увозить камня, то ведь в этом ещё не будет открытие тайны. Ведь он-то не сказал, о каком таком камне идёт речь. Он по обязанности должен был предупредить, что таковой камень появлялся, бывало, в этой местности.
Значит, этим предупреждением он не раскрыл тайны камня.

Посланец был рад слышать наше обещание не вредить камню. Кто знает, может быть, в постановке нашего ответа ему почудилось, что мы знаем больше, чем он полагал. Во всяком случае, наше обещание не вредить камню было принято с искренней признательностью.

Уметь хранить тайны уже значит доказать значительное качество духа. Кто возьмётся отделить, где легенда граничит с фантастикой, а где в основе её лежит действительность. Не так давно доказывалось, что герои так называемых легенд были существовавшими людьми, героическими деятелями, дела которых, выходя за пределы общечеловеческого разумения, сплетались в чудесные, вдохновляющие легенды.

Знаете ли вы, существует или нет тот камень, о котором знают так многие народы?

6 августа 1935 г. Тимур Хада.
Н.К. Рерих 'Врата в Будущее', 1935 г.
__________________________________



КАТАКОМБЫ

Где только не разбросаны всевозможные катакомбы, пещеры, подземные ходы и всякие убежища, где люди пытались охранить самое для них священное и ценное. Если рассмотреть всю психологию разновременных и разнородных катакомб, то составится одна общая трогательная страница преданности и самоотверженности.

Где-то бывали и разбойничьи пещеры, но таких притонов будет гораздо меньше, нежели убежищ во имя сохранения блага, во имя принесения на землю лучших мирных начал. Те, кто посещали катакомбы и всякие подземные ходы, те могли убеждаться, что даже самые настенные иероглифы оставляли в памяти трогательные символы.

Среди своеобразных человеческих испытаний почему-то непременно нужны или катакомбы, или заточения, или преследования. Проявление блага непременно должно вызывать противоположную ярость. Когда будете в Риме, непременно пройдите по катакомбам. Пройдите по различным катакомбам, не поскупитесь попросить показать вам длиннейшие боковые ходы, там, где, как скажут, уже опасно ходить. Подробно осмотрите настенные знаки, все надписи. Ощутите на своём теле пронизывающую сырость. Оглянитесь на мрак, наступающий из таинственных, бесконечных проходов. Вспомните, как бежали почти нагие, плохо прикрытые, босые в эту сырость, на эти каменные ложа, среди могильных надгробий.

В этом спасительном убежище стирались все условные различия. Высокородные матроны теснились вместе со вчерашними рабами, лишь бы сохранить светильник сердца своего зажжённым. Каждый знак преданности и самоотверженности вливает в сердца новое мужество. Во всех веках было проявляемо самоотвержение. Как высшее духовное испытание являлись непременно нужными эти преследования, о которых можно писать повесть героическую на всех языках.

Поистине в пещерах и подземельях отыскивали сокровища. Эти ценности должно понимать во всех смыслах. Также необходимо и напоминать об этих ценностях, ибо катакомбы как существовали, так и существуют. Напрасно кто-то подумает, что всякие катакомбы уже отошли в область преданий. Далеко нет. Почётные катакомбы, почётные заточения, почётные преследования существуют в полной мере, а в разнообразии своём они лишь изощряются.

Было бы непростительной отвлечённостью говорить о том, что почётные преследования закончились. Они по-прежнему существуют в передовом ряду борьбы за благо. И они должны быть воспринимаемы со всею твёрдостью и решимостью как стигматы благодати. Тот, кто не был преследован за благо, тот и не являл его. Было бы неестественно предположить, что истинные достижения приходят без борьбы.

Об одном всем известном деятеле ещё недавно мы читали такую характеристику: 'Любили или не любили вы его, соглашались или не соглашались с ним, но вы никогда не оставались безразличны к нему. Около него всегда было нечто, что не могло быть пренебрегаемо - определённая героичность, беззаветная смелость, радость битвы, огонь убеждения. В нём не было полутонов, не было слащавости, не было пугливой уступчивости.
Всё в нём было светло, как день, непререкаемо, как таблица умножения, убедительно, как громы Синая'.

Да, громы Синая для известного рода ушей неприемлемы и ужасны, но другим самоотверженным душам эти громы, именно эти молнии вселяют новое непобедимое мужество. В горении таким мужеством люди теряют ощущение боли и, как на огненных крыльях, сокращаются для них самые длинные пути.
Дорогие мои, знаю, насколько вам трудно, насколько нужна мудрая осмотрительность, чтобы не подвергнуть осмеянию и поруганию самое для вас ценное. Что же делать, придётся пожить и в катакомбах, на стенах которых будут многие прекрасные символы. Будете чувствовать себя под этими сводами не в заключении, но, наоборот, окрылёнными. Сама осмотрительность ваша будет не более той осмотрительности, когда человек старается нетушимо пронести по базару освящённый огонек. Конечно, несущий эту благую лампаду должен идти очень бережно, чтобы не толкнули его, и не пролилось бы ценное масло, и не погас бы огонь.
В этой бережности не будет ни боязливости, ни самости. Если человек знает, что он должен нечто донести во имя Высшего Блага, то он и напряжёт всю свою находчивость, всю свою вместимость и терпимость, лишь бы не расплескать зря свою чашу. Ведь не для себя он её несет. Он её несёт по Поручению Оттуда и Туда, куда ему Заповедано. Для сокращения пути он пройдёт и катакомбами, и проведёт ночь в пещере, может быть, и не доспит, и забудет о еде - ведь не для себя он идёт. Служение человечеству не есть какая-то самомнительная фразеология. Наоборот, это высокое и трудное требование каждый должен поставить перед собою как цель земную.

В творчестве, в помощи, в ободрении, в просвещении, во всех исканиях достижений перед человеком будет то же Служение. В нем он лишь отдаёт долг свой. Опять-таки не насильственно отдаёт, но вполне естественно, ибо иначе и быть не должно. Теперь же, когда говорю вам об особой бережности, имею в виду, что могут злоумышленно толкнуть вашу лампаду. Могут разрушительно стараться повергнуть вас во тьму без огня. Но прикройте это священное пламя всею одеждою вашею, сохраните его всеми помыслами; сами видите, насколько велико сейчас ожесточение. Если много где вползает одичание, то не дайте ему опрокинуть целебную чашу.

Не думайте, что время сейчас обычное. Время совсем особенное. В такие ответственные часы нужно приложить все свои накопления, всё своё внимание. На башнях и в катакомбах, на высотах и в пещерах, всюду, где пройдёт дозор ваш, будьте теми же бодрыми и непобедимыми. В самых буднейших буднях находите в себе высокое слово, которое ободрит друзей ваших. Ведь придут они к вам за ободрением. Вы скажете им не только о том, что всем трудно, но найдёте слова и о том, что трудности о благе уже будут частями блага. Вы расскажете друзьям о том, что трудности не о вчерашнем дне, но о том светлом завтра, для которого вы существуете.

Самые глубокие катакомбы станут для вас заоблачными высотами. Самые злейшие поругания станут для вас горнилом творчества. Хохот злобы будет для вас поощрением. Если бы вам пришлось спуститься в пещеры и в катакомбы, то вы сделаете это лишь для восхождения, со всею бережностью и вдохновенностью. Для вдохновенности вы встречаетесь в собеседованиях ваших. Пусть будут часы этих собеседований воспоминанием о самом священном, о самом радостном, о самом творящем.

Как можете вы знать, когда постучится вестник. Должен ли он найти вас на башне или должен найти в катакомбах - вы не знаете этого, да и не должны знать, ибо тогда нарушилась бы полная готовность. Будьте готовы.

I Июля 1935 г. Наран Обо
'Нерушимое'
____________________



КИТАБ-ЭЛЬ-ИГАН

'Скажите:
Ныне день свершения Доказательства, проявления Слова и пришествия Утверждения!
Бог повелевает вам то, что для вас благотворно, и завещает вам то, что вас приблизит к Нему.
Во Имя Господа
Всеславного,
Всевышнего!

Цель этих строк - разъяснить, что не могут люди отыскать Море Ведения, если не отрешатся от всего, что существует. О, народы земные, скиньте всякие узы, если хотите вы достигнуть становья, уготованного для вас Богом, и войти в царство, воздвигнутое Им.

Те, что идут Путём Веры и желают пить из Чаши Достоверности, должны освятить душу свою и очистить её от всего случайного, т.е. отрешить уши свои от слов человеческих, сердце - от сомнения, порождённого великими завесами, ум - от мирских попечений, очи - от вида вещей тленных и, положившись на Бога и взывая к нему непрестанно, следовать путём своим, доколе не удостоятся принять Свет Божественного Знания и стать вместилищем явления бесконечных Благ.

Ибо если вздумает человек оспаривать поучения Бога и Избранников с помощью слов либо действий тех, кто ему подобен, учёных ли, или невежд, никогда не войдёт он в Сад Знания, никогда не приступит к Источнику Мудрости и Познания единого Царя и никогда не достигнет вечного Становья, не вкусит из Чаши Приближения и Утомления.

Оглянитесь на прошлое: сколько людей всякого звания ждали проявления Бога в чистом образе, молясь и надеясь ежемгновенно, что повеет дыханием божественной милости, и Жених, выйдя из таинственного облака, сойдёт на землю! И когда отверзалась дверь Благости, то облака Милосердия поднялись, Солнце Истины взошло на небосклоне Силы, но никто не уверовал в Него, и все отвратились от взора Его, и однако то был взор Божий! Вот, что являют нам священные книги. Поведайте ныне, почему те, что взыскали Его и ожидали, стали прекословить Ему так, что не выразить того ни пером, ни словом? Ни одно из чистых проявлений, ни одна из Зорь единства Божия не могла показаться, не возбуждая противодействий и ненависти повсюду. Ведь сказано Богом: 'О, как несчастны сии люди! К ним приходит пророк, и они только смеются над ним. Каждое из тех племён составляло умыслы против посланника к не┐му, чтобы взять верх над ним: они вступали с ним в споры, чтобы ложью опровергнуть истину'.

И слова, как бы нисшедшие из Облаков Силы и Неба Величия, столь многочисленны, что их всех не познать. Перечтите главу эту со вниманием и размыслите, пока не поймёте назначения Пророков и противодействий, которым подвергались они со стороны проклятого. Быть может, тогда удастся заставить людей бежать от состояния беспечности, в котором обретается душа их, к Гнезду Единства и Знания, заставить их пить Воду вечного Ведения и обрести Плоды Познания Божия величия.
То жребий святой и вечный, удел чистых душ за божественной трапезой, нисшедшей с небес'.

* * *
Намаз в пустыне. Среди многих трогательных обликов вы не забудете также и одинокую фигуру путника, разостлавшего на розовых песках свой ковёр и склонившегося в поклоне. Именно эта одинокость среди безграничных рдеющих песков, она может быть более запоминаема, нежели сама тамга Тамерлана.

В пустыне нелегко представить себе бесчисленные орды, но одинокая фигура как нельзя более отвечает. 'Бегство в Египет', 'Агарь с Измаилом'. Все эти образы за пределами веков и народов всегда убедительны.

Белая пустынная кость, которая сверкает издалека, и пустынный орёл, и где-то такой же пустынный дикий конь, а может быть, вовсе и не дикий, а отбившийся. Вся пустыня именно пустынностью своею собирает внимание даже на малейшем кустике тамариска. А если увидите в пустыне голубя, то какие необыкновенные образы свяжутся с этим неожиданным появлением.
Некоторые слова должны звучать в горах, другие требуют ковыльно-шёлковую степь, третьи нуждаются в зелёном лесном шуме. Так есть и слова, которые рождаются лишь в пустыне. К тому же Богу, к тому же средоточию воззовут слова и из песков. Если сердце приветливо знает слова пещерные и нагорные, если оно бережёт в себе подводные и надоблачные грады, оно ласково улыбнётся улыбнётся и словам пустынь. Не в буране и вихре, и смерче, но в закатном рдении барханов сердце улыбнётся тому одинокому путнику, который прервал путь, отставил земные дела, не поторопился к кишлаку, но воззвал к Высочайшему.

Бесчисленны рисунки барханов; где она, дорога шёлковая? Где путь воинств? Где путь посланников мира? В иероглифах пустыни стёрлись пути и тропинки. Пел Джелал Алдин Руми: 'Моё место - безместно, мой след - бесследен'. Где-то тоже в пустыне стоят дворцы царицы Савской. Берегут их арабы, но железные птицы уже чертят воздух над ними. Неужели уже не безопасны сокровища?

* * *
Вабиса бен Мабад повествует: 'Я предстал однажды перед пророком. Он угадал, что я пришёл, чтобы спросить его, что есть добродетель? Он сказал: спроси своё сердце; добродетель это то, на чем успокаивается душа, на чём успокаивается сердце; грех - это то, что возбуждает беспокойство в душе и что поднимает бурю в груди, что бы ни думали об этом люди'. 'Положи руку на сердце и спроси его, что доставляет беспокойство твоему сердцу,- того не делай'.

25 Января 1935 г. Пекин
'Нерушимое'. 1936.
____________________



КО ВРЕМЕНИ

Необычно было на днях писать княгине Екатерине Константиновне Святополк-Четвертинской так: 'Могли ли мы с Вами думать, когда впервые я приехал в Талашкино в 1903 году, что через 32 года я буду писать из Монголии в С. Клу из американской экспедиции, снаряжённой департаментом агрикультуры.

Задачи экспедиции, как Вы уже знаете, очень благородны и заманчивы. Оживление пустынь всегда увлекательно, ибо этим оживляются и пустыни материальные, и духовные. Когда 30 лет тому назад Вы мне говорили о Днепровских лугах, о подробностях травосеяния, могли ли мы думать, что сейчас я буду занят вопросом: представляет ли местный 'вострец' обычный вид русского пырея или особенный. Для скота здесь это одно из лучших питаний. По местным условиям и по большим пространствам требуется много времени для наблюдений. Здесь уже действительно и сухостойкая и ветростойкая растительность. Если что выдержало такие засухи, как здесь, и такие вихри и бураны, то это уже будет действительно настоящей стойкостью. Да и морозы доставляют большие испытания. Весна очень поздняя, а на днях ударил 15-ти градусный по Реомюру мороз, и травы примёрзли. Удержались одни маленькие ирисы - их много в песках, так же, как и всяких сортов полыни. Так люблю запах полыни:'

Действительно, тогда в Талашкине, бывало, Екатерина Константиновна рассказывала о своём любимом коневодстве, об улучшенных породах и о всяких полезных сельскохозяйственных нововведениях, мне это казалось интересным, но не близким. Мысли были с М.К. о музейном деле и о церковной росписи. Но оказывается, что все сельскохозяйственные разговоры Е.К. были чрезвычайно ко времени. И вот сейчас мы с Юрием вспоминаем и талашкинские Днепровские луга, и коней, и многие опытные наблюдения Е.К.

Если обернуться спокойно и достать из памяти многое бывшее, то ко времени окажутся и другие, и ранние, и более поздние встречи и наблюдения.
Вот Извара, индусское название которой отметил Тагор. Вот опять всякие агрикультурные реминисценции. Искусственное устройство заливных лугов. Водоносные каналы и шлюзы - вот если бы и здесь и в других пустынях открыть такие же водные артерии. Много бы городов можно было оздоровить выводом части населения из них в природу, в благодать, в труд благословенный.

А вот и другое, тоже ко времени. У отца собирались: Менделеев, профессор агрономии Советов, историк Мордовцев, монголисты - Голстунский и Позднеев. Если сейчас сообразить эту неожиданную комбинацию специальностей и характеров, то опять-таки получится, что приближение к этим людям действительно ко времени.

А вот и споры наших профессоров Томского университет Коркунова и Курлова о тибетской медицине Бадмаева. Споры ожесточённые и жестокие. Если официальная медицина напалала на Бадмаева, то голоса лиц, лично встречавшихся с ним и получивших облегчение от его лекарств, были отважными за щитниками 'тибетского знахаря', как его называли. А затем уже и из медицинского лагеря начались признания полезности восточной медицины и в отношении рака, и туберкулеза, и других бичей человечества.
Жаль, что наступившие общественные и государственные смятения помешали тогда же более система-тично углубиться в эти полезные области.

Кто же скажет, что и эти встречи не были ко времени, не были отменным введением в будущее. Еще более замечательными вехами были и такие незабываемые обстоятельства, как тайна дяди Елены Ивановны, 'пропавшего' на далёком Востоке. История этого исчезновения в своё время очень занимала умы петербургского общества. Первоначально дядя Елены Ивановны предпринял длительное путешествие по Востоку.
Затем совершенно неожиданно приехал, удивил всех роскошным костюмом индусского раджи, в котором он был на придворном балу, после чего путешественник опять спешно уехал и никогда более не появился. Конец этой истории совершенно необыкновенен и заслужи-вает особого внимания.

Также вспомним, как в 1916 году Елена Ивановна настойчиво собралась ехать в Финляндию... Это ли не ко времени? Во всех вехах 'ко времени' сколько было досмотрено, и, конечно, многое было, попросту говоря, не досмотрено. Так часто бывает в жизни, что самое необычайное, на которое, казалось бы, нужно и уши развесить и глаза раскрыть, в обиходе кажется совсем обыкновенным. Но проходят года, и это обыкновенное становится в совершенно другой разряд самого нужного.

Вот Юрий, который начал самоучиться читать и писать в самых ранних годах, написал свою первую поэму, которая начиналась: 'Наконец я народилси'. А затем рассказывалось о каком-то путешествии на верблюдах.
Тогда все мы читали такие записи с любопытством, думая, откуда у четырёхлетнего, если не трёхлетнего, малыша непременно верблюды; а ведь теперь никто не сказал бы, что такое воображаемое путешествие на верблюдах не было бы ко времени.

А сколько раз у каждого в жизни бывали такие обстоятельства, тоже ко времени, которые по маломыслию человек считал великим для себя несчастьем. Но через многие годы человек должен был по справедливости сказать себе, какое замечательное 'стечение обстоятельств' произошло.
Лишь бы вовремя заметить; иначе сколько прекрасного творчества пропадает неоценённым. Из этой же наблюдательности укрепятся и самые высшие устои. Чем яснее и глубже будем мы наблюдать, тем большее и лучшее заметим.

Помню, как о том же самом болел душою Леонид Андреев. 'Вот если бы только ухватить все, что так близко и так замечательно' - так устремлялся большой мыслитель, прозорливый и устремлённый в грядущее. Помню наши беседы на хвойном берегу в Териоках в 1918 году: 'Не досмотрели, вот не досмотрели чего-то! А ведь оно было и было так близко', а в это время Кронштадт грохотал какими-то неведомыми залпами. Не уберегли Леонида Андреева. И тогда говорил, и теперь говорю это.
Нужно быть бережливее. К людям нужно быть бережливее, к таким особенным в дозоре болеющим, как Леонид. Ведь в своё время и Менделеева не хотели выбирать в Академию Наук. Но он всё-таки вписал вечную скрижаль Менделеевской таблицы. Препятствовали и Позднееву в его устройстве Восточного института. Довели княгиню Тенишеву до суда только за то, что она любила и действительно охраняла от расхищения русские древности. Этот суд с генералом Верещагиным (прости ему Господи) остаётся любопытным документом в истории русской Культуры.

Зачем же люди будут мешать и препятствовать там, где столько складывалось именно ко времени. Но, может быть, тоже ко времени должно было происходить прискорбное судоговорение, чтобы была запечатлена голгофа памятников искусства. Может быть, нужен был невыбор Менделеева в Академию, что бы тем светлее сияли самоцветы его элементов. Может быть, может быть. Но всё-таки, видя такую явную небережливость, особенно сейчас, после всего происходящего, нельзя не пожалеть, что строились многие препятствия там, где должна была быть особая внимательность и забота. Конечно, благословенны препятствия, но и они не должны нарушать строительной гармонии.

Чтобы не расточить зря полезных строительных материалов, надо прежде всего научиться наблюдать и внимать всему, что так неисчислимо щедро даётся каждому. Решительно всякий человек, в конце концов, вспоминает, что им было потеряно. И обычно эти потери бывали от малейшей ненаблюдательности. Помню характерный эпизод из студенчества. По поручению студентов мы должны были посетить известного издателя Маркса. Чрезвычайно скромный Маркс сидел в своей конторе, почти тут же у дверей, за маленьким столиком. Один из делегации, не дав себе труда рассмотреть, с кем он говорит, обратился к Марксу довольно высокомерно. Не забуду, как удинлённо привстал почтен-ный издатель с тихим ответом: 'Я Маркс'. Делегация была потрясена.

Сколько таких, казалось бы, маленьких эпизодов ненаблюдательности каждый может припомнить и, конечно, желать, чтобы они не повторялись более. Многое, очень многое дается 'ко времени', делается так, что ни дня, ни часу нельзя отодвинуть. А люди ходят, по старинному выражению, спустя рукава, думая, что велика, мол, важность. Да, немала она. И сколько государственных потрясений и огромнейшего значения обстоятельств слагалось от трясения спущенными рукавами.

Откуда произвелось слово 'разгильдяйство'? Определяет оно очень многое. Может быть, в нём когда-то выразился отказ от гильдии, иначе говоря, небрежение к гильдейскому упорядоченному строю. Гильдии великой Ганзы навсегда запечатлелись в великом Новгороде. Много ганзейских обычаев вкоренилось в устои северных народоправств, о которых так замечательно писал Костомаров.

Каждый истинный историк прежде всего обладает справедливостью. Она-то и даёт его выводам убедительность. Тот, кто опознал убедительность, тот понимает и значение 'ко времени'. Если бы сохранить всё данное ко времени, сколько несчастий сменилось бы часами истинной радости.
Лишь бы ко времени.

19 мая 1935 г. Цаган Куре
Н.К. Рерих, 'Листы дневника', т. 1. М. 1995 г.
_________________________________________



КОЛЬЦА

Много говорилось о кругах завершения, о циклах круговых и о кольцах заключённых, но может ли быть круг завершённый, кроме как в чертеже ограниченном? В стремительности всего сущего вместо завершённого круга окажутся кольца-спирали. Правда, если на любую спираль смотреть в перспективе снизу или сверху, она покажется кольцом, но в объективном наблюдении можно будет различить течение неприкасающихся друг к другу колец. В спирали заключено понятие стремительности. Круг конечности может сомкнуться. Но в бесконечности, в беспредельности будут незамкнутые, вечно устремлённые спирали.

Когда говорится о повторениях и завершениях, нужно внимательно посмотреть, будет ли это повторением. При рассмотрении, может быть, найдём, что показавшееся нам повторение есть лишь следующий свиток спирали. Есть продолжение свивания того же вещества, но в новых оборотах. Понятию неповторимости не всегда отводится должное место. Когда в легкомыслии люди восклицают: 'Всё это уже было повторено', то обычно они вовсе не знают, когда и как прошлый свиток спирали был продолжен. Всегда будет в каждом свитке спирали то место, которое почти прикоснётся к прошлому обороту. Но каждый оборот будет уже новым и верхним, если спираль образуется.

Каждое напоминание о неповторимости, будет поучительным в образовании новой ответственности. Даже уже сказанное или написанное нельзя повторить, ибо каждое чтение будет протекать уже в новых обстоятельствах, и тем самым оно вызовет новые вибрации. Предлагается время от времени вновь прочитывать основные Заветы. Как бы ни казалось, что они достаточно известны, всё-таки каждое такое перечитывание вносит новое понимание. Много раз и в поучительных, и в поэтических формах указывалось, что каждый момент всё окружено чем-то новым, каким-то новым сочетанием. Но в обиходе это обстоятельство мало признаётся, и с трудом мастер, создающий новые вещи, понимает, что он творит всегда нечто новое. Если в производстве гвоздей мало кто представит себе, что каждый гвоздь - новый, то в мировоззрениях это исконное обстоятельство всегда будет ликующе животворным. Символ вечных путников кого-то устрашает, но в ком-то вызывает и счастливую улыбку.

В ускоренных путях сообщения сам наш земной шар оказался очень маленьким. Если допустить впечатление замкнутости, то, пожалуй, всё постепенно сделается неувлекательным. Но даже в ускоренных путях сообщения нельзя вернуться буквально в то же самое место. И место, и люди, и сочетание обстоятельств - всё будет новое. И таким образом увлекательная сказка жизни вьётся в кольцах бесконечной спирали.

Когда в Тихом океане вам объявляют, что следующего дня вообще не будет или, наоборот, будет лишний день, то вы и не удивляетесь, но лишь чувствуете, что перед вами еще одна условность для удобства человеческих отношений. Также для удобства иногда кольца делаются неспаянными, напоминая некоторую подвижную спираль. В таком виде они более пригодны для разных положений. Именно в непрерывности и в подвижности спирали заключается зримое доказательство постоянного незавершения.

Когда издревле говорилось об играх мира сего, то в этом определении не было ничего преднамеренно иронического. Наоборот, великая игра, великое бурление элементов - всё держит в постоянном движении.

Каждый, кто способен согласиться на неподвижность, тем самым лишит себя лучших достижений. Какая простая вещь - понятие подвижности всегда и во всём, и тем не менее её так многие боятся. В то время, когда сглаживаются архейские хребты, тогда же обостряются и новые горы. В каждом метеоре, блистательно оповещающем о какой-то, казалось бы, катастрофе, есть лишь новое формирование. В стремительной спирали несутся около земли и ниспадают к ней вестники дальних миров. Если наблюсти каждое напряжённое действие, можно различить его спиральность.

В наблюдениях каждого дня, без особых аппаратов можно убеждаться, насколько не замкнутое кольцо, но вибрирующая спираль будет в основе новых движений.

Тот, кто привыкнет к этому соображению и примет его как закон непреложный, тот тем самым уже сохранит свою дееспособность, свою духовную молодость, обострённую постоянным стремлением. Даже на маленьком земном шаре всякая законченность будет признаком усталости или, вернее, неведения. Сколько раз люди доходили до самых постыдных решений лишь потому, что впадали в иллюзию безысходности. Но единственно, чего не существует - это одиночества или безысходности.
Вся беспредельность вопиёт о путях бесчисленных. И все неисчислимое живое бытие заявляет о невозможности одиночества. И то и другое, в конце концов, будет лишь от неведения и от самости. Человек сам запирает все свои выходы! Человек сам обрекает себя на иллюзию одиночного заключения.

Когда-то мы указывали замечательный пример одного тибетского ламы.
Будучи неосновательно посаженным в темницу, он затем, когда его хотели выпустить, упорно отказывался выйти оттуда, говоря, что это прекраснейшее для размышлений место. Пришлось употребить всевозможные уговоры, чтобы он покинул такое полюбившееся ему уединение.

В вечных оборотах спирали, часто почти касающихся друг друга и всё же всегда делающих новый рисунок бытия, заключено возвышающее и расширяющее понятие. Большое оздоровление в том, что ничто не кончится, и тем самым бесконечны пути устремления и совершенствования. Как прекрасно, что и среди самого запуганного обихода никто не может отнять светлое сознание живой бесконечной спирали бытия.
Per aspera ad astra. [Через тернии к звездам - ред.]

21 Апреля 1935 г. Цаган Куре
Н.К. Рерих, 'Листы дневника', М. 1995 г.
____________________________________



CORASON

Hridaya, Kokoro, Sin, Al-kulub, Del,
Cor, Nying, Dzuruhe, Sirds, Kardia.

Точно бы заклинание. Но о сердце так взывают народы. Испания, Индия, Ниппон, Китай и Аравия. Персия, Италия, Тибет, Монголия, Латвия, Греция...
Нeart, Coeur, Herz.
Сердце.

Всеми начертаниями народы хранят память и кричат и шепчут друг другу драгоценное слово о сердце.

Триста языков Индии, да столько же в остальной Азии, да столько же в русских просторах. Да столько же в Америках, да и в Африке, да по всем островам, как грянут то же слово огня и люби и подвига. Слов нет перечесть, сколько мерзости развелось на земле. Замарались колёса жизни. А всё-таки через все ямы, через все ухабы и падения по миру звучит слово, которое означает сердце, хранилище Света.

Люди дожили до сердечных болей. Люди запылили сердца и обрастили их шерстью. Скорчили сердца в страхе и ужасе. Всё-таки не забыли слово, которое напомнит о сердце, о средоточии жизни.

Уж, кажется, испоганили люди все сокровища. Солгали на всё самое священное. Умалили всё высокое, но не забыли сердца, колыбели любви.

Отемнились люди всею тьмою. Очернили язык самым чёрным предательст-вом. Разбили сосуды самые ценные. Удушились мерзостью самою тяжкою. Но сохранили память о сердце, как о последнем прибежище.

* * *
'Приходя в новую страну, прежде всего спрашивайте, как зовётся там сердце? Встречаясь с новыми людьми, если даже не узнали, в каком звуке они выражают своё сосредоточие, укажите им от своего сердца к их сердцу. Почти все воспримут это свидетельство искренности, лишь немногие удивятся и, может быть, застыдятся, и совсем немногие вознегодуют. Имейте в виду, что эти вознегодовавшие окажутся и в делах людьми тёмными. Не ждите от них дружбы и благоволения, они уже смердят'.

* * *
Всё-таки ещё нет институтов сердца. Есть целые огромные учреждения, посвящённые борьбе со всякими бичами человечества, но особых институтов сердца, изучающих этот важнейший двигатель жизни, всё-таки нет. Постепенно производятся очень значительные опыты над сердцем.
Только что пишут, что в Италии удалось вернуть к жизни сердце, переставшее биться. Сообщается из Милана от 22 февраля: 'Человек, смерть которого была вполне засвидетельствована всем присутствующим медицинским персоналом, в Миланском госпитале, вчера был возвращён к жизни вспрыскиванием адреналина. Этому отдаётся сегодня много места во всех ropoдских газетах'.

Пациент страдал тяжкой формой болезни сердца и подвергался лечению всеми способами, доступными науке. Но несмотря на все принятые меры, всё-таки скончался. Хотя врачи вполне удостоверились в наступившей смерти, но один из них сделал впрыскивание адреналина в виде опыта. Через 30 минут сердце начало слабо биться. Через несколько часов оно уже работало нормально так, что врачи сейчас утверждают, что человек уже находится вне опасности.

Приблизительно подобные же действия адреналина были известны и ранее, остаётся также исследовать, как отзывается этот сам по себе сильный яд на дальнейшие функции организма. Известно много случаев, где фатальный конец предвосхищается впрыскиванием адреналина, принося лишь краткую я отсрочку кончины. При этом замечены, в данном случае я говоря о детях, признаки усиления нервности, даже какой-то необузданности. Конечно, может быть, это происходит от совсем других причин, но только что приведённый случай особенно заставляет подумать о значении такого радикального средства.

Из народной медицины иногда передаются эпизоды неожи┐данных излечений самыми непредвиденными средствами. При этом обычно эти непредвиденные и даже странные средства остаются без должного исследования и погибают в области анекдотов.

Припоминаю, как в семье одного священника от воспаления лёгких или плеврита в удушении скончался ребёнок. После смерти потрясённый священник схватил ребёнка и бросился в церковь к алтарю, молясь в полном исступлении. Как-то случилось, что ребёнок оказался вниз головою, и отец, сам того не замечая, держа его за ноги, неистово встряхнул его. Кровавый сгусток вдруг выскочил, ребёнок кашлянул и начал дышать. Сердце постепенно вернулось к деятельности.

Значит, сколько же всяких разнообразных проявлений кажущейся кончины может быть предусмотрено. История полна сообщений о пробудившихся мертвецах. Различные виды летаргии наблюдаются и, в конце концов, не поддаются окончательному исследованию. Почему останавливаются функции жизни? Почему опять они возвращаются, даже в таких, казалось бы, невозможных условиях, после погребения? Конечно, этому существуют многие объяснения. Но пока мир сердца не будет ис┐следован полностью, до тех пор всё это будут лишь счастливые или прискорбные случайности.

Конечно, глубокая жизнь сердца, может быть, труднее всего укладывается в словесных формулах. Именно сердце должно быть изучаемо не только в болях и терзаниях, но и в здоровом состоянии. Если нервная система растений реагирует на малейшее изменение температуры, на дальние облачка, на самые слабые прикосновения, то сколько же прекрасных и замечательных звучаний и биений происходит в сердце. Кроме того, трудно утверждать, что такое здоровое и что такое больное сердце. Известно, что многие быстро кончаются от сердечных припадков при так называемом здоровом сердце, а другие, давно приговорённые к сердечной катастрофе, живут очень, очень долго.

Пульс ведь не только в количестве ударов проявляет себя, но прежде всего в качестве своём, и это качество сердечных биений ещё так мало наблюдено и объяснено. Когда говорят - берегите сердце, это прежде всего будет значить - не раздражайтесь, не злобствуйте; а с другой стороны, не огорчайтесь, не впадайте в уныние.

Каждая малейшая подробность жизни отзвучит прежде всего не в мозгу, но в сердце. Именно сердце познаёт и отвечает даже на самые удалённые землетрясения как лучший сейсмограф. Но ведь не принято советоваться с сердцем своим. Не принято через него внимать Высочайшему. Когда же люди читают прямые советы о насущности таких обращений, они осуждают их как нечто отвлечённое, изобретённое какими-то далёкими пустынниками и неприложимое. А ведь оно приложимо всегда к происходящему в сердце, лишь бы только откровенно и чистосердечно прислушаться.

Человек, который уверяет, что он не замечает многих совершенно реальных явлений, прежде всего и не хочет их замечать. Он уже предполагает в надменности своей, что ничего не будет, он ничего не услышит и ничего не нарушит его покой. Ведь именно самомнение мешает человеку воспринимать действительность. Иногда сердце, как молотом, пытается стучаться в поддельное сознание. Человек готов излить на это сердце всевозможные яды, чтобы заглушить его. Но не подумаем, от чего бы такого так возбуждено сердце, что худого или хорошего случилось, какая польза или какой вред постучался.

От малейшего и до величайшего вмещает в себя сердце. Звучит оно обо всём сущем. Трогательны и мудры древние напоминания о великом значении сердца.

'Дух, который в сердце моём, меньше зерна риса, меньше дёрна ячменного, меньше зерна горчичного, меньше малейшего проса. Тот же дух, который в сердце моём, больше всей Земли, больше пространства, больше небес, больше всех миров'.

'Посланник всего действия, всего желания, всего восприятия, обоняния, вкуса, всеобнимающий, молчаливый, далёкий - таков дух, который в моём сердце. Это Брахман сам. Тот, который говорит: 'Выходящего от сего мира я сопровожу'. Поистине, нет для него никакого сомнения'.

Так гласит Чандогия Упанишады.

24 Февраля 1935 г.
'Врата в Будущее', 1936 г.
___________________________________________________



КОРОЛЬ АЛЬБЕРТ

Новое сообщение из Бельгии. Король Леопольд прислал приветствие нашему Учреждению в Брюгге и разрешил именовать его 'В память Альберта I, короля бельгийцев'. Это наименование как нельзя более соответствует моим помыслам. С самого начала оформления нашего Пакта память о героической Бельгии и её короле-рыцаре постоянно была и в мыслях, и в упоминаниях.

Имя короля Альберта, весь его творческий подвиг во благо своей страны, его военное геройство, его широкие взгляды и глубокое доброжелательство всегда были для меня драгоценными. Поистине радостно и в наши смущенные времена иметь перед собою такой ясный облик героя-рыцаря без страха и упрёка, блестяще прошедшего всю свою жизнь в неустанных трудах к процветанию народа.

Знаменательно, когда культурное, просветительное учреждение имеет такое прямое основание быть навсегда связанным с именем славного героя. Король Альберт находил время вникать в самые разнообразные нужды народного строительства. При всей своей огромной работе он всегда имел время заслушать и выразиться обо всём достойном.

В архивах нашего Учреждения в Брюгге имеется вещественное доказательство благожелательства покойного короля к нашему Пакту.
Председатель Тюльпинк справедливо поминает это обстоятельство в своём приветствии ко дню третьей международной конвенции в Вашингтоне.
Вместе с нашим Бельгийским Комитетом во всей радости сердца мы сливаемся в почитании незабвенного имени короля Альберта.
Одушевляемся тем, что на щите Учреждения будет это достойнейшее, незабвенное имя.

Государства должны иметь полную возможность к тому, чтобы на щитах их учреждений, посвящённых Культуре, были бы запечатлены имена их государей, их вождей, их глав, ведших народ по трудному и благому пути истинного преуспеяния. Счастливы те государства, которые в полной справедливости могут это сделать. Там, где по справедливости во главе всего может стоять имя главы, короля, вождя на всех путях жизни, там образуется импульс к следованию в грядущее.

Весть о безвременной кончине короля Альберта настигла нас в поезде около Генуи. Она показалась нам совершенно неприемлемой. Мы не могли вместить, чтобы уже ушёл из мира такой герой, одно имя которого уже обязывало к утверждению подвига созидательства, которому покойный король так беззаветно был предан. Ведь ушёл не просто добрый, высокообразованный человек.

Ушёл герой, а героев сейчас так немного.
Человечество должно беречь своих героев. Также должно оно беречь и память о них, ибо в ней уже будет здоровое, созидательное вдохновение. Жизнь уныла без героя. Тем ценнее, если такие герои не только имеются на страницах преданий, переходя в божественные мифы, но они оказываются посланными и в наше время. Они трудятся, создают и борются за благо в эти дни. Люди могли их видеть. Множество соратников могли ощущать прикосновение ободряющей руки и слышать зовущее слово. Не оставлены и наши времена. Имя короля Альберта останется в ряду этих несомненных героев, так нужных не только своей стране, но для чести и достоинства всего человечества.

Героизм - не самость. Героизм есть истинный альтруизм. В героизме живёт и сияет самоотречение и самопожертвование. Слава сопутствует герою, но она является не умышленным надписанием, но естественным гербом его славного щита.
 
  
 

В марте 1914 года мною была закончена картина 'Зарево'. На фоне бельгийского замка около изваяния бельгийского льва на страже стоял в полном вооружении рыцарь. Всё небо уже было залито кровавым, огневым заревом. На башнях и окнах старого замка уже вспыхивали огненные иероглифы. Но благородный рыцарь бодрствовал в своём несменном дозоре. Через четыре месяца все уже знали о том, что этот благородный рыцарь, конечно, был сам король Альберт, охранивший достоинство бельгийского льва.
И ещё раньше, когда мне приходилось бывать в древнем Брюгге, мы уже слышали столько задушевных рассказов о королевской семье. Старая кружевница, говоря о чудесных придворных кружевах, тут же сказывала и сердечное слово о самом короле, королеве, о их семье, такой простой, доступной, милой народному сердцу. Много знаков о Бельгии прошло передо мною. И не было в них ни разу какого-либо отемнения великого имени короля. Разве это не заме-чательно? Разве не знаменательно это для иностранца, который на путях своих мало ли что мог бы услыхать? Но можно свидетельствовать лишь доброе. И это будет нерушимой радостью, связанной с именем короля Альберта и его семьи.

И сейчас в пустыне Монгольской тоже является радость иметь возможность записать эти слова. Ведь в каждом добром начертании уже есть нечто зовущее, объединяющее и открывающее сердце. Мы должны быть признательны герою, который подвигом своим помогает нам открыть сердце и дружелюбно посмотреть в глаза соседа.

9 июня 1935 г. Цаган Куре
Н.К. Рерих. Нерушимое, Рига, 1936
_______________________________



КРЫЛАТАЯ ЧУМА

В Сан-Джеминиано при нас открыли палату при церкви, замурованную после одного из средневековых чумных бедствий. В прекраснобашенном городе ничто не напоминало больше о чёрной заразе. По вычислениям было известно, что чумная зараза уже иссякла и палату можно было открывать. Конечно, народ ещё боялся и немногие рисковали входить в эту высокую залу, расписанную фресками Гоццоли. Конечно, замурованность этой палаты, прежде всего, благотворно отразилась и на сохранности самих фресок. Некому было их перечищать или перемывать и чистить.

Рассказы о чуме особенно всколыхнули, когда вспомнилась эта замурованная палата. Среди прочих эпитетов чумы, её почему-то назвали 'крылатой'. Очевидно, в этом подчёркивали неожиданность появлений этой эпидемии. Действительно, без всяких, казалось бы, очевидных поводов, вдруг вспыхивала страшная чёрная смерть. Точно истощив гнев свой, она пролетала дальше и опять опускалась в неожиданном месте, в неожиданных условиях. В конце концов и все так называемые эпидемии налетали всегда без каких-либо предварительных местных признаков.

Почему-то особенно сильно вспыхивали они обычно вовсе не там, где их предполагали. И само исчезновение их хотя и было обусловлено принятыми мерами, но также как бы зависело ещё от каких-то незримых условий.
Сейчас, поверх сказок и поверий давнего прошлого: 'Американский биолог Бернард Э. Проктор предпринял серию опытов с целью установить, на какой высоте над землёй прекращается всякая жизнь. Проктор прибег к помощи лётчика американской армии, специализировавшегося на подъёмах на большую высоту; к одному из крыльев аэроплана была приделана трубка, перегороженная посреди листом промасленной бумаги. При скорости аэроплана в 250 километров в час встречный воздух с силой врывался в трубку, причём промасленная бумага играла роль фильтра, задерживавшего все микроорганизмы'.

'После каждого полёта бумажный фильтр доставлялся в лабораторию проф. Проктора, где подвергался тщательному бактериологическому исследованию. В результате 40 полётов на высоту 5000 метров установлено, что в этих слоях воздуха встречается не меньше 29 видов различных видов микроорганизмов бактерий, дрожжевых грибков и т. д., а также спор и семян растений'.

'После 5000 метров количество видов уменьшается, но бактерии и грибки попадаются в больших количествах до 7000 метров. Далее, между 7-10 км фильтр задерживает только несколько видов бактерий, которые, однако, отлично выдерживают как разряженность воздуха, так и низкую температуру предстратосферной области. Выше 10 км опыты не производились, но кривая, вычерченная проф. Проктором на основании добытых материалов, позволяет предполагать, что жизнь продолжается и в самой стратосфере'.

'Проф. Проктор вывел из результатов этих опытов любопытное и неожиданное заключение: он указывает на роль, которую могут играть в распространении заразных болезней бури и циклоны. Вихрь, проносящийся над поражённой эпидемией местностью, способен захватить и унести ввысь мириады микробов, которые могут затем, следуя воздушным течениям верхних слоёв атмосферы, передвигаться на сотни и тысячи километров (таким именно образом вулканическая пыль, выброшенная во время извержения Каракатау, была занесена в Европу). Средневековое представление о крылатой чуме приобретает как будто характер научной теории'.

'Проф. Проктор считает, что многие эпидемии, вспыхивающие неожиданно на огромной территории, имеют именно такое происхождение'.
Таким порядком ещё раз подсказывается, насколько космические условия связаны с людскими условиями быта. Ещё раз указуется, насколько из нежданных, по человечеству, областей, прилетают как мрачные, так и целительные вести. Древние если и не знали более выразительных формул, то, по существу, характеризовали такие космически человеческие явления достаточно выразительно.

Крылатость эпидемий и сейчас остаётся, как видим, довольно хорошим определителем. На каких-то неведомых крыльях переносятся опасные частицы. На каких-то других крыльях долетает и спасение. Хотелось бы скорей слышать, как учёные уловят и целительные эпидемии.

Приходится слышать о целых, как бы обречённых на опускание островах и частях материков. С точными цифрами в руках учёные доказывают, что или должны быть заполнены какие-то гигантские подводные ущелья, или целые цветущие острова должны сползти в эти бездны. Если крылата чума и прочие её мрачные союзники, то и подземная, подводная работа тоже угрожает неисчислимыми последствиями. Конечно, нам разъяснят, что всякие такие опасности выявляются в каких-то миллионах лет. Нам напомнят, как один слушатель таких лекций переспросил учёного, предполагался ли конец мира через биллион или два биллиона лет, и, услыхав предположение о двух биллионах, вздохнул успокоительно. Такие предположения, конечно, успокоительны для человеческого быта. Но если мы просмотрим некоторые списки землетрясений, то те же учёные нам скажут, что и биллионные сроки могут значительно измениться. Таким образом, если даже чума называлась крылатой, то какие же определительные можно приложить и к прочим, не менее потрясающим, природным процессам?

Во всяком случае, если крылатость была применима к таким мрачным вестникам, то ещё большая подвижность и целительность должна быть выражена в требованиях всяких оздоровлений. Из тех же стародавних времён, когда перечисляются многие, несомненно существовавшие, а затем исчезнувшие острова, сообщается в грозных словах и о причинах этих исчезновений. Обычно эти исчезновения приписываются какому-то человеческому нечестию, или гордыне, или излишнему самомнению. В этих легендах люди хотели по-своему выразить тоже связь человеческого духа с космическими явлениями. Действительно, сильна эта связь; недаром среди ближайших задач науки есть исследование мысли.

2 января 1935 г. Пекин.
'Нерушимое', 1936 г.
______________________



ЛЁГКИЕ ТРУДНОСТИ

Особенно трудно бывает людям переменять условия быта. Невольно вспоминается древняя поговорка, что 'старую мебель не следует передвигать'. Но пословица мудро определяет, что не следует передвигать нечто старое. Значит, всякие трудности относительны лишь нашему сознанию. Действительно, очень часто люди говорят о трудностях, создав их в своём воображении и утвердив их предубеждённым сознанием.

Городской житель, обуянный условностями городского комфорта, считает, что жизнь в шатрах или в юртах будет самым ужасным существованием. Если он с таким предрассудком попадёт в условия степной жизни, то, конечно, он сам же и надстроит всякие ужасы. Если же он придёт во всякие условия с представлением о том, что люди живут везде и условия жизни создают они сами, то и все миражи ужасов рассеются. Недаром дети, пока они ещё не заразились условными суевериями, так стремятся к передвижению, к познаванию и легко приспособляются ко всевозможным условиям.

Кто знает, что, может быть, все переселения народов, созданные последствиями великой войны, - не что иное, как урок - испытание для обновления и расширения сознания. Вспоминаю, как одна просветлённая высокодуховная женщина когда-то ужасалась, что неужели ей придётся пробыть всю жизнь в благополучных городских условиях. Действительно, если представить себе, что все обитатели Земли дошли до маленького бла┐гополучия, то ведь в этой ма-ленькой ограниченности будет заключаться великая опасность омертвления. И вот великий перст указал народам опять постранствовать, опять встряхнуться для восприятия обновлённо-углублённых строительств.

За все эти годы всякому, видевшему многих людей, приходилось убеждаться в существовании двух определённых типов. Одни выплывали даже среди неимоверных опасностей. И не только выплывали, но и приносили посильную пользу окружающим. Несмотря на семейные и всякие имущественные положения, они оставались и бодрыми, и светлыми, и дружелюбными. Другой же тип даже и при посторонней помощи всё же шёл книзу. Не мог примириться с изменением условий и наименований. Не только считал себя несчастным, но и вносил то же серое, скучное несчастье среди окружающих.

Всякое передвижение для этих людей было уже каким-то наказанием свыше.
Они не только не познавали новые местные условия, но погрязали лишь в неосновательных осуждениях всего для них непонятного. Одним из главных утешений для них оставалось взаимоосуждение и взаимоумаление, точно бы, умаляя кого-то, они надеялись тем возвыситься сами. Вместо того, чтобы научиться приспособиться, понять, сострадать и продвигаться, они предпочитали медленно погружаться на дно, как в старой украинской пословице: 'Не трать, куме, силы напрасно, опускайся прямо на дно'.

Такие явления, как мы видели за эти годы, не относились к какой-либо одной народности. Они были чисто международным явлением, из которого живые духом могли научаться в жизни преимуществам действенного оптимизма и ужасам невежественного пессимизма. Конечно, эти два основных типа человечества, один ведущий, преуспевающий, одухотворенный, а другой - омертвлённый, невежественный, погрязающий, были всегда. Но годы особого мирового смущения лишь выявили их с особою четкостью.

Опытные воспитатели всегда понимали, что детей нельзя отрывать от природы, ибо лишь в ней они сохранят подвижность, находчивость и решимость. Мудрый врач всегда советовал горожанам держаться ближе к земле, и последствия таких мудрых жизненных советов мы видели часто.
Всякие соколы, скауты, разведчики, костряки и другие здоровые сообщества, выводящие горожан в природу, явились одним из самых здоровых явлений последних лет. Всё, что призывало к дружественному костру, у которого всё должно было быть сделано самим, всё это укрепляло дух. И не только всё должно было быть сделано самим, но и всё должно было быть обдумано в какой-то новой, а может быть, и лучшей мере.
Изобретательность должна быть упражняема. Кто знает, мог ли бы образоваться такой великан изобретательности, как Эдисон, если бы он оказался в маленьком городском благополучии. Каждый из нас видел много примеров, когда даже более или менее способные люди были заедаемы обстановкою пошлого благополучия. Помню, как один выдающийся педагог, выпуская в жизнь своих питомцев, говорил некоторым из них: 'Жалею, что родители ваши богаты, как бы вы не попали в золотую клетку'. А другим он говорил: 'Не отягощает металл крылья ваши. Летите высоко и далеко'.

Как бы в оправдание этих советов, вдруг затряслись условные ценности. Даже такое прибежище, как земельные бумаги, и те оказались как бы в землетрясении. Некий житель во время и землетрясения, выбегая из дома, жаловался: 'Вот тебе и недвижимость!'

Много таких максим предлагает сама жизнь. Одни, предназначенные для ужаса, ими ужасаются, а другие разумно принимают вещи так, как они есть. Одни увлекаются неразумно миражами, а другие отлично разбираются, где мираж, а где действительность. Но ведь для того, чтобы разобраться в миражах и иллюзиях, нужно прежде всего видеть эти миражи. Вспоминается индусская притча о семи слепых, описывавших слона каждый от своего понимания. Так же точно никакими слонами вы не расскажете впечатление миража тому, кто его не видел. Но в городе миражи незримы. Чтобы увидать их, нужно побывать в пустыне и там, на месте, научиться отличать действительность от иллюзий.

Убежденные горожане очень трудно разбираются в истинных впечатлениях. Помню, как один из членов экспедиции, впервые оказавшийся в пустынных условиях, решил отправиться из стана к прекрасному миражному озеру. Все мои убеждения о том, что это озеро не существует, не повели ни к чему.
Заблудший путник вызвал двух провожатых и ко всеобщему изумлению сказал, что через час он уже будет у этого озера и что он верит своим глазам больше, нежели нашим убеждениям. Через несколько часов бедняга усталый вернулся обратно и сердито отказывался далее обсуждать предмет о несуществующем озере.

А ведь нужно было видеть, с каким самомнением он критиковал наш распорядок, когда мы остановились у жалкого колодца вместо того, чтобы пройти ещё час до прекрасного, окружённого деревьями озера.

Вопрос о миражах всегда очень поучителен. Отучить от миражной самомнительности может лишь истинный опыт, а опыт жизни лучше всего даётся в природе.

Но нельзя выйти в природу, лишь теоретически решив о полезности такого опыта. Толку от такого рассудочного решения будет мало. Надо природу пони\мать. Надо войти в неё как бы сотрудником её, не осудительно, но восхищённо.

Все помнят прекрасную легенду о Фалунском руднике, так картинно пересказанную Гофманом. Властительница рудника сурово обходится с рудокопом, который не от любви к самому делу, а из других личных побуждений приходит отнять скрытое сокровище.

Голоса природы звучат для тех, кто вступает в неё с открытым сердцем, доброжелательно. Антей прикасался к земле для наполнения силою, для обновления мощи духа. Конечно, не в опьянении он падал на землю, но сознательно он прикасался к земле, и тогда она сообщала ему здоровое обновление. Антей назывался могучим великаном. Не от целебных ли прикосновений к земле он получил навсегда это мощное наименование?! И разве могли ему казаться тяжкими трудностями те смущения, которые обуревают в закрытых подвалах, под сводами и в тесных стенах?
Вероятно, Антею такие условные трудности казались бы да┐же просто непонятными. И, таким образом, от природы 'лёгкие' трудности делаются не парадоксом, но настоящим определением. Нагружайте полней, когда иду в сад прекрасный'. Разве это не есть точное указание о том, где и как преображаются трудности?

Когда волхвы устремляли взоры свои в бездонное небо, тогда они видели руководящие звёзды. Если бы они не смотрели в глубь небосклона, то они бы и не увидали звезду. Благословен тот, кто в своё время вооружил их знанием наблюдений над законами природы и тем пробудил их зоркость, тем насторожил их и сделал вестниками чудными.

О каких же трудностях можно сокрушаться, когда бодрствует звезда руководящая? Тот, кто сказал: 'Благословенны препятствия, вами мы растём', тот знал и руководящую звезду.

2 Апреля 1935 г. Цаган Куре
'Нерушимое', 1936 г.
___________________



ЛЕТОПИСЬ ИСКУССТВА

Не поскупимся выписать первую страницу курса Истории русского искусства, читанного профессором Айналовым на историко-филологическом факультете Петроградского университета в 1915 году. Обратите внимание, что эти слова сказаны в 1915 году.

'Я предпринял чтение настоящего курса по той причине, что убеждён в важности научного знакомства с древнерусским искусством не только для студента-филолога, но и для всякого образованного русского человека.
История говорит нам о деяниях, но часто за её повествованием скрыты от нашего взора Культура и быт страны. И вот в то время, когда греческая и римская история преподаются параллельно с греческим и римским искусством и древностями, преподавание русского искусства и древностей опущено нашей университетской программой, не считается обязательным знанием для филолога с университетским образованием, а в русском древнем искусстве он не находит для себя важного дополнительного знания, способного пролить яркий свет на историю и быт древней Руси. Причины этому обстоятельству сами по себе понятны. Недостаточность штудии в области древнерусского искусства, неразработанность многих отделов наших отечественных древностей и искусства - вот главные причины тому, что древнерусское искусство не читается с кафедры. Кроме этой главной причины, есть и другая, имеющая основу в первой. Незнание своего древнего искусства повело уже издавна к ложному представлению о нём; в древнерусском искусстве видели, да и теперь ещё многие видят лишь одно варварство, малопоучительное для русского человека, в особенности если поставить его наряду с искусством античной Греции или с искусством эпохи Возрождения.

Ёще в 1866 году знаменитый Буслаев опровергал ложные представления о древнерусском искусстве как западных, так и отечественных учёных, почерпавших свои сведения из отзывов иностранцев о национальном русском искусстве. Так, например, в общераспространённом труде Карла Шназе 'История образовательных искусств, сделавшимся классическим в известное время во всей Европе, равно как и у нас в России, переведённом на русский язык, отзыв о русском искусстве стремится вызвать прямое враждебное недоверие и боязнь к России. Здесь мы видим и первобытную дикость нравов, и неспособность к восприятию христианских понятий, и необозримые степи и болота, и трескучий мороз, и полярные ночи без рассвета, и титаническую борьбу с суровой природой и с дикими зверями, одним словом, всё зверское, дикое и безотрадное, сгруппированное вместе, чтобы дать следующую характеристику нравов: 'Отсюда смесь как бы противоречивых качеств: наклонность к покойному досугу и к возбудительным чувственным удовольствиям, способность к механической работе при недостатке собственных идей и возвышенных порывов, почти сентиментальная мягкость чувств при грубой бесчувственности, колебание между благодушием и суровостью, между раболепием и патриархальным чувством равенства:'

'Русские города кажутся Шназе безобразною смесью куполов и башен, и русская архитектура хуже магометанской. Архитектурные здания отличаются своею пышностью, пестротою, произволом и влиянием чуждых форм и воззрений; церковные образа ужасают своею мрачностью, они боязливо придерживаются первобытного предания в силу деспотизма князей, которые приказали писать иконы так, как писал их монах XIV века Андрей Рублёв. В русском искусстве не нашло себе соответствующей формы глубокое настроение духа, проникающее всю жизнь и запечатлённое чувством Божества. Божество является русскому в чувственных ужасающих формах. В Новгороде на одном изображении читалось: 'Смотри, как ужасен Господь твой', этим вполне выражается чувство этого народа'.

'Я вовсе не имел бесполезного намерения доказывать общеизвестную истину, что иностранцы нас мало знают, но полагал, что принять к соображению эти мнения будет не бесполезно для того, чтобы по достоинству оценить их отголоски в нашем отечестве и вместе с тем возвратить их кому следует по принадлежности'.

Только подумайте, что всего двадцать лет тому назад профессор Айналов справедливо мог начать свой курс Истории искусств, как сказано выше. Поистине, несмотря на всё происшедшее с тех пор, мы, русские, всё же должны сказать, что История искусств наших всё ещё не написана.

'История искусств' Гнедича, 'История русского искусства' Никольского, 'История русской живописи' Бенуа, множество отдельных хороших статей по разным предметам искусства, наконец, неоконченный труд по Истории русского искусства под редакцией Грабаря - всё это представляет отдельные части летописи Русского Искусства, всё ещё не сведённой в целое.

Всё ещё в разных странах мира появляются самые странные суждения о русском Искусстве и русской Культуре. Правда, становятся известными как отдельные течения искусства, так и отдельные личности, но всё это остаётся и разрозненным, а главное, недоступно разбросанным. В результате же и посейчас можно видеть хаотические и вредно превратные суждения.

Что бы ни происходило в мире, какие бы ни наступали потрясения, но летопись Культуры должна протекать неприкосновенно. Истинные ценности человечества должны быть не только охранены, они должны быть рассказаны со всею справедливостью и обоснованностью. Ведь не нуждаемся в легковесных восторгах и не заслуживаем несправедливого, неосновательного оплевания. Каждое приближение к русскому Искусству, начиная от его древнейших периодов, для внимательного исследователя даст не-обыкновенно разнообразный и увлекательный материал.

Об искусстве ли думать?! Да, да именно об Искусстве и Культуре нужно думать во все времена жизни и в самые тяжкие. Во всех условиях нужно хранить то, чем жив дух человеческий. Для того же, чтобы хранить, нужно знать это сокровище, а для знания нужно изучать.

Ведь о блистательном творчестве, о вдохновенных творениях нужно, при основательных знаниях, найти и увлекательный, достойный этих сокровищ, язык. Летопись искусства не будет только археологическим изданием, так же, как не будет поверхностным восхвалением или самочинным оплеванием. Здание такой летописи должно быть стройным, возвышенным, так как и самый предмет его, в основе своей, является предметом священным, вдохновляющим, возвышающим.

Как бы ни была трудна и сложна такая задача, но всё же достоинство народа требует, чтобы всякая преднамеренная несправедливость была заменена основательным утверждением. Разве справедливо, что Культура, многогранная и увлекательная, творчество шестой части мира, не рассказана во всём своём синтезе? На пятистах языках создавалось это творчество. Самые лучшие увлекательные образы древности вносились в него и усваивались в этом богатейшем конгломерате. Там, где есть что рассказать во имя справедливости, там оно должно быть сделано, несмотря на все кажущиеся трудности. Молодые исследователи найдут в себе прекрасные слова и заключения, чтобы свести воедино сокровище, которым обладает великая страна.

Надобность такой справедливой летописи искусства, во всём его многообразии, становится очевидною перед лицом всего мира. Если же что-либо становится настолько очевидным, то найдутся и средства к исполнению этой огромной задачи. Пусть ещё одно благожелательное, справедливое исследование - истинная летопись, осветит в глазах всего мира Искусство Русское.

5 июня 1935 г. Цаган Куре
Н.К. Рерих, 'Врата в будущее', 1936 г.
____________________



ЛИКИ

Кладоискатель добывает Жар-Цвет. Искатель проходит мимо самых ужасных ликов, которые стараются воспрепятствовать судьбе сужденной. Царевич устремляется, за Жap-Птицею и на этом пути должен преодолеть самых отвратительных чудовищ. Все народные сказания непременно заставляют всех искателей всего чудесного и доброго пройти через самые исключительные препятствия и показать себя неустрашёнными самыми свирепыми чудищами. Подвиг всегда соединён с отрешением от страха.

Так называемые "страхования", нередко рассказанные в житиях отшельников, относятся к непременному сопутствованию испытаний страхом на пути доброго подвига. Иногда противопоставляются и другие всякие испытания и искушения, но испытания страхованиями особенно подчёркиваются в великих жизнеописаниях.

Спрашивается, зачем же непременно нужно прохождение мимо самых чудовищных ликов, к чему именно эти страшные испытания? Но ведь ответ будет чрезвычайно прост. Отвратительные лики тьмы существуют, а всё существующее нужно знать. Потому, чем поразительнее будет выявление всяких ликов, тем больший и скорейший опыт создастся для будущих духовных битв. Вы ведь знаете, что познавание необходимо, что совершенствование происходит лишь в условиях постоянного познавания, а ведь разносторонние лики жизни будут одним из самых глубоких психологических накоплений.

Вы также знаете, что лики тьмы полны притворства и лукавства. Они ухищряются во всяких укрывательствах своего истинного назначения. Потому-то так нужны великие удары творящего резца, чтобы воочию показать сознанию человеческому действительное значение тех и других ликов.

Хуже всего заблуждение. Потому-то в должный час всегда произойдёт показание настоящего лика. Сам служитель тьмы не сразу догадается, что он уже явлен во весь свой рост, со всеми своими наростами и безобразиями. Он-то ещё долгое время, может быть, будет воображать, что его, как ему кажется, хитрейшие лазейки не обнаружатся. А между тем все его темнейшие затеи уже будут показаны на самых поучительных примерах.

Странно видеть, как, казалось бы, даже довольно ловкие ухищрители оказываются вдруг выявленными во всех темных особенностях. Точно бы какая-то сила заставляет их не разумно высказать то, что у них таилось внутри, и сделать именно то, что так явно доказывает их сущность. Иногда целыми годами они укрывают нечто уже преднамеренное, а затем в свой же несомненный вред, вероятно, неожиданно для самих себя проявятся.

Это называется - отбор ликов, люди должны ужасаться страшными личинами, показанными им, но, наоборот, со всем пониманием принять и такое знание. Нужно быть признательными, когда Высшие силы для спасения и успеха вовремя покажут этот поразительный отбор ликов. Каждый отбор уже есть упорядочение. Всякий шаг к порядку уже есть жизненное преуспеяние. Известно, что жители полунощных стран, надолго остающиеся в сумерках или изумляющиеся полунощному солнцу, ждут в великом нетерпении появления полного света. Пусть ночь будет ещё темнее, но зато пусть сияет солнце во всей своей ободряющей жизнедеятельности.

Так же и в отборе ликов. Хуже пребывать в смятении нерешённых сущностей. Пусть покажутся самые отвратительные личины, но зато произойдёт и установится ясный отбор. Лишь боязливый дух будет умолять об освобождении его от показания истинных ликов. Каждый мужественный труженик скажет: "Пусть не скроют от меня даже самую ужасную тьму, тем блистательнее будет сиять свет солнечный".

Неопытный деятель скажет: "Уберегите меня от лицезрения ликов ужасных. Пощадите мол глаз и моё ухо от угроз и рычаний тьмы". Но деятель многоопытный, наоборот, будет просить, чтобы не замедлили показанием ему истинных сущностей. Ни на мгновенье не огорчится истинный работник блага, когда ему покажут истинное значение происходящего. Он преисполнится признательности за явное указание истины. Он нисколько не устрашится, если увидит огромные количества тёмных ликов. Ведь наряду с ними он также увидит и лики добра. Он всегда знает, что количество - ничто перед качеством. Пусть перед глазами его пройдут целые тёмные рати, но он так┐же всегда будет знать, что легионы добра ещё более бесчисленны и всегда готовы к отражению тьмы.

Отбор ликов есть самое естественное, житейское явление. В конце концов, он всегда происходит, но иногда люди не дают себе отчета в показанном им зрелище. По ненужной привычке люди часто приписывают явленное им простой случайности, а между тем им показуется целая система. В одно мгновение они могут поучаться и умножить своё знание безмерно, лишь бы только они отдали себе ясный отчет. Лишь бы вполне беспристрастно судили окружающее их. Вот некто, как бы прилежавший Свету, вдруг обнаруживает явно тёмные наклонности. Значит, напрасно он причислялся к светлым работникам, сущность его оставалась в услужении тьмы. Добрая улыбка лишь была маскою. "Вот так маска!" - воскликнет узревший сущность та┐кого человека и примет к сведению это поучительное открытие.

Открытие масок происходит на основах жизненного опыта, который будет переходить как бы в ясновидение. Кто-то, может быть, изумится, по какой причине некто, прилежавший ко злу, был допускаем и терпим. Причин к тому может быть много, могут быть и караические основания, 'может быть акт сострадания, дающий тёмному возможность исправления. Наконец, может быть мудрое решение именно в самый последний момент, когда сущность процвела всеми характерными ей цвечениями. Потому опытный деятель не жалеет, что он нечто узнал слишком поздно. В каких таких мерах будет это "слишком поздно"?

В земных меpax, может быть, что-то покажется запоздалым, но в безвременных надземных решениях, может быть, это произошло в ближайший, в наилучший но Высшему решению час. Бояться страшных ликов - это значит показать свою полную неопытность. Недаром в народной мудрости истинный искатель непременно должен пройти мимо самых страшных чудовищ. Если он пройдёт этот путь бестрепетно, твёрдо зная свою светлую цель, то он и найдёт и сумеет принять священную чашу. Если же он задрожит сомнениями, если зашатается в озверении духа, то лишь покажет тем, что ему ещёдалеко до благой цели.

Бесстрашие, о котором так много говорят, должно быть не каким-то особенным, восхваляемым качеством. Бесстрашие будет самым естественным качеством нормального сердца. Всякий страх уже есть болезнь, судорога, зараза. На показанных лаках ближе всего получается испытание бесстрашия. В ватном мешке, в темноте и тепле человек и не увидит страшных ликов, но зато он пребудет в постоянных глубоких сумерках; и на чём же будет образовываться и утверждаться его истинное знание? Герой не только не уклоняется от страшных ликов, он бодро и звонко трубит в рог, вызывая чудовищ на поединок.

Герою неведом страх. Он радостен, когда может увидеть чудовище зла и поразить его. Отбор ликов есть ускоренное образование и укрепление и расширение сознания. Не убоимся, но возрадуемся о каждом знании. Страховидны лики - но поёт сердце.

30 Августа 1935 г. Тимур Хада
Н.К. Рерих, "Нерушимое", 1936 г.
_____________________________



ЛУЧШЕЕ БУДУЩЕЕ

О будущем иногда думают, но очень часто оно не входит в бытовые обсуждения. Конечно, не в человеческих силах вполне определить будущее, но стремиться к нему следует всем своим сознанием. И не к туманному будущему нужно устремляться, но именно к лучшему будущему. В этом стремлении уже будет залог удачи.

'Слава в вышних Богу, а на земле мир, в человецех благоволение'. Торжественный день возносится в такое моление. Не о туманном чём-то утверждает оно. В нём выражены три основы: осознание высочайшее, мирное земное строение и благоволение как основа быта. Без этих трёх основ строение невозможно, но предпослать их нужно не отвлечённо, а в полной и неотложной реальности. Казалось бы, что третья преподанная основа должна быть самой обычной в повседневном быте. Только благоволение! Только доброжелательство и дружелюбие! К кому же? Да к таким же людям. К тем же самым, с которыми положен урок пройти это жизненное поле.

Кажется, никаких глубоких изучений и образований не нужно для благоволения. Казалось бы, оно уже предполагается при каждой человеческой встрече. Разве можно приближаться к такому же человеческому существу без основного благоволения? Что же, неужели приближаться с ненавистью или подозрением, с уже замышленным злодейством!? Где же, в каких её таких Заветах писанных или неписанных предуказано злодейство и подозрение?

'Человек человеку - волк'. Ведь это одно из самых зловредных изречений. А ведь самовнушением достигается так многое. Если от колыбели слышать о добре, то ведь оно и останется руководящим началом. Даже все смущения извращённой жизни не искоренят понятия добра. А там, где человек привык жить в добре, он оценит и всё замечательное значение слова БЛАГОВОЛЕНИЕ. Ведь это слово очень повелительно. Воление, оформленная воля..., это уже нечто созданное, сделанное!

Воление не может быть только инстинктивным. Оно производится в полном сознании, за полною ответственностью. Может быть, каждое государственное совещание должно быть начинаемо знаменательным вопросом: 'Есть ли благоволение?' И промолчавший не должен бы судить. Вероятно, скажут, что именно самые-то злодеи и закричат о благоволении. Вот тут-то впечатление человеческих излучений и доказало бы истину.
Притворно никак не докажете благо в излучениях сердечных. Как пятнисты будут излучения притворные, неискренние! Человек, не задумывавшийся над глубоким значением благово┐ления, часто вообще не поймёт. О чём тут говорить! Почему подчёркивать слова и без того всем известные, которые к тому же никогда ничего не улучшили. Ведь возможны и такие уродливые суждения.

Нередко продавец выкликает нечто очень полезное, совершенно не думая о значении произнесённых им слов. Часто ли переписчик знает содержание переписанного? Иногда даже читающий вслух для другого тем самым как бы освобождает себя от понимания прочитанного. Таким образом, часто ценнейшие и неотложные соображения попадают в разряд так называемых 'птичьих слов'.

Возможно ли лучшее будущее без благоволения, без благоволения во всём его торжественно-повелительном значении? Какой же это будет мир на земле без благоволения?! И какая же это будет 'слава в вышних' без углублённого и непрестанного воления блага?

Лучшее будущее! Ты должно быть лучшим. Ты должно быть лучше дня вчерашнего. Если не захотеть этого, то ведь из самого замечательного, уже сужденного, можно извлечь лишь ничтожный огарок. Все великие знаки могут быть в готовности. Но если не желать блага ради им следовать, то какая же их часть видимо осуществится? Кто же имеет право испортить или умалить сложенное великими путями? Ведь это не мечтательство пустое, но ответственность несущего письмо.

Даже простой почтарь в сумерках и во тьме идёт с осторожностью. Чтобы не оступиться, чтобы ветка не хлестнула по глазу, чтобы избежать диких зверей. А ведь он несёт чьё-то чужое письмо, о котором он ничего не знает. Когда же человек мыслит о будущем, когда он учитывает все его условия и все благожелания, насколько устремлённее и бережнее пойдёт он готовый и настороженный! Пойдёт он зрячий и проникновенный. Поспешит он, чтобы не украсть часа сужденного, а в сердце его будет стучать и слава в вышних, и мир на земле, и благоволение к ближнему.

Благоволению нужно учиться. Мир нужно установить. Славою в вышних нужно восхититься всем трепетом сердца. Лучшее будущее!
Примеры ковки лучшего будущего можно почерпать из разных областей. Один из них уже от ранних школьных лет остался в памяти.

Нам всем чрезвычайно врезался рассказ о Шлимане - знаменитом исследователе Трои. Все мы восхищались, как он от ранних лет, поставив себе задачу будущих исследований, начал готовиться к ним во всех областях. Как он упорно обогащал себя знаниями, а в то же время так же настойчиво складывал своё богатство. Ведь он зрело обдумал все средства, которые ему понадобятся.

После многолетнего сознательного труда он внёс в науку свой ценный вклад и остался прародителем многих шедших за ним блестящих исследователей. Можно себе представить, как в своё время коммерсанты пожимали плечами на учёные задания Шлимана. Так же можно видеть, как учёные, вероятно, не однажды рядили его в любителя и усмехались над его затеями. Но он своеобразно и неотступно складывал своё научное будущее.

То, что для другого бы уже было достижением, для конечной утлой пристани, для Шлимана было лишь средством, имеющим прикладную относительную ценность. В таких многолетних сознательных трудах есть большая доля самоотвержения.
Опять-таки вспомним прекрасное слово 'благоволение'. Поистине сознательные ковачи лучшего будущего; они полны настоящего благоволения.

I Марта 1935 г. Пекин
'Врата в Будущее'. 1936.
_______________________

 
  
 

Н.К. Рерих. Капли жизни. 1924 г.

MEMBRA DISJECTA
[Разбросанные части (лат) - ред.]

Мрачный Сет разбросал по всему миру части тела Озириса. Неутешная Изида собирает воедино это тело. Какая же радость возникнет, когда вновь всё расчленённое соберётся вместе целостно! Подобные легенды запечатлены многими народами. Испокон веков народы опасались расчленения. Мечтали о единстве. Предупредительны и символы вавилонской башни, которая, возбудив чувственную самость людскую, окончилась в плачевном разделении языков.

О каком же таком целостном теле, о каком единении всемирном говорится от древнейших времён? Ведь не в том дело, чтобы все люди стали, как один, телесно. Не в том дело, чтобы порушились все стены домов и жизнь всемирная стала бы как в стеклянной бутылке. Очевидно всегда, испокон веков, мыслилось о духовном единении. Высказывалась мечта, чтобы люди, покинув звериное состояние, могли бы отнестись друг к другу со всею любовью, со всею верою и со всею надеждою. А матерь всех трёх - София Предвечная - охранила бы от неразумных свар и непониманий.

Можно ставить в любом порядке любовь, веру и надежду. Наверное, найдутся, которые будут доказывать особую полезность того или другого порядка этих основ. Не будем настаивать. Ведь это будет лишь порядковое обсуждение, а дело не в порядке следования, а в том, что все эти основания жизни должны непреложно храниться в сердце человеческом. Без надежды не пройдёшь. Без веры куда денешься? А без любви в изверга превратишься. Без этих трёх светлых дочерей и матерь их не покажется. Ведь на чём же утвердится премудрость?

От шатаний, от забывчивости непозволительной получились разбросанные члены человечества. Как же собрать Озириса? Сама Изида, хотя бы и оказалась мудрою, всё же оставалась неутешна. По легенде, очевидно она чувствовала все нажитые искусственные препятствия единению. Теперь же, когда столько в мире случилось, когда события приняли хаотические и гигантские размеры, разбросанные члены мирового тела как будто отскочили друг от друга ещё дальше.

Изобретены лиги и советы. Кто-то, вероятно, очень искренне хватался и за такие внешние установления, чтобы хотя этим путём напомнить о том, что так неотложно нужно человечеству. Но судьба всех этих лиг протекает перед лицом всего мира, и все замечают об их беспомощности, как только дело касается каких-то неотложных фактических решений. По миру ездят вестники доброго желания. Появляются какие-то доселе неслыханные бродячие послы. Появляются главноуговаривающие министры. Твердится о строго деловых основаниях.

Но вдруг из-за этих строго деловых оснований показываются новые чудовищные призраки разъединения. Конечно, невозможно вторгаться в чью-либо душу. Этот дом высших чувств не подлежит строго деловым основаниям. Но без души, без сердца все строго деловые основания превратятся в страшный танец смерти, со скрежетом зубовным, с лязгом сухих костей. Там, где начинается уже не пир во время чумы, но танец смерти, как же там на деяться на объединение мирового тела? Казалось бы, и ураган и, и землетрясения, и засухи, и потопы по всему миру достаточно напоминают о том, что так называемые строго деловые основания не пригодны там, где уже вспыхивают пожары и убедительность речи человеческой испепеляется.

Быть может, именно 'строго деловые' основания во всей их уродливой условности и являются одной из причин всяких разделений. Люди мыслят не о взаимной помощи, не о взаимном благополучии, не о будущем счастье, но лишь покрывают листы столбцами острых зубастых цифр, которые, может быть, верны в своих механических итогах, но глубоко ошибочны в смысле своём. Так часто побочное вспомогательное средство оказывалось поставленным в основание мышления, и из-за такого недопустимого перемещения шаталась и распадалась постройка. Каждое бессмысленное разрушение, каждое взаимное утеснение уже будет как-то и где-то разделять разбросанные члены человечества.

Если кто-то полон доброго желания, если он мыслит во благо соседа, а встречает из-за соседского забора лишь кулаки и поношения, то какое же соглашение возможно? Не становятся ли трагическими фигурами, а иногда, может быть, и комическими так называемые вестники доброго желания? Доброжелательный вестник, карманы которого, может быть, наполнены кинжалами и ядами, ведь явится поношением рода человеческого.

Очень замечательна стала бухгалтерия: и двойная, и тройная. Но при всей её изощрённости бюджеты стран разошлись, и человечество пока объединилось в том, что живёт в долг. Само по себе такое положение вещей, может быть, и не было бы так страшно, если бы долги эти были в руках доброго, а не злого соседа. По добру всегда можно сговориться. Какие бы ни выскакивали непрошенные посредники, всё-таки добро и благо доведут до соглашения.

Но вот если дело потечёт по злому каналу, если лучшие предположения отгородятся на строго деловых основаниях, то через такие зубчатые заборы пройти уже трудно. Благожелательство будет засыхать и поникать. Пусть не думают, что один засохший цветок благожелательства это ничто в мировом посеве. Существуют и какие-то подземные корни и связи. Одно засушенное и сожжённое прекратит и многое другое. Зло посеянное тоже дает семена самые неожиданные. На каких далёких расстояниях показываются отростки злых семян. Упаси Бог от этих посевов!

В сказках постоянно говорится о воде мёртвой и воде живой. От них срослись части богатырского тела, разрубленного злодеями, и влилась новая жизнь. Народная мудрость предвидит, что, несмотря ни на какие злобные ухищрения, тело героя-богатыря должно срастись и оживиться. Очень часто в сказках близкие люди, даже братья, убивают и разрубают чудесного героя из зависти.

Но народ не раньше кончит свою мудрую сказку, нежели срастит невинно пострадавшее тело.
В народном сознании решаются исторические задачи. Если они не решатся формально за круглым или длинным столом, то сама жизнь народная всё-таки доведёт их к культурно-историческому разрешению. Много развалин по пути неистовств, но ещё больше и строений на путях народных поворотных решений. Если народному мудрецу рассказывать о разбросанных членах человечества, он лишь усмехнется: срастутся опять! Трудовому хозяину поверх всяких строго деловых основ ясно его рабочее поле, его постоянный труд и творение. В этом постоянном неизменном делании идёт незримая спайка частей человечества. То, что не решится в ограниченных размерах стола, то разрешается в широких пределах поля-пашни. А матерь София-Премудрость не может быть безутешной - ведь она Матерь, ведь она Премудрость.

8 Августа 1935 г. Тимур Хада
'Врата в Будущее'
___________________