Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ Н.К. РЕРИХА

Том 31.
1930 г.
(А - Ж)
***********************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

ВЕНОК ДЯГИЛЕВУ (1930 г.)
ВЕСНА СВЯЩЕННАЯ (1930 г.)
ВЕХИ КУЛЬТУРЫ (Декабрь, 1930 г. Гималаи)
ГОСУДАРЕВ ИКОННЫЙ ТЕРЕМ [1930 г.]
ГУРУ-УЧИТЕЛЬ (Сб. "Шамбала", 1930 г.)
ДЕРЖАВА СВЕТА (1930 г. Гималаи)
ЖАЛЬНИК - МЕСТО СОСТРАДАНИЯ (1930 г.)
*****************************************************



ВЕНОК ДЯГИЛЕВУ

Ушёл Дягилев. Нечто гораздо большее, нежели великая индивидуальная сила, ушло с ним. Можно рассматривать весь подвиг Дягилева, как большую индивидуальность, но гораздо естественнее увидеть в нём истинного представителя целого синтетического движения. Оценим в нём вечно юного охранителя великих мгновений, когда современное искусство освобождалось от многих условностей и предрассудков.

Вся жизнь Дягилева была очень бурная, как и подобает жизни истинного представителя творчества. Не один раз и наше личное отношение с ним затемнялось, чтобы опять возобновиться в ещё большем единении. Дягилев первый выразил своё доверие художественному значению моей картины "Гонец". Затем, в 1900 году, во время Парижской Всемирной Выставки, он просил мою картину "Поход" для своего отдела, но картина эта уже была обещана на выставку Академии Художеств, и этот непроизвольный отказ мой обостроил наши отношения. Затем, когда я принял участие в органе Императорского Общества Поощрения Художеств "Искусство", Дягилев опять содрогнулся, боясь, как бы я не впал в казёнщину. Но потом опять волны жизни соединили нас, и наш великий художник Серов оказался отличным примирителем.

В 1906 году Дягилев опять пришёл ко мне за эскизами "Половецкого Стана", его балета в Париже. Это было весёлое время, когда лучшие французские критики, как Жак Бланш, приветствовали Русское Искусство. Я был уже не связан с Академическими выставками, и так, не нарушая никаких обещаний, мог принять приглашение Дягилева на выставки "Мира Искусства", Президентом которого я был избран в 1910 году. С этого времени ничто не омрачало моих отношений с Дягилевым.

Прошло 500 представлений "Князя Игоря", прошли "Псковитянка" и "Китеж". Расцвела "Весна Священная". В 1920 году мы возобновили в Лондоне "Князя Игоря", когда Дягилев пригласил меня из Швеции. В последний раз я встретил его в Париже в 1923 году. Вспоминаю это последнее свидание с чувством особого мира и дружбы. Можно было во многом спорить с Дягилевым, но никогда это не переходило на личную почву. Конечно, вопросы искусства в его жизненном проявлении всегда вызывают такие многообразные суждения. Но в этих обменах мнений о деле не вспоминаются никакие личные выпады. Чувствовалась только большая положительная работа созданий нового выражения искусства.

Дягилев был чужд спячке жизни: с детства будучи очень одарённым музыкантом, он признал истинный путь искусства. Это не был поверхностный модернизм. Он не был условным "носителем зелёной гвоздики", но был искренним рыцарем эволюции и красоты.

Вспоминаю, как во время выставки "Мира Искусства" 1903 года, поздним вечером, я совершенно перестроил мою картину "Город строят". К полночи пришёл Дягилев. Увидав перестроенную картину, он схватил мою руку: "Ни одного мазка больше; вот это сильное выражение! Долой академические формы!"

Этот девиз "долой с академизмом" в суждении Дягилева не был пустым разрушением. Ведь это он понял и явил в новом величии красоту гения Мусоргского. Он глубоко ценил лучшие моменты творчества Римского-Корсакова. Вопреки современным ничтожествам, он вызвал мощь Стравинского и заботливо ценил искусство Прокофьева и лучших французских композиторов и художников.

Только тот, кто лично соприкасался с ним во время жесточайшей битвы за искусство, во время неописуемых затруднений, мог оценить его созидательный гений и утончённую чувствительность. Его сотрудники могут вспомнить, как однажды в Париже в течение всего дня он был обычно деятелен и никто не мог приметить в воздухе какую-нибудь опасность. Но вечером Дягилев сказал собравшимся друзьям: "Вы заслужили спокойный ужин; ведь сегодня мы были совершенно разорены, и только пять минут тому назад я получил сведение, что нам не угрожает продажа с торгов".

С улыбкою великого сознания он встречал новые прекрасные битвы за искусство, принимая на свои плечи всю ответственность. Он никогда не щадил своё имя, ибо он знал, насколько необходима священная битва за украшение жизни.

Кто-то говорил, что его антреприза была личным делом и как импресарио он работал для себя. Только злой язык и злобный ум могли произносить такую клевету на этого крестоносца красоты. Щедро отдавая своё имя, он покрывал своею личною ответственностью многие события и людей, и больших и малых. Помню, что даже в час затруднения, в критическую минуту, он говорил: "Ладно, я сам подпишу. Считайте меня одного ответственным за это". И это не было знаком эгоизма, но это был девиз единоборца, который знает, для чего он держит меч и щит.

Был он широк в суждениях своих. Только невежда может сказать, что он вводил лишь модернизм. В своих исторических портретных выставках он явил всю историю России, с одинаковым уважением как к современности, так и к древним иконописателям. В его журнале "Мир Искусства" одинаково заботливо были показаны как модернистические художники, так и лучшие достижения старых мастеров. Будучи очень чутким, он ясно ощущал источники, из которых приходили расцвет и возрождение. С одинаковым энтузиазмом он выявлял как скрытое сокровище древности, так и наши надежды на будущее.

Был ли он односторонен в музыке? Конечно, нет! Его внимание одинаково привлекали как итальянские примитивы, так и французские ультрамодернистические композиторы. Постановки его всегда были истинными праздниками красоты. Это не были экстравагантные выдумки. Нет, это были празднества энтузиазма, праздники веры в лучшее будущее, где все истинные сокровища прошлого ценились, как вехи к прогрессу.
Он далёк был от дешевой популяризации и тем более вульгаризации искусства. Во всех многообразных проявлениях он показывал искусство истинное. Перечислять все постановки, выставки и художественные предприятия Дягилева - это значит написать историю русского искусства от 90-х годов до 1928 года. Вспомните потрясающее впечатление, произведённое его журналом "Мир Искусства". Вспомните его работы с княгинею Тенишевой. Как живые, стоят блестящие выставки иностранных и современных русских мастеров! А все эти бесчисленные постановки балетов и опер, пронесшие русское имя по всему миру? Может быть, со временем имя Дягилева будет смешано со слишком многими понятиями, на которые он сам бы и не согласился, но он был щедр и никогда не скупился даже именем своим. Когда он чувствовал, что оно может быть полезно, он легко давал его - эту свою единственную собственность.

Утончённый, благородный человек, воспитанный в лучших традициях, он встретил и войну, и революцию, и все жизненные вихри с настоящею улыбкою мудреца. Такая мудрость всегда является знаком синтеза. Не только он расширял своё сознание, но и утончал его, и в этом утончении он мог одинаково понимать как прошлое, так и будущее.

Когда во время первого представления "Священной Весны" мы встретились с громом насмешек и глума, он, улыбаясь, сказал: "Вот это настоящая победа! Пускай себе свистят и беснуются! Внутренне они уже чувствуют ценность, и свистит только условная маска. Увидите следствия". И через десять лет пришло настоящее понимание, то следствие, о котором говорил Дягилев.

Вспоминая личность и труды Дягилева, перед нами встаёт благороднейший и гигантский итог синтеза. Его широкое понимание, непобедимая личная бодрость и вера в красоту создали прекрасный, незабываемый пример для молодых поколений. Пусть они учатся, как хранить ценности прошлого и служить для самой созидательной и прекрасной победы будущего.
Несказанно радостно вспоминать эпопею Дягилева.

1930 г. Журнал Лиги Композиторов, Нью-Йорк.

Н.К. Рерих "Держава Света", 1931 г.
_______________________________



ВЕСНА СВЯЩЕННАЯ
Обращение в аудитории Ваннамэкера на собрании
Лиги Композиторов, Нью-Йорк

Много лет тому назад у меня была картина 'Задумывают одежду'. В этой картине были выражены первые мысли женщины об одежде, первые орнаменты, первые руны украшения. Удивительно было сознавать, насколько эти первичные орнаменты были сходны с украшениями наших дней.

Вы конечно, знаете, что сейчас в Париже в большой моде скифское искусство, которое многие авторы считают предтечею кубизма.
В 1922 г. в Чикаго во время постановки 'Снегурочки' мастерские Маршала Фильда произвели интересный опыт: построить современные костюмы на орнаментах или линиях доисторических славянских одеяний. Поучительно было видеть, насколько многие современные формы естественно слились с древнейшими орнаментами.

В связи с сопоставлением древнейшего и новейшего вспоминаю, как в Тибете нам приходилось показывать изображения небоскрёбов и можно было наблюдать, как народ, видевший их впервые, принимал их с полным пониманием, сравнивая с семнадцатью этажами знаменитой Поталы-дворца Далай-Ламы. И не только по высоте принимал народ небоскрёбы, но он оценивал и сходство самого существа постройки со своими древнейшими зданиями. Так, опять мы могли видеть, как самая древняя и самая современная мысль созвучат.

В дневнике моём имеется страница, посвящённая первой постановке 'Священной Весны' в Париже в 1913 году:
'Восемнадцать лет прошло с тех пор, как мы со Стравинским сидели в Талашкине, у княгини Тенишевой в расписном Малютинском домике и вырабатывали основу 'Священной Весны'. Княгиня просила нас написать на балках этого сказочного домика что-нибудь на память из 'Весны'. Вероятно, и теперь какие-то фрагменты наших написаний остаются на цветной балке. Но знают ли теперешние обитатели этого дома, что и почему написано там?

Хорошее было время, когда строился Храм Святого Духа и заканчивались картины 'Человечьи Праотцы', 'Древо Преблагое Врагам Озлобление' и эскизы 'Царицы Небесной'. Холмы Смоленские, белые берёзы, золотые кувшинки, белые лотосы, подобные чашам жизни Индии, напоминали нам о вечном Пастухе Леле и Купаве, или, как сказал бы Индус, о Кришне и Гопи. Нельзя не отметить, что сыны Востока совершенно определённо узнавали в образе Леля и Купавы великого Кришну и Гопи. В этих вечных понятиях опять сплеталась мудрость Востока с лучшими изображениями Запада. С полным сознанием я говорил в Индии на вопрос о разнице Востока и Запада: - 'Лучшие розы Востока и Запада одинаково благоухают'.

Пришла война, Стравинский оказался за границей. Слышно было, что мои эскизы к 'Весне' были уничтожены в его галицийском имении. Была уничтожена и 'Ункрада'. Многое прошло, но вечное остаётся. В течение этих лет мы наблюдали, как в Азии ещё звучат вечные гимны 'Весны Священной'. Мы слышали, как в священных горах и пустынях звучали песни, сложенные не для людей, но для самой Великой Пустыни. Монгол-певец отказывался повторить случайно услышанную песню, потому что он поёт лишь для Великой Пустыни. И мы вспоминали Стравинского, как он влагал в симфонию 'Весны' великие ритмы человеческих устремлений. Затем в Кашмире мы наблюдали величественный праздник Весны с фантастическими танцами факелов. И опять мы восклицали, в восторге вспоминая Стравинского.

Когда в горных монастырях мы слышали гремящие гигантские трубы и восхищались фантастикой священных танцев, полных символических ритмов, опять имена Стравинского, Стоковского, Прокофьева приходили на ум.
Когда в Сиккиме мы присутствовали на празднествах в честь великой Кинченджунги, мы чувствовали то же единение с вечным стремлением к возвышенному, которое создало поэтический облик Шивы, испившего яд мира во спасение человечества. Чувствовались все великие Искупители и Герои и Творцы человеческих восхождений.

Тогда уже 'Весна' признана всюду и никакие предрассудки и суеверия не боролись против меня. Но нельзя не вспомнить, как во время первого представления в Париже, в мае 1913 года, весь театр свистел и ревел, так что даже заглушал оркестр. Кто знает, может быть в этот момент они в душе ликовали, выражая это чувство, как самые примитивные народы. Но, должен сказать, эта дикая примитивность не имела ничего общего с изысканною примитивностью наших предков, для кого ритм, священный символ и утончённость движения были величайшими и священнейшими понятиями.

Думалось, неужели тысячи лет должны пройти, чтобы увидеть, как люди могут стать условными и насколько предрассудки и суеверия ещё могут жить в наше, казалось бы, цивилизованное время.. С трудом понимают люди, как честно приближаться к действительности. Жалкое самомнение и невежественная условность легко могут затемнять и скрывать великую действительность. Но для меня является драгоценным знаком засвидетельствовать, что в течение десяти лет моей работы в Америке я не почувствовал дешёвого шовинизма или ханжества. Может быть, новая комбинация наций охраняет Америку от ядовитой мелочности. А наследие великой культуры Майев и Ацтеков дают героическую основу широким движениям этой страны. Поистине, здесь в Америке вы не должны быть отрицателем. Так много прекрасного возможно здесь, и мы можем сохранить нашу положительность и восприимчивость. Можно чувствовать наэлектризованность, насыщенность энергии этой страны; в этой энергии мы можем сознавать положительные элементы жизни.
Созидательное устремление духа, радость прекрасным законам природы и героическое самопожертвование, конечно, являются основными чувствованиями 'Весны Священной'. Мы не можем принимать 'Весну' только как русскую или славянскую... Она гораздо более древняя, она общечеловечна.

Это вечный праздник души. Это восхищение любви и самопожертвования не под ножом свирепой условщины, но в восхищении духа, в слиянии нашего земного существования с Вышним.
На расписной балке Тенишевского дома записаны руны 'Весны'. Княгиня Тенишева, преданная собирательница и создательница многого незабываемого, уже ушла. Нижинский уже более не с нами, и уже Дягилев творит по-новому в духовных сферах.
И всё же 'Весна Священная' нова, и молодёжь принимает 'Весну' как новое понятие. Может быть, вечная новизна 'Весны' в том, что священность Весны вечна и любовь вечна, и самопожертвование вечно. Так, в этом вечном обновлённом понимании, Стравинский касается вечного в музыке. Он был нов, потому что прикоснулся к будущему, как Великий Змий в кольце касается Прошлого.

И волшебник созвучий, наш друг Стоковский, тонко чувствует истину и красоту. Чудесно, как жрец древности, он оживляет в жизни священный лад, соединяющий великое прошлое с будущим. Правда, прекрасен в Кашмире праздник огней! Из-за Кинченджунги началось великое переселение, несение вечной 'Священной Весны'!'.

Мы знаем, насколько нежелательно одно распространение без утончения. Везде, где мы видим распространение без утончения, везде оно выражается в жестокости и грубости. Отчего погибли великаны? Конечно потому, что рост их был несравним с утончённостью.

Не забудем и другое. Вспомним, когда в 1921 году в Аризоне я показывал фотографии Монголов местным Индейцам, они восклицали: 'Они ведь Индейцы! Они наши братья!'. И так же точно, когда затем в Монголии я показывал Монголам изображения Американских Индейцев в Санта-Фе, они узнавали в них своих ближайших родственников. Они поведали замечательную сказку: 'В давние времена жили два брата. Но повернулся Огненный Змий, и раскололась Земля, и с тех пор разлучились родные. Но вечно ждут они весть о брате и знают, что близко время, когда Огненная Птица принесёт им желанную весть'. Так, в простых словах от древнейших времён люди устремляются в будущее.

Когда вы в Азии, вы можете видеть вокруг себя многое замечательное, что в условиях колыбели народов совершенно не кажется сверхъестественным. Вы легко встречаетесь с великими проблемами, заключёнными в прекрасные символы. Мы всегда мечтаем иметь театр в жизни. В Азии вы имеете его ежедневно. В Монголии во время многодневных священных торжеств вы видите и замечательные танцы и глубокую символику. В пустынях перед вами несут знамёна и священные изображения в оправе тысяч народа, в громе трубном, в прекрасных красках костюмов и игорных сверканий. И всё это является выражением жизни. Если вы допущены принять участие в этой жизни, вы видите, насколько она сливается с природою: очень ценно это ощущение.

Во время священных танцев вы вспомните множества прекрасных сказаний, сотканных вокруг искусства и музыки Востока. В Тибете вы услышите, почему так величественны трубы и так мощен их звук. Вам скажут: 'Однажды Властитель Тибета пригласил для очищения Учения великого Учителя Индии. Поднялся вопрос, как необычно встретить этого великого гостя. Невозможно встретить духовного Учителя золотом, серебром и драгоценными камнями. Но Лама имел видение и указал Властителю соорудить особые гигантские трубы, чтобы встретить Учителя особыми новыми звуками'. Разве это прекрасное почитание звука, как такового, не напоминает вам искание современных композиторов?
Вспомните орнаменты и рисунки Американских Индейцев в их старых становищах. Эти рисунки полны замечательного значения и напоминают о необыкновенной древности своей, ведя ко временам единого языка. Так, наблюдая и объединяя национальные символы, мы выясняем историческое значение чистого рисунка. В этом первичном начертании вы видите мысли о космогонии, о символах природы. В радуге, в молнии, в облаках вы видите всю историю устремлений к прекрасному. Эти начертания объединят давно разъединённое сознание народов; они те же; как и в Аризоне, так и в Монголии, так и в Сибири. Те же начертания, как на скалах Тибета и Ладака, так и на камнях Кавказа, Венгрии и Норвегии.

Эти обобщающие осознания должны быть особенно ценны теперь, когда так обострено стремление к эволюции. Человечество устремляется освободиться от старых форм и создать что-то новое. Но, чтобы создать что-то новое, мы раньше должны знать все древние источники. Только тогда мы можем мечтать об Озарении жизни.

1930 г.
"Держава Света", 1931.
________________________



ВЕХИ КУЛЬТУРЫ
Германскому Обществу имени Рериха в Берлине

Дорогие друзья!
Для меня было огромною радостью получить здесь среди белых вершин Гималаев ваш привет, избрание и приглашение.

В строках вашего обращения я прочёл ту сердечность, которая поистине может согревать культурные начинания. Большая радость видеть, что сердца ваши горят при мысли о культуре и действительно мы должны собрать всю нашу твёрдость духа, чтобы защитить нахождения культуры, так сейчас пренебрегаемые среди водоворота механической жизни. Мы должны найти лучшие формы взаимных дружеских сношений и обмена творческими достижениями. И когда мы будем знать друг друга, в полном доверии установится и настоящая кооперация, которая осветлит жизнь, нарушенную всякими материальными кризисами. Но если мы знаем духовные ценности и сознаём возможные духовные полезные завоевания, то это уже большая ступень к взаимному пониманию. Охранить достоинство творческой личности, помочь росткам, рождённым в трудах, это есть одна из наших ближайших светлых миссий. Для меня всегда будет радостью получить от вас вести и послать вам и статью мою, и доброе слово, которое, я уверен, будет сердечно обсуждено.

Всегда Вагнер оставался моим любимым композитором и Шиллер и Гёте занимали почётное место на моём столе, начиная со школьного времени. И я помню, что мои первые сюжеты со школьных лет были "Ундина" и "Лесной Царь". И Дюрер и Холбейн оставались всегда для меня как свидетельство мощных достижений духа. Те же великие традиции искусства мы должны всячески охранять и укоренять в современную жизнь. Иначе, откуда же придёт благородство духа? Как же будет расти достоинство человечества? Откуда же снизойдёт осознание широкого сотрудничества и взаимное доверие? Всё из того же неисчерпаемого источника, светоносного, благословенного творчества. Жизнь преображается подвигами Культуры. Трудны они во времена узкого материализма, но тем не менее мы знаем, что лишь эти подвиги составляют двигательную силу человечества. Свет един, и поистине международны врата к нему и доступны они для всех искренних искателей света. Темнота допущена лишь на время сна. Но поистине не для сна человечество пытается совершенствовать себя уже миллионы лет.

Не трюизм мыслить и взывать о Культуре. Неограниченно в количестве мы должны вкладывать в чашу культуры все лучшие накопления наших сердец. Сказано, что мы сейчас приближаемся к эпохе огня. Какая это чудесная стихия, если мы можем осознать её и применить благостно. Зажигая светочи духа, разве это не прекрасно сознавать, что и в других странах те же самые светочи сверкают. Это осознание сотрудничества укрепит и воздымет наши устремления. Увидим ли мы этих друзей физическим глазом или почувствуем их в духе сердца нашего, не знаем мы, что более ценно. Главное знать, что чаша Грааля, чаша Культуры неустанно наполняется и в сердечном сотрудничестве наши друзья слагают в неё их лучшие духовные ценности.

И во имя этих ценностей духа шлю вам с белых вершин мой искренний привет и прошу почувствовать, как рад буду встретиться лично, когда придёт к этому время.

Гималаи. Декабрь, 1930 г.
Н.К. Рерих "Держава Света", 1931.
______________________________




ГУРУ-УЧИТЕЛЬ

Однажды в Финляндии я сидел на берегу Ладожского озера с крестьянским мальчиком. Человек среднего роста прошёл мимо нас, и мой маленький компаньон встал и с великой почтительностью снял свою шапку. Я спросил его после: "Кто был этот мужчина?" И с особой серьёзностью мальчик ответил: "Это учитель из соседней школы". "Ты знаешь его лично?" - настаивал я. - "Нет, - ответил он с удивлением... "Тогда почему ты приветствовал его так почтительно?" Ещё более серьёзно мой маленький компаньон ответил: "Потому, что он Учитель".

Почти аналогичный случай произошёл со мной на берегу Рейна около Кёльна. Снова с радостным изумлением я увидел, как один молодой человек приветствовал школьного учителя. Я вспоминаю в самых возвышенных словах о моём учителе, профессоре Куинджи, знаменитом русском художнике. История его жизни могла бы заполнить самые вдохновенные страницы биографии для молодого поколения. Он был простым пастушком в Крыму. Только последовательным, страстным стремлением к искусству он был способен победить все препятствия и, наконец, стать не только уважаемым художником и человеком великих возможностей, но также настоящим Гуру для своих учеников в его высоком индусском понятии.

Три раза он пытался поступить в Императорскую Академию Художеств, и три раза ему отказывали. В третий раз 29 студентов были приняты, и ни один из них не оставил своего имени в истории искусства. И только одному, Куинджи, было отказано - Совет Академии не состоял из Гуру и, конечно, был недальновидным. Но юноша был настойчив, и вместо бесполезных попыток он написал пейзаж и подарил его Академии на выставку и получил две награды без сдачи экзаменов. Он работал с раннего утра. Но после обеда взбирался на ступенчатую крышу своего дома в Петрограде, где каждый полдень тысячи птиц слетались к нему. И он кормил их, разговаривая с ними, как любящий отец, изучал их. Иногда, очень редко, он приглашал нас, своих учеников, на эту знаменитую крышу, и мы слушали замечательные истории о личностях птиц, об их индивидуальных привычках и о том, как к ним приблизиться. В эти мгновения этот невысокий, крепко сложенный человек с львиной головой становился таким же мягким, как святой Франциск. Однажды я видел его очень удручённым в течение целого дня. Одна из его любимых бабочек поломала своё крыло, и он придумал искусный способ поправить его, но его изобретение было слишком тяжёлым, и благородную попытку постигла неудача.

Но с учениками и художниками он знал, как быть твёрдым. Очень часто он повторял: "Если вы художник, даже в тюрьме вы должны остаться художником". Однажды в его студию пришёл человек с очень красивыми эскизами и набросками. Куинджи похвалил их. Но человек сказал: "Но я несчастлив, потому что не могу продолжать писать картины" "Почему?" - участливо спросил Куинджи. И человек сказал, что ему надо кормить семью, и он работает с десяти до шести. Тогда Куинджи спросил его резко: "А с четырёх до десяти что вы делаете?" "Когда?" - спросил человек. Куинджи объяснил: "Конечно утром". "Утром я сплю", - ответил человек. Куинджи возвысил голос и сказал: "Ну тогда вы проспите всю свою жизнь. Разве вы не знаете, что с четырёх до девяти самое лучшее творческое время и не обязательно работать над вашим искусством более пяти часов в день".
Потом Куинджи добавил: "Когда я работал ретушёром в фотостудии, у меня тоже была работа с десяти до шести. Но с четырёх до девяти у меня было достаточно времени, чтобы стать художником".

Иногда, когда ученик мечтал о каких-то особых условиях для работы, Куинджи смеялся: "Ну, если вы так нежны, что вас надо поставить в стеклянный футляр, то лучше умереть как можно скорее, потому что наша жизнь не нуждается в таких экзотических растениях". Когда же он видел, что ученик преодолел обстоятельства и прошёл победно через океан земных бурь, то глаза его сверкали, и он громко заявлял: "Ни солнце, ни мороз не смогут уничтожить вас. Именно это и есть путь. Если у вас есть, что сказать, вы сможете выполнить своё предназначение, несмотря ни на какие препятствия в мире".

Я вспоминаю, как он пришёл в мою студию на шестом этаже, которая в это время была без лифта, и сурово раскритиковал мою картину. Таким образом, он практически не оставил ничего от моей первоначальной идеи и в большом волнении ушёл. Не менее чем через полчаса я снова услышал его тяжёлые шаги, и он постучал в дверь. Он снова поднялся по длинной лестнице в своей тяжёлой шубе и, задыхаясь, сказал: "Ну, я надеюсь, что вы не примете всё, что я сказал, всерьёз. Каждый может иметь свою точку зрения. Я почувствовал себя скверно, когда понял, что вы, вероятно, приняли слишком серьёзно весь наш разговор. Цель достигается разными путями, и действительно истина - бесконечна".

А иногда в величайшем секрете он доверял одному из своих учеников аноним-но передать от него деньги каким-нибудь бедным студентам. И доверял только тогда, когда был полностью уверен, что секрет не будет раскрыт. Однажды случилось так, что в Академии поднялся бунт против вице-президента Совета Толстого, и поскольку никто не мог успокоить гнев студентов, положение стало серьёзным. Наконец, на общее собрание пришёл Куинджи, и все затихли. Тогда он сказал: "Ладно, я не судья. Я не знаю справедливо ли ваше дело или нет, но я лично прошу вас начать работу, потому что вы пришли сюда стать художниками". Митинг закончился немедленно, и все вернулись в классы, потому что об этом просил сам Куинджи.
Вот таким был авторитет Гуру.

Откуда возникло у него представление об истинном учительстве в утончённом восточном понимании, я не знаю.
Конечно, в нём была искренность без чего-либо наносного. Это был стиль, и в своей искренности он побеждал не только как художник, но и как сильный, жизнеспособный человек, который дарил своим ученикам свою несгибаемую силу в достижении цели.

Много лет спустя в Индии я видел таких Гуру и видел преданных учеников, которые без какой-либо подобострастности, восторженно почитали своих Гуру, с той чуткостью, которая так характерна для Индии.

Я услышал восхитительную историю о маленьком индусе, который нашёл своего учителя. Его спросили: "Может ли солнце потемнеть для тебя, если ты его увидишь без Учителя?"

Мальчик улыбнулся: "Солнце должно оставаться солнцем, но в присутствии Учителя двенадцать солнц будут светить для меня".
Солнце мудрости Индии будет светить, потому что на берегу сидит мальчик, который знает Учителя.

В тех же учениях Индии говорится: "Благословенна ты, Индия! Потому что ты единственная сохранила Учителя и ученика... Гуру может снять сонливость. Гуру может поднять поникший дух. Горе тому, кто осмелится обманным путём назвать кого-либо Учителем, и кто легко произносит слово Учитель, имея в виду себя!"

Истинно, расцветает тот дух, который понимает путь восхождения; и тот терпит неудачу, кто опускается до двуличной мысли.

Можно спросить мальчика-индуса, хочет ли он иметь Гуру. Ответ не нуждается в словах. Потому что глаза мальчика выразят желание, стремление и преданность. Огонь Арьяварты засветится в его глазах. Поток Риг-Вед засверкает на склонах гор.

Кто может описать словами всю вереницу Учителей? Есть ли понимание его присутствия как змея знания или его отсутствия, тогда темнота, сон, одержимость.

Не нужно пугать, но нужно сказать всем, кто достиг Йоги: "Ваша опора - Учитель. Ваш щит есть преданность Учителю. Равнодушие и двуличие есть ваша гибель. Тот, кто улыбается одинаково друзьям и врагам Учителя, является недостойным. Тот, кто не придаёт Учителя даже молчанием, когда нужны слова, может вступить на порог".
Так говорит Агни Йога, которая предвидит блестящее будущее человечества, если человечество сумеет овладеть им.
Не только в Индии, но и по всему Востоку мы встречали всё ту же идею Учителя.

Конечно, во многих восточных странах сейчас ревёт буря грядущей цивилизации. Вы можете представить, как много неправильно понятых идей может повредить этому высшему чувству Иерархии Знаний. Много символов и прекрасных знаков сметаются поверхностной механизацией жизни. И до сих пор, даже в самых отдалённых местах, вы можете увидеть это инстинктивное понимание Учительства. Как можно выразить обычными словами достойное, благородное понимание принятия Чаши Знания?

Чувство убедительности является самым сокровенным качеством высокого творчества в искусстве. Самая искусная критика не может объяснить, почему мы верим и почитаем многие итальянские и нидерландские примитивы, почему так многое в модернизме до сих пор не объяснимо и не убедительно. Это качество внутреннего ритма, внутренней связи цвета и линий, этот скрытый закон динамических пропорций не может быть полностью выражен общепринятыми фразами; и до сих пор он существует и управляет нашими произведениями. Конечно, существуют и невыразимые идеи. Я помню, как в одном философском обществе один из самых важных современных поэтов-философов перестал посещать собрания. И когда его спросили о причине, он пожал плечами: "Потому что они говорят о несказуемом". И до сих пор всё несказуемое и неубедительное в общей беседе становится ясным и убедительным при благотворном прикосновении мастера. Каждое художественное произведение, как динамо, заряженное бесконечной восходящей энергией, реальный генератор энтузиазма. Конечно, это относительно. Некоторые из произведений заряжаются этой первоначальной энергией на один час, другие на век - в этом относительность. Но самый возносящийся момент тот, когда Учитель и ученики иногда даже в полу-безмолвии прикасаются к источнику Красоты. Каждый знает, как часто без слов один ритмический жест закрывает бездну непонимания. А разве именно непонимание не является тем, что мы должны преодолевать? Поистине, где же может быть зло в широком поле Красоты? Конечно, оно там, где невежество и безобразие, порождённое невежеством; ветвь невежества есть непонимание.

В наши дни, когда так много путаницы и искажений, когда дух скован тяжёлыми цепями обыденности, как мы нуждаемся в том, чтобы предупредить каждое непонимание и уничтожить этих безобразных паразитов, которые растут быстро и превращают прекрасный сад в лесные трущобы.

И кто может исцелить эту болезнь безобразия? Только Учитель. Каким путём он может действовать? Как Гуру. Разве это трудно и так неприменимо в наши дни?

Я счастлив говорить с Учителями. Все вы знаете лучше, чем кто-либо другой, внутреннее значение священной концепции Гуру и Учителя. Если мы все знаем, могут спросить тогда, зачем говорить об этом? Но мы также знаем силу молитвы; мы знаем значение заклинания, мы знаем чары песнопений; тогда давайте узнаем, что означает Гуру, в чём заключается значение Учителя жизни, и даже в лучшие моменты нашей жизни мы повторим это высокое понятие. Потому что повторяя это, мы укрепляем пространство лучшими камнями будущего.

Эволюция, молодое поколение, будущие герои страны, будущие мученики мудрости и красоты, мы знаем нашу ответственность перед вами! С каждым утверждением Красоты и высоты, мы создаём качество будущей жизни.
Можно ли создать эту будущую жизнь и счастье для грядущих поколений без радости и восторга? Откуда приходит это пламя восторга, непрерывного творческого экстаза? Конечно, оно идёт от цветов полей красоты. Если мы уберём из жизни все выражения красоты, мы полностью изменим историю человечества.

Учителя искусства - разве не они являются учителями синтеза? В старых учениях искусство и красота объясняются как самые высокие понятия. Вы вспоминаете историю из Упанишад, когда во время поисков Брамы - Браму нашли в улыбке прекрасной Имы. Лакшми, богиня счастья, является самой прекрасной богиней. Безобразие действительно ничего не имеет общего со счастьем. В нашем служении искусству и красоте разве не является самым радостным и возносящим чувством сознавать, что мы служим реальному синтезу идущей эволюции? И распространяя зёрна красоты, мы творим прекрасную жизнь. Где и как можем мы объединить все странные образования конгломератов современной жизни? Истинно, истинно только покрывало красоты может покрыть и магически преобразовать гримасу непонимания в озарённое счастье истинного знания. Не только для учителей, но и для учеников жизнь также сложна! Как найти равновесие между здоровым телом и безобразными излишествами спорта? Как соединить высочайшую грацию танца с тупостью и условностью остросовременных танцев? Как примирить благородное стремление к музыке с беспокоящим сегодняшним джазом? Как соединить высочайший духовный фактор с самым низким состоянием материи? Являются ли эти противоположности совершенно неустранимыми, или можно найти объединяющую основу не только в мечтах и мыслях, но и также здесь, на земле? Самый расчётливый позитивизм хочет привести небеса к земле. Давайте вспомним, что один из самых позитивистских современных философов проф. Николай Лосский говорит в своём замечательном исследовании "Материя и жизнь": "После всего, что было установлено, нетрудно дать концепцию самых характерных особенностей учения о материи в системе органического мирового восприятия. Если материя возникает в самом высоком существовании - существовании, которое также способно создавать формы реальности, иные, нежели материя, - то законы материальной природы обусловлены более широкими параметрами, чем допускают физики. Естественно, сомневаются, что формула каждого закона должна допускать широкий диапазон условий, большинство из которых ещё даже не выкристаллизовалось; таким образом, закон не всегда точен, другими словами, он обычно весьма широк.
Например, ожидать, что при всех условиях вода закипит при 100°, означает принимать сложность природы в расчёт в очень малой степени; кроме необходимой температуры, нужно нормальное атмосферное давление, химическая чистота воды и т.д. Физик принимает во внимание неучтённые дополнительные условия, но поскольку он имеет дело только с материей, он по привычке думает об этих условиях, как о чисто физических.

Поэтому при установлении самых общих законов, таких, например, как закон сохранения материи, когда вопрос касается общей природы материи, физик считает, что нет нужды включать дополнительные детали в формулу закона. Даже более того, для ума такого физика, который тяготеет к материализму, любые ограничения этого закона кажутся непостижимыми. И верно, так долго, как остаёмся в царстве материальных процессов, уничтожение материи физическими средствами, давлением или толчком кажется недопустимым и даже невероятным.

Но давайте предположим, что материя не является единственной формой существования в природе, и далее, давайте допустим, что материя есть нечто эволюционирующее, подверженное действию высочайших принципов элементов тогда место материи в природе становится намного менее значимым, чем считает ум материалиста.
Таким образом, нетрудно также представить себе условия, когда возможно уничтожение частиц материи".

Таким образом, мы видим, что даже в концепции наиболее позитивистского учёного ясно выражена относительность материи. В этой относительности есть открытое окно для высочайших идей. Пусть они приблизятся к нашей земле! Пусть они насыщают грядущую эволюцию не только внешними преобразованиями, но и изменениями внутреннего человека. Нужны факты, но понимание этих фактов должно быть без лицемерия и предрассудка. В обучении особой радостью является ликвидация не только невежества, но и безобразного отростка невежества - суеверия, и свобода дисциплины входит туда, где безобразное суеверие разрушено. Самоотверженное исследование фактов открывает нам высочайшую степень материи. Космический луч не является более сказкой, а вошёл в лабораторию учёного, и научный ум знает, как много лучей и форм энергии может войти в нашу жизнь и послужить для возвышения каждого сердца. Доброжелательное преобразование жизни стоит на пороге; более того, оно стучится в наши ворота, потому что так много вещей могут быть получены сразу, без промедления. Сколько социальных проблем может быть решено без вражды, но при одном условии, что они решатся прекрасным образом. Да, мы можем вызвать энергии из космоса; мы можем осветить нашу жизнь мощными лучами, но эти лучи будут прекрасными - такими же прекрасными, каковой является концепция эволюции.

Наша ответственность перед Красотой велика! Если мы почувствуем это, мы сможем потребовать такой же ответственности в отношении к этому высочайшему принципу от наших учеников. Если мы знаем, что это необходимость, как во время океанского шторма, мы можем требовать от наших спутников такого же внимания к острейшему требованию момента.
Мы вводим всеми средствами искусство во все проявления жизни. Мы стремимся показать качество творческого труда, но это качество может быть признано только тогда, когда мы знаем, что есть экстаз перед Красотой; и этот экстаз не прикованное к месту воображение, но пробуждение - трепещущая Нирвана, не ложно понятая Нирвана неподвижности, но Нирвана благороднейшей и напряжённейшей активности. Во всех древних учениях мы слышали о благородстве действия. Как могут быть они благородными, если они некрасивы? Вы - Учителя искусства; вы - эмиссары красоты; вы сознаёте ответственность перед грядущим поколением, и в этом выражается ваша радость и ваша непобедимая сила. Ваши действия - благородные действия.

И вам, моим невидимым друзьям, мы шлём наш зов. Мы знаем, как трудно для вас начать борьбу за свет и достижения. Но препятствия - только новые возможности создать благодетельную энергию. Без битвы нет победы. А как вы можете избе-жать ядовитых стрел тёмной вражды? Подходя к вашему врагу так близко, что у него не будет пространства послать стрелу. И, в конце концов, никакого просветления нельзя достичь без тяжёлого труда. Итак, благословен будь труд! И благословенны будьте вы, молодые друзья, которые идут к Победе! Гуру прошлого и будущего с вами.
Гуру, вам мой призыв и моё благословение!

Н.К. Рерих. Сб. "Шамбала", 1930 г.
_____________________________



ДЕРЖАВА СВЕТА

"Ангел Благое Молчание". Кто не восхищался пламенною тайной в образе огневого Ангела? Кто не преклонялся перед всепроникающей вестью этого жданно-нежданного Гостя? Он безмолвен, как сердце постигшее. В нём хранима нетленная красота духа. Красота в вечности безмолвного и кроткого духа, - он и хранит и напутствует. "Ангел есть неосязаемое, огневидное, пламеносное", - говорит Зерцало. "Языка для слова и уха для слышания не требует; без голоса и слышания слова подаёт един другому разума своя"... "Мечтательное тело надевают ангелы для явления людям". В молчании было видение. Исполнились света предметы. И воссиял лик Великого Гостя. И замкнул Он уста, и скрестил руки, и струился светом каждый волос Его. И бездонно пристально сияли очи Его.

В бережности принёс Пламенный весть обновлённого, благословенного мира. Тайностью Он дал знак ко благу. В дерзании Он напомнил о Несказуемом. Без устали в часы дня и ночи будит Он сердце человеческое. Он сказывает приказ к победе духа и каждый поймёт и примет его на языке своего сердца.
Кто же запечатлел Ангела Благое Молчание? - Образ Его писем поморских. Но не только от полученного моря тайна сия. В ней ясен и покрытый лик вестника Византии. В ней и тайна Креста. Запечатлен Ангел Молчания тою же рукою и мыслью, что сложила образ Софии - Премудрости Божией. Пламенны крылья устремлённой Софии, пламенны же и крыла Ангела Благого Молчания. Огненны кони, Илию возносящие. И пламенное крещение над апостолами. Всё тот же огнь, Агни всеведения и возношения, который проникает всё Сущее и перед которым слово не нужно. Рассекают пространство искры динамо. В напряжении расцветают они спиралями восхождения и сверкают, как древо, ветвями и листами Огня. Логос Мысли нагнетает прану и в трепете смущается человеческое естество перед блистанием языка молнии. Вспыхивает огнь Кундалини. Вращаются колёса Иезекииля, вращаются чакра Индии, грозен глаз Капилы... Где же предел сиянию, где размер мощи? Но невидим стал свет и звук потонул... Ничто не мерцает и сам аромат праны растворяется. Это высшее напряжение.
Недоступно глазу и неслышно уху. Лишь сердце знает, что взывает молчание и переполнена чаша. Сперва молния и гром, и вихрь, и трепетание и лишь затем в молчании Глас Несказуемый. Благовествует Агни-Йога: первый завет грому подобен, но последний творится в молчании. Сперва Вестник Пламенный, а затем Сама Пречистая София - Премудрость...

Сказано: Благодать пугливая птица; стремительны крыла Софии - горе неусмотревшему, горе непостигшему, отогнавшему. Крыло, пламенное по Благодати, ставшее Явным, почему явится опять жестокому или робкому глазу. Но сколько огней, уже различимых даже неиспытанным оком. Об обителях света мечтает человечество. Мечтает в молчании, среди мрака, в дерзании признаваясь себе. Даже верит ночью, но днём не исповедует. Хотя и помнит закон: верую и исповедую. Сами отлично знают, что вера без утверждения лишь призрак. Лишь отвлечённость. Но ведь Благодать есть привлечённость и утверждённость. Иначе к чему все туманные воздыхания? К чему наука, если дух не дерзает на приложение? Никодим во нощи - лишь символ веры без последствий. Лишь искра без пламени и отепления.

Смердяще разложение. Невыносим холод невежества. Недопустим по вреду своему, по заражению накоплений, по разложению основ. Уже многожды испуганная Благодать - птица трепещет белыми крылами у запертых окон, но боимся всего нарушающего невежество наше и надеемся на затворы. Если даже глаз увидит - мы назовём случаем, если ухо подтвердит - мы скажем совпадение. Для нас даже Икс-лучи и радий просто нечто, а электричество есть просто фонарь для удобства. Если вам скажут, что мысль изменяет вес тела, и это не смутит механиков цивилизации. Необычно увеличивается неправильность кровообращения и губительное давление крови. Последняя форма инфлуэнцы, подобно легочной чуме, сжигает лёгкие. Пылает гортань. Свирепствует астма. Усиливается менингит и непонятные сердечные явления. Но для нас эти показатели пока лишь модные болезни, не заслужившие ещё общего внимания. Мы слышим о переполнении пространства волнами радио, об отравлении газолином, об особенностях пресыщения электричеством. Но думать о будущем неприятно и судьба шара для гольфа равняется иногда судьбе шарика планеты. Мы боимся обратиться, подобно мудрой Хатшепсут, к тем, которые будут жить в грядущие годы, которые обратят сердца свои и будут взирать на будущее.

Но если даже пугающее понятие "будущее" и будет произнесено, то обычно оно будет обставлено такими пережитками вчерашнего дня, что путь к нему сразу превратится в подземелья темницы. Между тем первое условие познания - не стеснять методом изучения. Не настаивать на условных методах. Познание складывается дерзанием, внутренними особыми накоплениями. Подходы к Единому Знанию так многоразличны. Описание этих зовов и вех жизни составило бы нужнейшую и ободряющую книгу. Не настаивать, не урезать, не угнетать указкою, но напоминать о свете, об огнях пространства, о высоких энергиях, о сужденных победах необходимо. Надо собрать все факты, ещё не вошедшие в элементарные учебники. Надо нанизывать эти факты с полнейшей добросовестностью, не презирая и не высокомерничая. Также и без лицемерия, ибо за ним скрыт личный страх, иначе - невежество. Никогда нельзя знать, откуда придёт полезное зерно или звено завершающее. Физик, биохимик, ботаник, врач или священник, или историк, или философ, или тибетский лама, или брамин-пандит, или раввин-каббалист, или конфуцианец, или старуха-знахарка, или, наконец, спутник, имя которого почему-то забыли спросить, - кто и как принесёт? В каждой жизни так много замечательного, светлого, необычного. Только вспомнить.
Среди напоминаний вспыхивают лучшие, временно затемнённые звёзды.
Итак, опять, не покидая трудового дня, мы близимся не к запрещениям, но к возможностям, осветляющим жизнь. Именно, не наше дело настаивать, чтобы не перейти в насилие. Ибо насилием ничто не достигнуто. Но, твержу, следует напоминать о радостях возможных. Имена этих радостей духа трудно выразимы на языке плотского мира. Надежда покоя во все времена заставляла людей забывать великое, - заповедует Преподобный Исаак Сирин. Кто не знает, что и птицы приближаются к сети, имея в виду покой.
Счастливы те, кто, осознав беспредельность, полюбили труды каждого дня. После святоотеческих заветов вспомним и последнюю книгу проф. Эддингтона "Звёзды и Атомы". Говоря о неземных условиях прочих светил, профессор отмечает: "И было бы более правильно сказать, что причина данного явления в том, что оно земное и не относится к звёздам". Ведь ещё недавно люди пытались приписывать земные условия всем остальным мирам.

Нужна непредубеждённость. Горение нужно. Огонь костра сзывает в пустыне путников. Так и зов напоминания стучится и доходит под всеми одеяниями до созревшего сердца. Путевые вехи разнообразны. Неожиданные зовы. Но ведь неустанная зоркость и заботливое внимание будут ключами к затворенным вратам. Невместны отрицания, где заповедано широкое вмещение, честность познания и почитание иерархии Блага. В жизнь науки начинает входить непредубеждённость. С трудом, под усмешки, но уже в разных странах освобожденные от страха души устремляются к сужденным синтезам. Может быть, скоро будут возможны съезды этих работников созидания. Уже слагаются центры, где безбоязненно, неосуждённо невежеством или завистью, можно обмениваться доверчивыми мыслями. Будем со всею заботливостью бережно собирать эти разносияющие цветы единого сада Культуры, помня: "Не бо врагам тайну повем, ни лобзание дам, яко Иуда". Без холода осуждения, без невежества отрицания откроем двери привета и светлого утверждения каждому зерну Истины.

Мы делаем из огненного восхищения возвышенных духов Hysteria Magna с повышенною температурою. Вишудха - центр гортани - лишь клубок истерический. Огни Святых Терезы, Клары, Радегунды; сердечная теплота Отцов Добротолюбия; Туммо Тибетских высоких лам; или хождение по огню в Индии - обряд, живущий и до сего времени; ведь Агни-Дику - престол Огня, тоже издревле помещался в Индии, где тысяча глав горы Маха Меру, - всё это ещё в пределах ненормальности повышения температуры. Даже разница веса картофеля до разложения и потеря в весе при сложении отдельных частей его не заставляет подумать об энергиях, которые пока что избегали изучать чистосердечно и добросовестно. Между тем каждый искренний химик сознаётся, что при любой реакции воздействует какое-то несказуемое условие, может быть, условие личности самого экспериментатора.
Присутствие определённого лица воспрепятствовало смерти растений в лаборатории Sir Jagadis Bose. Но так как Sir Bose истинный учёный, то он сейчас же отметил это явление. Мало кто обращает внимание на воздействие природы человеческой на жизнь растений. Мало кто настолько утончен и зорок, чтобы принимать факт так, как он есть, а не так, как ему предписали суеверия, предрассудки, эгоизм и самомнение.

Светоносность (танджаси) Манаса та же действительность, как и светоносные излучения, возникающие особенно при напряжении мысли высокого качества. Художники христианского иконописания так же, как и буддийские мастера, изображали световые излучения с великим знанием. Вглядитесь и сопоставьте эти изображения, и вы найдёте наглядное изложение кристаллизации света. Эту действительность ценности мысли, ценности света пора изучать и прилагать в жизни. Пора подумать, что, произнося великое понятие Благодать, мы не впадаем в отвлечённость, но осознаём реальность и благоценность действительности. Наступило время установления ценности находимых лучей и энергий. Предстояли долговременные сознательные опыты над воздействиями и последствиями радия, Х-лучей и всей той мощи, которая незримо напитывает и нагнетает атмосферу планеты. Вез отрицания, в упорном познании, нужно предпринять лабораторный опыт именно многолетних изучений. Там же будет исследоваться и психическая энергия, физиология духа, и мысль, и светоносность, и жизнедатели, и жизнехранители. Огромное целебное и творческое поле, и в самой длительности опытов отразится безбоязненность перед беспредельностью.

Огонь и свет; весь прогресс человечества приходит к этой вездесущей, всепроникающей стихии. Вызванная, она или будет осознана и законно приложена, или опалит неразумие несознательности. И в этом искании слово "Единство" зовёт ещё раз, и стираются условные наросты Запада и Востока, Севера и Юга, и всех пыльных недоразумений. То же умное делание, та же тонкая боль познающего сердца, то же восхищение духа. И, отбрасывая мелочи наростов, мы усиливаемся тем же Неделимым, Единым и вместе с апостолом повторяем: "Лучше пять слов сказать умом, нежели тьму слов языком". Не оставим действительные ценности в отвлечённости, но будем неотложно применять их без предрассудков. Перенос действительности в абстракцию есть одно из прискорбных преступлений против культуры. Ещё до сих пор часто не чувствуют различия между цивилизацией и культурой и тем отсылают ценности последней в облачную недосягаемость. Сколько уже сужденного изгнано, засорено страхом и лицемерием... Но рано или поздно от страха нужно лечиться и освободить ту массу энергии, которую мы тратим на страх, раздражение, ложь и предательство. Скорей научимся запечатлевать фильмом наши излучения - мы увидим истинный паспорт духа. Говорит Агни-Йога: "Оглушая обыденностью, тьма кричит. Тьма не выносит дерзновение света".
Святая Тереза, Св. Франциск, Св. Жан де Ла Круа в экстазе поднимались к потолку келий. Но что ж, скажете, просто нарушение поляризации... к тому же теперь уже вообще неочевидное. Ну, а если и теперь есть свидетели левитаций и изменения веса? Пламенный сослужил Святому Сергию. От пламенеющей чаши Сергий приобщался. В великом огне прозревались незримые истины. Возвышенное сознание озарилось пламенными языками. Во время молитвы Св. Франциска так сиял монастырь, что путники вставали, думая, не заря ли.

Сияние возгоралось над монастырём, когда молилась Св. Клара. Однажды свет сделался так блистателен, что окрестные крестьяне сбежались, подумав: не пожар ли.

Много преданий, а вот и нехитрый рассказ о Псково-Печорском монастыре:
"Наш монастырь особенный. Отойдите в тёмную ночь подальше от монастыря да оглянитесь вокруг. Кругом - мрак беспросветный, зги не видать, а над монастырём светло. Сам сколько раз видел.
- Может быть, это от огней монастырских?
- Вот и другие, кто не знает, так говорят. Какие в монастыре огни? Два фонаря керосиновых, да две лампады перед иконами. Вот и всё освещение. В городе у нас электричество горит, да и то в темноте не узнаешь, в какой он стороне находится. Нет, это свет особенный".

Так же сбежались на пожар и в Гималаях и так же, вместо пламени уничтожения, нашли сияние духа.

Так же стояли горы, окаймлённые синими листами огненного лотоса. Вспыхивал неопаляющий огонь. И пролетали молнии очищения. И не в предании, а теперь, когда знаки так нужны; когда познание опять начинает подходить к явлениям с благостною рукою и глазами открытыми; когда неотложно выступили многие знаки. И стали их замечать на разных материках различные люди. После всех оговорок, после всех извинений, люди стали сознаваться, что не по оплошности глаза, но подлинно видят они самые разнообразные огненные явления. Особое проявление электричества. А что есть электричество - того так и не сказали опять.

При землетрясении в Италии видели всё небо в языках пламени. Над Англией видели огненный крест. Суеверие ли только? Или просто кто-то увидал то, что часто не замечали?

Попробуйте проверить внимательность людей и вы ужаснетесь, насколько мы не умеем изощрять нашу подвижность и зоркость. И сама мысль - этот действительный магнит и мощная стрела - не заострена и засорена в пренебрежении. Смейтесь, смейтесь, а всё-таки не пытайтесь мыслить чётко.
Впрочем, и бокс, и гольф, и крокет, и бейсбол вряд ли требуют силу мысли? Да и скачки, пожалуй, не для мышления. Можно придумать множество занятий, оправдывающих пренебрежение к мысли, но всё-таки к творчеству мысленному обратиться придётся и потому малые упражнения внимания не будут излишни. Положительно в школах надо устроить особые курсы обострения внимания и мысли. Ведь редко умеют диктовать два письма или писать двумя руками или вести два разговора. Часто совсем не умеют сохранить в представлении чёткое изображение предмета и запомнить даже незатейливую обстановку. Для некоторых даже почти все иноземцы - на одно лицо. А ведь маленькая внимательность и чёткость мысли дала бы огромные нахождения. Среди гигиены мышления заметим многое такое, что в мещанстве называют феноменами. И ещё одна отвлечённость станет реальностью. И ещё одна возможность заменит отчаяние отрицания.

Нам не уйти от века огня. И потому лучше оценить и овладеть этим сокровищем. Скепсис хорош в мере разумности, но как сомнение невежества он будет лишь разлагателем. Между тем весь мир сейчас особенно ярко разделился на разрушителей и созидателей. С кем будем?

Наслышаны мы о всяких световых излучениях, но всё-таки презрительно слушаем об аурах человеческих и животных. Даже если фотографическая пластинка запечатлевает их, мы скорее намекнём на случайный дефект пластинки, нежели вспомним об общеизвестном издревле законе.

Когда мы вспоминаем о странных экспериментах Келли, мы скорее назовём его шарлатаном, но не подумаем об особом психическом свойстве его природы. Аппарат действовал в его руках, но отказывался действовать в руках других. Почему тогда каждая машина устаёт в одних руках быстрее, нежели в иных? Каждый опытный инженер замечал это. Почему усталость коня зависит от всадника? И рука сокращает жизнь букета цветов. Ходим вокруг психической энергии. Знаем, что подобно мощной старой Militia crucifera evangelica, собравшейся вокруг символа Креста, так же должны мы собираться вокруг понятия Культуры. Не умаляя, не унижая это великое ведущее начало, но служа ему во всеоружии беспредрассудочного познания.
И сложно и прекрасно наше время, когда в горниле сплавов сияют многоцветые звёзды. Опытные старцы заповедуют о дивном в сердце делании. "Должно всегда вращать в пространстве сердца нашего Имя Господа, как молния вращается в пространстве пред тем, как быть дождю. Это хорошо знают имеющие духовную опытность во внутренней брани. Брань эту внутреннюю надлежит вести так-де, как ведут войну обыкновенную".
"Когда же солнцем правды рассеются страстные мечтания, тогда обыкновенно в сердце рождаются световидные и звездовидные помышления".

Или: "У того, кто установился в трезвении (сознании), чистое сердце соделывается мысленным небом со своим солнцем, луною и звёздами, бывает вместилищем невместимого Бога по таинственному видению и восторжению ума.

Сядь или лучше встань в несветлом и безмолвном углу в молитвенном положении. Не распускай членов. Сведи ум из головы в сердце. Храни внимание и не принимай на ум никаких мыслей, ни худых, ни добрых. Имей спокойное терпение. Держи умеренное воздержание.

Чтобы успособить этот труд. Св. Отцы указали особое некое делание, назвав его художеством и даже художеством художеств. Естественное художество, как входить внутрь сердца путём дыхания, много способствующее к собранию мыслей.

Дыхание через лёгкие проводит воздух до сердца. Итак, сядь и, собрав ум свой, вводи его сим путём дыхания внутрь, понудь его вместе с сим вдыхаемым воздухом низойти в самое сердце и держи его там, не давая ему свободы выйти, как бы ему хотелось. Держа же его там, не оставляй его праздным, но дай ему священные слова. Попекись навыкнуть сему внутрь пребывание и блюди, чтобы ум твой нескоро выходил оттуда, ибо вначале он будет очень унывать. За то, когда навыкнет, ему там будет весело и радостно пребывать и он сам захочет остаться там. Если ты успеешь войти в сердце тем путём, который я тебе показал, и держись этого делания всегда; оно научит тебя тому, о чём ты и не думал.

Итак, потребно искать наставника, знающего дело. Деятельность - умносердечная молитва совершается так: сядь на стульце в одну пядь вышиною, низведи ум свой из головы в сердце и придержи его там и оттоле взывай умно-сердечно: Господи Иисусе Христе, помилуй мя! - Ведай и то, что все такие приспособительные положения тела предписываются и считаются нужными, пока не стяжется чистая и не парительная в сердце молитва. Когда же Благодатью Господа достигнешь сего, тогда, оставив многие и различные делания, пребудешь паче слова соединенным с единым Господом в чистой и не парительной молитве сердечной, не нуждаясь в тех приспособлениях. Не забудь при этом, что ты, когда по временам будет приходить тебе самоохотная чистая молитва, ни под каким видом не должен разорять её своими молитвенными правилами... Оставь тогда правила свои и сколько сил есть простирайся прилепиться к Господу, и Он просветит сердце твоё в делании духовном.

Даже в глубоком сне молитвенные благоухания будут восходить из сердца без тру-да: если и умолкнет она во сне, но внутрь тайно всегда священнодействоваться будет не прерываясь.
Ибо только сей посвящённый меч, будучи непрестанно вращаем в упразднённом от всякого образа сердце, умеет обращать врагов вспять и посекать, опалять, как огонь солому".

Многотомно можно выписывать из Отцов Церкви и из заветов пустынножителей и подвижников правила их, ими выношенные и примененные в жизни. "Когда сподобится духовных дарований, тогда, непрестанно бывая воздействуем Благодатью, весь соделывается световидным и становится неотклоним от созерцания вещей духовных. Таковый не привязан ни к чему здешнему, но перешёл от смерти в живот. Неизреченны и неизъяснимы блистания божественной красоты. Не может изобразить их слово, ни слух вместить. На блистание ли денницы укажешь, на светлость ли луны, на свет ли солнца - всё это неуважительно в сравнении со славою оною и больше скудно перед лицом истинного света, чем глубочайшая ночь или мрачнейшая мгла перед чистейшим светом. Так может говорить познавший из опыта, что есть сокровенный сердца человек - свет, который во тьме светит и тьме его не объять".

Не отвлечённые символы, но реальное сознание отображал Макарий Египетский, когда писал: "Те, кто суть сыны света и сыны служения во Св. Духе, те от людей ничему не научатся, ибо они суть богонаученные. Ибо сама Благодать пишет в их сердцах законы Духа. Им не нужно достигать полноты убеждения в писаниях, написанных чернилами, но на скрижалях сердца божественная Благодать пишет законы Духа и небесные тайны. Сердце же начальствует над всеми органами тела. И если Благодать проникла в долины сердца, то она властвует над всеми членами тела и над всеми помышлениями". "Начало тайны врача - знание хода сердца" - заповедует египетский папирус. Тот, кто знает духовное сердце, тот знает и тонкую боль сердца физического, о чём так проникновенно говорит Добротолюбие.
Знающий эту тонкую боль познал и огнь любви - не любви воздыхания, но любви действа и подвига. Той любви, которая издревле зовется богочеловеческою, вознося людское чувствование. "Какой мудрец знания не будет владыкою любви?" - заповедует Агни-Йога.

Тонкая боль, жар огня сердечного ведом потрудившимся в накоплениях опыта. Ведом тем, у кого труд осознанный вошёл в молитву, а молитва претворилась в неумолчное биение сердца, в ритм жизни. Спросят ли вас, что есть ритм и почему важно назначение его? Значит, вопросивший не знает тонкую боль сердца и не знает пространства и не прислушался к гимну природы. Без собственного напряжения не познает он искр подвига, приближающих его сердце к мере созвучия с Бытием и Любовью. Центр Духа связан с центром организма. Связь эта, веками известная, ни научно, ни философски не разгадана, но вместе с тем совершенно очевидна. Чаша опыта. И этим путём мы опять подойдём к творчеству мыслью - к таинственному, но непреложному "Слово плоть бысть". Таким путём Логос воплощается и в телесное. Тайна эта явлена в каждом человеке, в каждом воплощённом духе. Бог вложил человеку вечность в сердце, - обитель духа нетленна, вечна через все воплощения. И познает она свет, ибо и сама является источником света. Тонкая боль есть шевеление тонкой энергии, а светоносность есть один из первых признаков действия энергий этих. Когда нагнетётся свет этот, когда делается видим и нашему глазу, - этот момент всегда остаётся жданно-нежданным. Завещано держать светильники зажжёнными, но момент вестника несказуем. Так несказуема и тонкая боль, и завет, что радость есть особая мудрость. Можно вспомнить заветы "Бхагавадгиты" и Агни-Йоги и Каббалы и пророков Библии и огнь Зороастра.

Платоновское солнцеподобие относится к тем же несказуемым, но светоносным понятиям. Встречаются испытавшие, и для них не нужен словарь, но в движении едином, и даже в молчании они взаимно поймут язык всех словесных различий. Потому исповедуйте, испытывайте, ибо не знаете, где лучший час ваш и когда вспыхнет огнь над чашею накоплений. Качество мыслей будет вожатым, а ненасытная устремлённость будет крылами света Софии. Ведь сиять, но не сгорать заповедано.

Звучание сердечного центра, подслушанное и Сократом, созвучит ритму блага. Очищение материи Спинозы озонируется теми же волнами света. Световой центр сердца может засиять всеозаряющим пламенем - карбункул легенд Грааля.

Агни-Йога говорит: "В основе всей Вселенной ищите сердце. Творчество сердца напрягается чакрою Чаши. Величайшая мощь лежит в магните сердца. Слово, не содержащее в себе утверждение сердца, - пусто. Жемчужина сердца - тончайшая напряжённость. Архат, как пламя, несёт в сердце все огни жизни".

Ориген утверждает: "Глазами сердца видим Бытие".
"Для чистых всё чисто", - безбоязненно заповедует апостол Павел. Он знал чистоту и действенность сердца, когда оно ведает лишь благо и, как магнит, собирает вокруг себя лишь доброе. Магнитоподобность сердца упоминается часто, хотя научно также ещё не познана. Между тем сокровища премудрости и ведения постигаются именно умом сердца, чашею любви и самоотверженного действия. Где сокровище ваше, там и сердце ваше. Светоносность сердца подобна флуоресценции моря, когда движение возжигает зримые бесчисленные световые образования. Так и дуновение творческой любви возжигает светочи сердца. "Да будет свет", - говорится Мыслью Великого.

Внутренний человек хочет только добра и в минуты сердечного сияния он необманно знает, где благо. Из сердечного сияния истекает лишь благо, и свет излучаемый может пресекать все изломы нарощенного невежества. Ибо грех, невежество - братья мрака. Жить в духе - значит сиять и благотворить, и постигать, жить в плоти - значит затемнять и осуждать, и невежествовать и удлинять путь. Но не следует забывать, что удлиняя наш путь, мы затрудняем и путь близких, потому вся-кий эгоизм, думание о себе, саможаление, гордыня, всякое невежество - есть престол тьмы. Во имя близких мы не должны нарушать ритм волн света. Полезны наблюдения над цветами. Сад света также нуждается в заботе и уходе, и струи чистых мыслей лучшее для него питание. Чем напряжённее свет, тем слабее тьма. Даже светоносное сердце прекрасного ангела могло избрать свободу омрачения вместо свободы служения и сияния. Потому нужно неотложное питание сада света, иначе пятнистые языки тигровых лилий пожрут лилии Благовещения, и предательская белладонна скроет фризии сияния вершин. Надо светиться, надо рождать и усилять свет сердца. Сосияния и созвучия света в свободе познания усиляются взаимно. Безмерна мощь объединённых благом мыслей. Уготован каждому свет, но можем закрыть его сосудом пустым. Сказано: "От падения лепестка розы миры содрогаются и перо крыла птицы рождает громы на дальних мирах" - какая прекрасная, великая ответственность, и не обернём громы, рождённые легкомыслием, на бытие земли.

Из этой возводящей ответственности истекает светоносное стремление добросовестно, без разочарований, изучать всё окружающее. Даже каждый виртуоз нуждается в ежедневных упражнениях. Повторено: "Если ты устал - начни ещё. Если ты изнемог - начни ещё и ещё. И как щит любовь призови".
Теплота любви так же реальна, как тонкая боль сердца. Свет сияния мысли не только ощутим глазом, но и доступен фильме. Неотложно нужно несуеверное изучение, безбоязненное и неэгоистичное. Очевидность родственна плоти, но не духу. Истина - в действительности, но не в патологии очевидности.

Сердце - великий трансмутатор энергий - знает, где содрогание ужаса и где трепет восхищения. Дух отличает пятна ужаса и сияние восторга. Столько лучей и энергий улавливается вниманием учёных; это же внимание должно быть проявлено каждым человеком к ритму и свету, ведущим каждую жизнь. Зачем опалиться и обуглиться, если можно сиять в нетлении? "Бог есть огонь, согревающий сердца", - говорит преподобный Серафим.
"Он знает тайны сердца", - поёт псалмопевец в созвучии восхищения. Когда говорим о прекрасном, о тайнах сердца, то, прежде всего, имеются в виду прекрасные, творящие мысли. Как самые нежные цветы, их нужно растить, нужно поливать непрестанно радостными струями Благодати. Нужно ежедневно учиться чётко и благостно мыслить. Нужно научиться мечтам - этим высшим ростками мысли. Дерзнём! Не убоимся мечтать в высоте. С горы - виднее.

С гор - скрижали Завета.
С гор - герои и подвиг.
Мечта светоносна.
Пламенная мечта - порог Благодати.

Огнь и мысль. Пламенны крылья Софии - Премудрости Божией.

Гималаи. 1930 г.
_______________




ГОСУДАРЕВ ИКОННЫЙ ТЕРЕМ
I
На Москве в государевом иконном Тереме творится прехитрое и прекрасное дело. Творится в Тереме живописное дело не зря, как-нибудь, а по уставу, по крепкому указу, ведомому Царю и Патриарху. Работаются в тереме планы городов, листы печатные, исполняются нужды денежного двора, расписываются болванцы, трубы, печи, составляют расчёты, но главное - честное иконописное дело; ведётся оно по разному старинному чину. Всякие иконные обычаи повелись издавна, со времён Царя Ивана Васильевича, со Стоглавого Собора и много древнее, ещё с уставов Афонских.

По заведённому порядку создаётся икона. Первую и главную основу её положит знаменщик и наметит на липовой или на дубовой доске рисунок. По нему лицевщик напишет лик, а долицевщик - доличное всё остальное: ризы и прочее одеяние. Завершит работу мастер травного дела и припишет он во-круг Святых Угодников небо, пещеры, горы, деревья, в проскребу наведёт он золотые звёзды на небо или лучи. Златописцы добрым сусальным золотом обведут венчики и поле иконы. Меньшие мастера: левкащики и терщики го-товят левкас, иначе говоря, гипс на клею для покрытия иконной холстины, мочат клей, трут краски и опять же делают это со многими тайнами, а тайные те наказы старых людей свято хранятся в роде и только сыну расскажет ста-рик, как по-своему сделать левкас или творить золото, не то даст и грамоту о том деле, но грамота писана какой-нибудь мудрёной тарабарщиной. Подна-чальные люди готовят доски иконные, выглаживают их хвощём; не мало вся-кого дела в иконном тереме и меньшему мастеру тёрщику, не мало дьяку и окольничему, правящему теремное приказное дело.

Шибко идёт работа в тереме. А идёт шибко работа за то, что Великий Царь всея Руси Алексей Михайлович подарил иконников Окружной Грамотой, сам бывал в тереме и часто жалует тщательных мастеров своей царской брагой да романеей, платьем знатным и всякой прочей милостью. Но не только за царскую ласку идёт живописное дело с прилежным старанием, а и потому, что дело это свято, угодно оно Богу, прияло честь от самого Христа Господа 'аще изволих лицо свое на убрусе Авгарю царю без писания начертати', почитается оно и от святых Апостолов и работают живописное дело люди всегда по любви, не по наказу и принуждению.

Вы верите, что это так и должно было быть, что сделалось это не случайно и кажется вам, что и вы не случайно зашли в этот Дом Божий, и что эта красота ещё много раз будет нужна вам в вашей будущей жизни.
Писались эти прекрасные лики не как-нибудь зря, а так, чтобы 'предстоящим мнети бы на небеси стояти пред лицы самых первообразных'. Главное в том, что работа делалась 'лепо, честно, с достойным украшением, приличным разбором художества'.

Писали Иверскую икону; обливали доску Святой Водой; с великим дерзновением служили Божественную Литургию, мешали св. Воду и св. Мощи с красками; живописец только по субботам и воскресеньям получал пищу; ве-лик экстаз создания древней иконы и счастье, когда выпадал он на долю при-родного художника, понявшего красоту векового образа.

Утром на восходе красного солнышка, от Китай-города, из Иконной улицы, где живет много иконников, гурьбами, дружно идут на работу мастера, крестятся на маковки храмов Кремлевских и берутся за дело. Надевают замазанные в красках да в клею передники, лоб обвяжут ременным либо пеньковым венчиком, чтобы не лезли в глаза масляные пряди волос, и творят на ногтях или на доске краски. Кто работает молча, насупясь; кто уныло тянет стихиры, подходящие под смысл изображения; иной же за работой гуторит, перекидывается ласковым, либо спорным словом с товарищем, но письмо оттерпит, ибо знает своё дело рука; если же приходится сделать тонкую черту или ографить рисунок прилежно, то не только спор замолкает, а и голова помогает локтю и плечу вести линию, сам язык старательствует по губам в том же направлении.

Не божественные только разговоры, а и мирские речи ведут иконники и шутки шутят, но шутки хорошие, без скверного слова, без хулы на имя Гос-подне и честное художество.

Собрались в терем разные мастера: и жалованные, и кормовые, и городовые всех трёх статей; на статьи делятся по своему художеству - иконники первой статьи получают по гривне, мастера второй статьи по 2 алтына по 5 денег, а третьестепенные иконописцы по 2 алтына по 2 деньги. Кроме денег, иконникам идёт и вино дворянское, и брага, и мед цеженый, а с кормового да с хлебенного двора яства и пироги.

Некоторые именитые изографы: Симон Ушаков, Богдан Салтанов и другие прошли не в терем, а в приказную, избу Оружейной палаты - там они будут свидетельствовать писание новоприбывшего из Вологды молодого иконника и скажут про него изографы: навычен ли он писать иконное изображение добрым, самым лучшим письмом, а коли не навычен, то дьяк объявит неудалому мастеру, что по указу Великого Государя он с Москвы отпущен и впредь его к иконным делам высылать не велено, а жить ему на Вологде по-прежнему.

II
Промеж работы ведутся разговоры про новую Окружную Грамоту. Сгорбленный лысый старик изограф с картофельным носом, важно подняв палец, самодовольно оглядывает мастеров и твердит место грамоты, - видно, крепко оно ему полюбилось: ':Тако в нашей царской православной державе икон святых писателей тщаливии и честнии, яко истинные церковницы церковного благолепия художницы да почтутся, всем прочим председание художникам, да воспримут, и кисть различноцветно употреблена тростию или пером писателем да предравенствуют'. Не всякого человека почтит Великий Государь таково ласковым словом.

- Да так и во вся време было. Ещё Стоглав велит почитать живописателей 'паче простых человек'.
- А что такое паче? Коли перед простым человеком шапку ломаешь, то перед иконником надо две ломать?
- И что есть простой человек? Я скажу, что сам боярин при живописа-теле человек простой, ибо ему Бог не открыл хитрости живописной.
- Коли не твоего ума дело - не суесловь: всякому ведомо, что есть почитание иконописцев, честных мастеров. Почитаются они и отцами духовными, и воеводами, и боярами, и всеми людьми, - вступился старик, - и похваляется, что сам антиохийский Патриарх Макарий челом бил Государю на присылке икон, так вот каково русское иконописание! А того не вспомнил старый, что тому Патриарху иначе и негде было удобнее докучиться об иконах.

Впрочем, это рукоделие московских изографов - не в укор сказано.
Говорят и дивуются мастера, как выходец шаховой земли, изограф Богдан Салтанов поверстан по московскому дворянскому списку; такому делу, чтобы иконник верстался в дворяне - ещё не бывало примера. О Салтанове голоса разделились: одни подумали, что пожалован он за доброе художество, а другие подумали, что за принятие православной веры. От шахового выходца Салтанова заговорили и о прочих всяких иноземцах; вспомнили, как непочти-тельно отнеслись некоторые к благословению Патриарха и как за то Патриарх разгневался и приказал им по одежде быть отличными от русских людей. Один не прочь и за иноземцев, а другие на них, - зачем-де часто Великий Государь жалует заморских мастеров лучше, чем своих, а по художеству свои часом не хуже взбодрят. Вон поди, Лопуцкого мастера хвалили, нахвалили, а он до того доучил, что сами ученики его челобитье подали, как мастер их живописному мастерству не учил; и была то не выдумка, а правда, после чего поотнимали у него учеников и отдали Даниле Вухтерсу.

Особенно нападает на заморских мастеров длинный иконник, с ременным венчиком; на его речи выходит, что нечего иноземцам потворствовать, коли самим жалования не хватает, и указывает он на Ивашка Соловья, иконника Оружейной палаты, оставленного за скорбь и старость, и как скитался он сам четверг с женишкой и с робятишки между двор, где день, где ночь, и наги и босы, о чём и челобитье писал Соловей Государю и просился хоть в монастырь поступить.

Но длинному возражают, на память приводят, как Государь и Патриарх входят даже в самые мелкие нужды иконников, коли до них дело доходит:
- Так-таки и отписал Патриарх: 'Артём побил мужика Панку, от воров боронясь, хотя бы и больше перерезал, от них боронясь, всё же малая его вина'.
- Что говорить, грех Государю, коли об иноземцах паче своих брежение имеет, свои государеву пользу блюдут накрепко: Ушаков как отрезал, - боярам сказал, что Грановитые палаты вновь писать самым добрым письмом, прежнего лучше и против прежнего в такое время малое некогда: приходит время студёное и стенное письмо будет не крепко и не вечно. И ведь все думали, что переписывать осенью станут, а как Симон-от отрезал, так и отложили.

III
Двери иконного терема висят на тяжёлых кованых петлях. Лапка петель длинная, идёт она во всю ширину двери, прорезная узором. Заскрипели петли - отворилась дверь, пропустила в терем старых изографов, с ними боярина и дьяка. Пришли те именитые люди с испытаниями; сего ради дела изографы разоделись в дорогую, жалованную одежду: однорядки с серебряными пуговицами, ферязи камчатные с золототкаными завязками, кафтаны куфтерные, охабни зуфные, штаны суконные с разводами, сапоги сафьяновые - так знатно разоделись изографы, так расчесали бороды и намазали волосы, что и не отличишь от боярина.

На испытании вологжанин, крестьянский сын Сергушко Рожков, написал вновь иконного своего художества воображение, на одной доске образ Всемилостивого Спаса, Пречистые Богородицы и Иоанна Предтечи. И по свидетельству московских изографов Симона Ушакова со товарищи, Сергушко оказался мастер, мастер добрый. Иконники окружают нового товарища, спрашивают, кто у него поручники, потому за новопринятого должны поручиться иконники бывалые, должны поручиться в том, что если Сергушко у государевых иконописных дел быть не учнёт или сбежит, или забражничает и на поручниках пеня Государя Царя; расспрашивают, откуда Сергушко родом; каково теперешнее художество в Вологде, как живут мастеры вологодские и слушают Сергушкины сказки.

Сергушко сказывает, что Матвей Гурьев, иконник, обманом ушёл из Знаменского монастыря с Вологды и живёт на Тотьме, Агей Автомаков да Дмитрий Клоков устарели, Сергей Анисимов стемнел, а которые иконники сверх того есть, и те у государева иконного и у стенного и не у каково письма не бывают, потому что стары и увечны и писать никакого письма не видят, и разошлись в мир для ради недороды хлебные кормиться Христовым именем, ибо люди они старые и увечные, и скудные, и должные. Слушают иконники невесёлые вологодские сказки, глядят на старый кафтан Сергушкин; неуместен такой кафтан в светлом тереме, смешны заплаты при золототканых окрутах. Помялись, потулились и опять расспрашивают Сергушку, каким письмом пишут иконы по вологодским селам и заглушным местам, не пишут ли там иконы с небрежением, лишь бы променять темным поселянам невеждам? Хранят ли древние переводы? Об этом не дал государь грозную грамоту, когда дошла до него весть о неискусных живописцах Холуйских.

С окольничьим разговаривает только что вошедший в терем заморский мастер цесарской земли Данило Вухтерс; подошёл он к боярину с низкими поклонами, хитро, выгибая тонко обутые ноги, ради пресветлой неизречённой милости Царя и многомилостивого и похвального жалованья решился он на трудную поездку в Московию; улаживается Вухтерс с боярином, сколько он будет получать жалованья; порешили: будет получать Вухтерс - денег 20 рублей, ржи 20 четвертей, пшеницы 10, круп грешневых четверть, гороху две чети, солоду 10 четей, мяса 10 полоть, вина 10 ведер. Поскулил Вухтерс набавить 5 белужек, да 5 осетров - набавили и напишут поручную - будет Вухтерс учить русских мастеров писать мастерством самым мудрым.

Отошёл боярин от Вухтерса и теперь решает с дьяком и с жалованными мастерами; откуда способнее вызвать иконников на время росписи Успенского собора, ибо для этой работы не хватит теремных и городовых мастеров московских. Степенно приказывает боярин дьяку:
- Изготовь, Артамон, грамоту в Псков, чтобы сыскали по росписи ико-нописцев всех, что ни есть; и посадских людей, и боярских, и монастырских, и торговых, и всяких людей, у кого ни буди, только чтобы стенному церковному письму прорухи не было.

Сыскать и вызвать мастеров надо неспроста, надо наблюсти строгую очередь, иначе будут жалобы, что-де, иным иконописцам в дальних волокитах чинятся многие убытки и разоренье, а других вовсе к стенному письму не емлют. Хорошим мастерам везде дело есть; добрыми мастерами всякий дорожит, с великим нехотеньем отпускают их в ненасытную Москву. Лишь бы сохранить иконника, и воеводы, и даже духовные люди - игумены и архиереи идут на обман, готовы сообщить в Государев терем облыжные сведения, нужды нет, что их уличат о бездельной корысти и шлют к ним самопальных с грозными указами, а святые отцы и государевы слуги всё же покажут добрых мастеров в безвестном отсутствии и укроют в монастырских кельях - уж такая всюду необходимость в инстинствующих иконниках.

IV
- Смилуйся, пресветлый боярин, не дай вконец разориться! - пробирается к боярину обокраденный мужичонко и, дойдя, кланяется земно.
- Докучаюсь тебе, боярин, о сынишке моем, иконной дружины ученике... Смилуйся, отец, на парнишку! Вконец извёл его мастер корысти ради, и грозы нет на него, потому и сбежал от него, невозможно - больно велика пе-ня показана. Вот и список с поручной.
Дьяк принимает поручную; молча просматривает её, сквозь зубы процеживает: 'дожив своих учёных лет, не сбежать и не покрасть' - и вполголоса читает боярину;
- ...А будет сын его Ларионов, не дожив урочных лет от меня пократчи сбежит, взяти мне в том Ларионе по записи за ряду двадцать рублей. Да, пеня немалая проставлена, уж пятнадцать рублей и то большая пеня, а двадцать и того несообразнее. А дело-то в чём? - расспрашивает дьяк, недовольный, что судбище будет при всех, при боярине, и не придётся ему, дьяку, распорядиться с челобитчиком, по-своему, по-приказному, и не будет ему, дьяку, никакой пользы.
- Бью челом на мастера иконного Терентия Агафонова, - зачастил мужичонко, - что взял парнишку моего в учение, и тому пошёл без малого год третий, а живописному письму не учил, только выучил по дереву и по полотнам золотить. И ученье мастера этого негожее; учит он не в ученика пользу, а в свою; примеры телесные дает неверные, ни ографить, ни знаменить ис-кусно ничему не учил. А что парнишко напишет добрым письмом по своему разумению, и то мастер альбо похуляет, альбо показует работой ученика иного, своего племянника, и моему парнишке ни пользы, ни чести не выходит. И на том смилуйся, боярин, и пожалуй взять мне парнишку моего Ларивонку домой без пени! - кланяется мужичонко, а позади его выдвигается тощий человек в тёмной однорядке и, заложив руку за пазуху, кашлянув, переминаясь, начинает.

- И в учении Стоглавого Собора в главе 43 сказано есть: 'Аще кому и даст Бог такового рукоделия, учнёт писать худо или не по правильному завещанию жити; а мастер укажет его горазда и во всем достойна суща и показует написание инаго, а не того, и святитель, обыскав, полагает такового мастера под запрещением правильным, яко да и прочий страх примут и не дерзают таковая творити'. Сказано есть во Стоглаве, а по сему повинен мастер Агафонов, что дружит ко своему племяннику и тем неправое бережение к Государеву делу имеет. Племяннику его не открыл Бог рукоделия и коли Агафонов своей хитростью устроит племянника своего в Тереме и на том Царскому делу поруха...

- А ты что за человек? - перебивает его дьяк.
- Он, значит, свояк мой Филипко: парнишку моего жалко ему. Ён, парнишко-то, добрый, да вот неудача в мастере вышла, прости Создатель! А что Агафонов на племяннике на своём душою кривит, - это точно, и племянник-то его живёт бездельно, беспутно щапствует, а парнишко мой за него виноват.
- Челобитье твоё большое и хитрое, - нахмуривается боярин. - На народе не гоже судиться, идите в Приказную избу; туда позвать и Терентия; он где работает? - здесь? - распорядился боярин.
- Терентий не в тереме сейчас пишет, а в пещерах от Красного крыль-ца.
- Посылайте за ним, пусть не мешкает, бросает работу и бегом идёт в Приказ, - уходит боярин, с ним дьяк и челобитчики.

Иконники притихли; знают, что над товарищем стряслось недоброе, но знают и то, что недоброе это заслужено, хотя не только Терентию, а и некоторым иным мастерам грозит та же гроза за дружество и милость к своим родным.

- Да,- решает Симон Ушаков, - а все знают, что Симон зря слова не скажет. - Всё-то корысть, всё-то щапство, а любви к делу не видно. Продаёт Терентий хитрость свою живописную, богоданную, только о себе думает: и поделом ему, коли наложат на него прещение и будет он сидеть без работы. Не завидуй; веди своего ученика честно, не криви душой, не укрывай таланта. Недаром не любили молодые Терентия!

Молчат иконники; многие понурили головы, глядят на работу, не поднимают глаз. Думается им: 'Хорошо говорить Симону, не все такие, как он', а в душе они уже не любят Ушакова, зачем он знает в художестве, зачем все слушают его, зачем он говорит правдивое слово. Но, слава Богу, думают так не все, и больше половины искренно кивают головой Симону на добром слове его. Такими мастерами, как Симон, и держится живописное дело. Теперь не так скоро опять загудит говор, не так скоро усмехнется кто-нибудь. В полдень отобедают, отпаужинают, а там и до конца работы недолго.

В углу старый иконник - борода крупными куделями упала на грудь, нос сухой с горбинкой, глаза глубоко запали в орбитах - протяжно ударяя на "о", поучает молодого:
- ...Дали ему святую воду и святые мощи, чтобы смешав святую воду и святые мощи с красками, написать святую и освященную икону. И он писал эту святую икону, и только по субботам да воскресеньям приобщался пищи, и с великим радением и бдением в тишине великой совершил её...
'Что-то Оленка?' - мелькает о человеческом у молодого, а изограф уже угадывает его мысли, ещё строже впивается в него своими стальными глазами и твердит внушительно:

- Спаси Бог нынешних мастеров. Многие от них пишут таковых же святых угодников, как они сами: толстобрюхих, толсторожих и руки и ноги яко стульцы у каждого. И сами живут не истинно, не памятуя, да подобает живописцу быть смиренну, кротку, благоговейну, не празднословцу, не смехотворцу, не сварливу, не завистливу, не пьянице, не грабежнику, не убийце, но и паче ж хранити чистоту душевную и телесную со всяким опасением. А не можешь тако пробыти до конца, то женись по закону и браком сочетайся и приходи к отцам духовным и во всём извещайся и по их наказанию подобает жити в посте и молитвах и воздержании со смиренномудрием, кроме всякого зазора и с превеликим тщанием пиши образ Господа; да мятутся люди страстями телесными, ты же, духовно ревнуя ко славе честного художества, подвизайся кистию и словом добрым.
Не всякому даёт Бог писати по образу и подобию и кому не даёт - им в конец от такого дела престати, да не Божие имя такового письма похуляется. И аще учнут глаголати: 'Мы тем живём и питаемся', и таковому изречению не внимати. Не всем человеком иконописцем быти: много бо и различно рукодействия подаровано от Бога их же человеком пропитатися и живым были и кроме иконного письма', - поучает мастер.

Закату не осилить слюдяных оконцев. В Тереме темнеет. Расходятся иконники. Не блестят венчики и узоры на ризах. Дрожат тёмные очертания ликов и острее сверкают большие белые очи угодников. Сумрак ползёт из углов, закутывает серым пологом запасы иконных досок и холстины, мягчит тени станков. Истово и мерно звучит поучение о добром живописном рукоделии.

Творится в иконном Тереме хитрое и красное дело.

[1930]
_________



ЖАЛЬНИК, МЕСТО СОСТРАДАНИЯ

На высоких склонах Алтая старые сосны и ели заняты мирным общением. Они знают много - эти горные леса. Они стоят в изумлении перед снежными хребтами гор. Их корни знают, какие богатства, какие неисчислимые минеральные сокровища хранятся в каменных глубинах гор для будущего процветания человечества.
И корни этих гигантских деревьев нежно обнимают серые камни. Эти камни являются 'местом сострадания'.
Кто знает, кто положил их сюда? И кто видел людей, благоговейно распростёртых у подножья этих каменных нагромождений? Слышал ли этот народ о будущих богатствах этой страны? Знали ли они о Звенигороде, Городе Колоколов? Были ли они теми, кто постиг сагу о реке Катуни, о событиях, произошедших на берегах этой реки, которая катит огромные камни с Белой Горы, Белухи?
Были ли эти люди поселенцами или странниками?

Старая бабушка Анисья знает кое-что об этом месте.
Она приходит сюда сказать свои моления и заклятия. Не бойтесь! Она не колдунья, она не шаманка. Никто не должен говорить плохо о бабушке Анисье. Но она знает много драгоценных вещей. Она знает целебные травы; она знает заклятия, которые как молитвы; она научилась им от своей бабушки. Столетие назад эти же камни и этот же лес стояли здесь, как сейчас.
Бабушка Анисья знает заклятия против всех зол. Никто, кроме неё, не знает, что кирик - камень из гнезда удода - лучшая защита против измены. Никто, кроме неё, не знает подходящее время, чтобы найти такое гнездо и достать камень.

Она может рассказать вам, как тяжелы теперешние времена, и что вы спасётесь только заклятиями. В наше время надо помнить три заклятия:
Первое из них от врагов, от воров и злых людей. Второе - не забудь! - от смертного оружия. Третье - помни крепко! - от молнии, от всех громов небес и земли! Гром земной гремит, и небесные силы поднимаются.

Помни первое:
'На море, на океане, на острове Буяне стоит железный сундук, и в железном сундуке лежат ножи булатные. Подите вы, ножи булатные, к нашему супостату, рубите его тело, колите его сердце, чтобы он воротил покражу, всё выдал, не утаил. Будь ты, ворсупостат, проклят моим сильным заговором в землю преисподнюю, за горы Араратские, в смолу кипучую, в золу горючую, в тину болотную, в бездонный дом.

Будь прибит осиновым колом, иссушен суше травы, заморожен пуще льда, окривей, охромей, ошалей, одеревеней, обезручей, оголи, отощай, с людьми не свыкайся, не своею смертью помри'.
Вы видите, какими мощными силами владеет бабушка Анисья! Кто может устоять против таких заклятий!

И она не только не говорит резким голосом, но также держит она в руке ещё тонкую палочку и, когда она говорит о смерти врага, она ломает эту палочку, так же, как должна быть сломана жизнь её злого противника. И никогда он не узнает, от какого холма, от какой горы пришла эта непобедимая сила.
Второе заклятие - против оружия. Каждый воин должен знать это заклятие. Слушай и запоминай!

'За дальними горами есть море железное, на том море есть столб медный, на том столбе медном есть пастух чугунный, а стоит столб от земли до неба, от востока до запада, завещает тот пастух своим детям: железу, укладу, булату красному и синему, меди, свинцу, олову, серебру, золоту, пищалям и стрелам, борцам и бойцам большой завет:
Подите вы, железо, медь и свинец в свою мать-землю от ратного человека, а дерево к берегу, а перья в птицу, а птицы в небо сокройтеся, а велит он мечу, топору, рогатине, ножам, пищалям, стрелам, борцам быть тихими и смирными.
А велит он не давать выстреливать на меня всякому ратоборцу из пищали, а велит схватит:, у луков тетивы и бросить стрелы в землю.
А будет моё тело крепче камня, твёрже булата, окрута - крепче куяка и кольчуги.
Замыкаю свои слова замками, бросаю ключи под бел горюч камень Алатырь.
А как у замков смычи крепки, так мои слова крепки'.
Никто не захочет быть в положении заклятого врага. Какое оружие может помочь против этого всесильного заклинания! Сам Белый Пламенный Камень, Великий Алатырь служит свидетельством этой неизменной силы. И снова не только слова летят в пространство, но бабушка Анисья держит четыре камня в руках и бросает их на четыре конца земли.
Но третье заклинание самое грозное. Оно от молнии, от громов небес и земли:
'Свят, Свят, Свят! Седый во грому, обладавый молниями, проливый источники на землю. Владыко грозный! Сам суди окаянному дьяволу с бесы, а нас грешных спаси.
Ум преподобен, самоизволен, честь от Бога, отечеству избавление ныне, и присно, и во веки веков.
Боже страшный, Боже чудный! Живый в Вышних, ходай во громе, обладай огнём! Боже чудный! Сам казни врага своего диавола; всегда, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь'.
Это - самое мощное. Высочайшая небесная сила призвана. Из горного потока бабушка Анисья берет пригоршню чистой воды и брызгает в пространство. И сверкающие брызги, как небесные молнии, окружают заклинательницу.
Заклятия кончились. И сила уходит от бабушки. Она становится маленькой и согнутой. И маленькая старушка уходит за холм. От жальника - места сострадания - к озеру у подножья горы, через поля пшеницы, в дальнюю деревню идёт она. Не для себя приходила бабушка издалека вызывать высокие силы. Бабушка посылала заклятия всем людям, дальним воинам, новой жизни. Но она также молилась за неизвестных, замолкнувших, которые похоронены под камнями и корнями сосен. Она приносила священное масло для святых. Потому что на самой высокой сосне в коре вырезана старая икона, и говорят, что икона появилась сама.
На вершинах Алтая, на хребтах Урала, далеко, на самых холмах Новгорода, высятся еловые и кедровые рощи. Издалека-далёка можно видеть их тёмные шапки. Под корнями елей великим трудом собраны камни. Прекрасные мес┐та! Древние места! Как они оказались здесь? Были ли это неизвестные пилигримы, которые их построили? Были ли это монголы? Был ли это Царь Грозный? Или же они со времён смуты? Или от войн и вторжений чужестранцев? Все они однажды появлялись здесь.
И хранящие молчание лежат, похороненные здесь. Лежат тихие, покойные, никому немедомые деды. Молитесь за них!
За известных и неизвестных, за воспетых и невоспетых, за легендарных и простых...

'Жальники', места сострадания - так названы эти прекрасные места молчания. Они также называются Дивинец-диво-город. Дивинец, место чудное, звучит с восхищением. Но 'жальник' место сострадания - ближе сердцу. В этом выражении есть много любви, деликатного жаления, так много покоя и слов вечных. Гигантские сосны охраняют это место своими могучими ветвями. Только верхушки шелестят. Ниже - тишина и тень. Седой можжевельник. Только две или три былинки травы. Повсюду черника и сухая хвоя. Высоко на сосне сидит старый ворон. Он настолько стар, что у него когти не только на лапах, но даже на крыльях. Поскольку мы смотрели на него с благоговением, как на доисторическую реликвию, он упал замертво. Камни установлены рядами и в круги. Все они напоминают морены ледникового периода. Белые, сероватые, фиолетовые, голубоватые и почти чёрные. От Востока до Запада можно видеть эти камни, покрытые белым лишайником. Повсюду седой мох. Повсюду древняя седина. В седине спят 'тихие'. В белом - 'покойные'.
О, через какие страдания они прошли! Свидетели многому они были. Знают мудро и без смятения!
'Как на небесах, так и на земле'. Как вверху, так и внизу. Что было, то будет опять.

Н.К. Рерих, сб. 'Шамбала'. 1930 г.
(Перевод с английского)
_______________________