Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
МОНОГРАФИИ О Н.К. РЕРИХЕ

*******************************************

Валентин Сидоров

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ
 
 
  
 


I
С Зинаидой Григорьевной Фосдик судьба нас свела в дни столетнего юбилея Николая Константиновича Рериха.

С высоты нашего времени трудно представить себе, каких усилий потребовал этот юбилей, какие невидимые миру слёзы скрывались за парадным фасадом официальной церемонии. Дело в том, что Рерих с его фантастической биографией, с его непонятными и уже потому предосудительными картинами, с его лозунгом "Мир через Культуру", который безапелляционно объявлялся тогда пацифистским, никак - ну совершенно никак! - не вписывался в жёсткие рамки партийно-государственной идеологии. Поэтому мысль о юбилее, едва родившись, встретила яростное сопротивление. Противники Рериха, тайные и явные, а их почему-то оказалось немало, всполошились и забили тревогу. Они прекрасно понимали, что означало бы открытое и гласное проведение юбилея полузапретного художника в условиях тогдашнего идеологического диктата. Это означало бы официальное признание его имени, а значит и официальное признание - пусть частичное, пусть не в полной мере - его творчества и его идей.

В полном согласии с практикой того времени оппоненты Рериха предпочитали действовать закулисно. В адрес ЦК партии посыпались письма-доносы, скреплённые подчас авторитетными подписями. Не собираюсь предавать огласке имена, потому что это было бы запоздалым разоблачением людей, многие из которых ушли уже из жизни. Скажу лишь одно: обвинения сводились к двум главным пунктам. Первое, - что Рерих эмигрант и, следовательно, антисоветчик. Второе, - что он идеалист и мистик и, следовательно, глубоко чужд и даже враждебен марксистко-ленинскому мировоззрению. Били, как видите, наотмашь, били по самым больным местам в твёрдой уверенности, что бдительное партийное руководство не останется глухо к такого рода аргументам.

Было непросто, совсем-совсем непросто противостоять вот этому массированному натиску. Делали всё, что могли, что было в наших силах. Использовалась любая возможность, чтобы отстоять юбилей, чтобы повысить его уровень. Собственно, и моя первая поездка в Индию в мае-июне семьдесят четвёртого была подчинена всё той же цели. По итогам её я написал письмо на имя председателя СОДа (советского общества дружбы с зарубежными странами) Нины Васильевны Поповой, на которую легли главные заботы, а, значит, и главные неприятности, связанные со столь неординарным по тем временам событием. Признаюсь, писал я письмо по её подсказке и чуть ли не под её диктовку. В нём, как и договаривались, я сделал акцент на политическом аспекте предстоящего юбилея: дружба с Индией, основы которой закладывал Рерих ещё в военные годы, встречаясь с Джавахарлалом Неру и Индирой Ганди. В свою очередь Нина Васильевна, теперь уж от своего имени, направила письмо (присовокупив к нему моё послание) секретарю ЦК КПСС по идеологии Демичеву. Тот же, в строгом соответствии с железными законами иерархической дисциплины, вошёл, как было принято говорить на бюрократическом языке тех лет, с предложением в Политбюро ЦК. Всё, буквально всё тогда находилось под неусыпным контролем этого всемогущего органа власти. Даже судьба такого относительно скромного по государственным масштабам мероприятия, как юбилей художника, целиком зависела от его решения. Причём вопрос решался не только в принципе - проводить или не проводить юбилей, но рассматривалась и утверждалась разработанная до скрупулёзных мелочей его регламентация: в каком именно зале должно проходить юбилейное торжество, какого ранга представители власти должны сидеть в президиуме торжественного заседания.

А оно состоялось, и не где-нибудь, а там, где некогда проходили партийные форумы, где выступали Сталин и Хрущёв - в помещении Большого Театра, осиянного царственным великолепием хрустальных люстр. Люди, собравшиеся здесь, а некоторые из них отсидели изрядное количество лет лишь за то, что читали и изучали книги Рериха, воспринимали происходящее как чудо.

Ещё бы! Ведь по существу это был первый духовный праздник, отмечаемый официально. Помню, какими аплодисментами взорвался зал, они не смолкали несколько минут, когда в правительственной ложе, где мы привыкли видеть членов Политбюро и руководителей государства, появились Святослав Николаевич Рерих в строгом тёмном френче и Девика Рани в ярком шёлковом сари. Это был прорыв в будущее! Это была победа! В числе зарубежных гостей на юбилей приехала и Зинаида Григорьевна Фосдик. В то время мы располагали о ней крайне скупыми сведениями. Знали только, что она одна из ближайших учениц Елены Ивановны Рерих и что она - вице-президент музея Николая Рериха в Нью-Йорке. О том, что одновременно она и председатель международного общества Агни Йоги, умалчивалось, дабы не вызывать лишних пересудов и нареканий.

Если не ошибаюсь, впервые наши пути пересеклись в конференц-зале Академии художеств на Кропоткинской. Там проходила конференция, приуроченная к столетию художника, на которой я выступал с докладом "Поэзия Николая Рериха". У меня сохранилась фотография, где мы сидим с нею за одним столом. Зинаида Григорьевна была небольшого роста с подвижным выразительным лицом. Какая-то внутренняя наэлектризованность ощущалась во всём её облике, речи, жестах, молчании. Потом она мне признавалась, что в детстве и юности была чрезвычайно импульсивной и лишь постоянная работа над собой ("духовная работа" - подчёркивала Зинаида Григорьевна) научила её выдержке и спокойствию. Но её спокойствие даже сейчас, и в этом я имел случай убедиться не однажды, было зыбким и относительным. В любое мгновение оно могло прерваться бурной вспышкой, если что-то задевало не Зинаиду Григорьевну лично, а тех, кого она считала своими Учителями. Тут уж Зинаида Григорьевна ничего не могла с собой поделать.

И, конечно, энергичной она была не по возрасту. Впрочем, о её возрасте человеку, не знакомому с подробностями её биографии, судить было невозможно. Сама же Зинаида Григорьевна, как бы извиняясь за свои преклонные годы, говорила, что жизнь ей продлили специально, а она лишь подчиняется этому решению. Так это или не так, но всё же что-то феноменальное здесь было: к моменту нашей встречи Зинаиде Григорьевне исполнилось восемьдесят пять! А ведь после этого она проживёт ещё около десятка лет, сохраняя подвижность и полную работоспособность.

В первую же нашу встречу один на один, это было в гостинице "Украина", Зинаида Григорьевна сразу, что называется, взяла быка за рога. Без предисловий и обиняков она заявила:
- Я приехала сюда по прямому указанию Учителя. Если б не было этого приказа, не было б здесь и меня. Но я ехала не только для того, чтоб принять участие в юбилейных торжествах. Я ехала, чтоб увидеть пять-шесть человек в вашей стране. В том числе и вас. Я немного знакома с вашим творчеством: читала ваши поэмы о Рерихе и Вивекананде. Но даже этого вполне достаточно, чтоб составить мнение об особом характере вашего творчества. На мой взгляд, - сказала она, - это уже зов из будущего.
(Как я понял, это мнение и предопределило исключительно доверительное отношение ко мне со стороны Зинаиды Григорьевны).

- Когда я летела сюда, - продолжала Зинаида Григорьевна, - я размышляла о вас и стихах ваших. Мне хотелось увидеть и почувствовать непосредственно, как действует ваше творчество на сердца людей, насколько действенно оно именно здесь, в вашей стране. С радостью убедилась, что оно находит сочувствие и отклик среди современных людей, среди молодёжи. Для меня, если хотите, это своего рода знак. Значит, души людские созрели и готовы уже к восприятию вибраций будущего.

Как-то само собой получилось, что я прочитал Зинаиде Григорьевне свои новые, тогда ещё неопубликованные стихи о Камне, вместившем в себе огненно-космическую мощь созвездия Ориона. О том самом, хранителями которого являлись Рерихи. Ларец с Камнем в 1923 году в Париже им вручил высокого роста индус. Поклонился. Сообщил: "От Владыки". И исчез.

- Могу признаться, - обратился я к Зинаиде Григорьевне, - стихи написаны по прямому заданию Святослава Николаевича. Когда я гостил у него в Гималаях, одну из бесед он специально посвятил Камню. ("Камень Грааля" - так называл он его), а также загадочной символике, украшающей ларец средневековой работы. А заключил беседу просьбой обязательно написать о Камне.
Объяснил, почему это необходимо. "Надо готовить и прокладывать духовные пути для Камня, которому заповедано со временем прийти в Россию".

Взрывая тьму,
Несётся красный конь
Неудержимо - плавными рывками.
Из-под копыт -
Пылающий огонь.
То мчится вестник.
"Люди, ждите Камень!"

И эхо повторяется в степях,
И всадник поднялся над облаками,
Как бы привстав
На огненных столбах.
То мчится вестник.
"Люди, ждите камень!"

- А знаете, - задумчиво произнесла Зинаида Григорьевна, - мне выпало счастье держать в руках этот Камень. Он небольшого размера, умещается на ладони. От него исходит тёплое излучение, он весь как бы искрится. Но мне довелось ещё видеть и другую священную реликвию - Чашу Будды. Ту самую, которая, как вы знаете, считается безвозвратно утерянной. Но на самом деле она не утеряна, а передаётся из рук в руки существами высокого духовного посвящения.

II
Жарким летом семьдесят седьмого года я приехал в Нью-Йорк по приглашению Совета директоров Музея Николая Рериха. Конечно, это приглашение было организовано Зинаидой Григорьевной. Не без юмора она мне рассказывала, какую отрицательную реакцию вызвало поначалу её предложение.

"Зачем приезжать сюда Сидорову? - спрашивали её. - О чём с ним разговаривать? Ведь это, конечно, ярый большевик".
Решающим аргументом в мою пользу послужило то обстоятельство, что я - беспартийный. Это успокоило всех. Приглашение было одобрено.
Одно из двух, - говорили Зинаиде Григорьевне, - или Сидоров не приедет, раз он не является членом коммунистической партии, или приедет в сопровождении гебиста, и тогда мы будем знать, как с ним себя вести.

Мой приезд, к большому удовольствию Зинаиды Григорьевны, как бы сломал наивный стереотип, прочно укоренившийся не только в сознании её оппонентов, но и ближайших её сотрудников. Во-первых, я приехал один. Во-вторых, наши официальные организации, и прежде всего генеральное консульство, бросили меня на произвол судьбы. Они совершенно не интересовались мною и если бы не моя же собственная инициатива, то, наверное, не вспомнили бы обо мне вовсе.

А проявлять инициативу мне пришлось чуть ли не на другой день после приезда. Дело в том, что ко мне обратились из радиостанции 'Голос Америки'. Репутация этой радиостанции в нашей стране тогда была однозначной: шпионское гнездо, антисоветчики. Мне предложили или дать интервью или выступить с беседой. Обещали полчаса эфирного времени. Гарантировали полное невмешательство в текст. Могу говорить как угодно и о чём угодно. Я сказал, что подумаю и потом дам ответ.

А 'подумать' для меня означало посоветоваться с нашими дипломатическими представителями. Мне казалось, что невзирая на одиозность 'Голоса Америки', условия, которые они предлагают, вполне приемлемы и можно было бы согласиться на их вариант. По наивности я надеялся получить официальную санкцию на своё выступление.

И вот я в консульстве. Излагаю суть дела. Небольшая пауза. Затем следует сцена, в высшей степени характерная для того периода времени. Мои собеседники говорят, что им нужно посовещаться. Уходят, оставив меня скучать одного в широком прохладном холле. Возвращаются спустя полчаса с готовой, так сказать, и уже отредактированной устной резолюцией.
Начинается она довольно мягко. 'Вы можете поступать, как угодно', но кончается многозначительно и жёстко: 'однако мы вам не советуем'.

- Да, - поясняют свою позицию работники консульства - ваш текст передадут правильно, без всяких купюр. А вот рядом поставят или интервью с Эрнстом Неизвестным, или информацию об Илье Глазунове (тот в очередной раз проштрафился перед властями и на какое-то время стал полудиссидентом). И сразу всё смажется. Приобретёт другую, нежелательную окраску.
- Но как же так? - пытался возразить я. - Ведь только что был прецедент: перед моим приездом - я знаю - по 'Голосу Америки' выступала Белла Ахмадулина.
На это мне резонно ответили:
- Она с нами не советовалась.

И тут меня осенило. Господи, да ведь я своим визитом создаю консульству проблему, я же, по их разумению, пытаюсь переложить на них свою ответственность! Да никогда наши за рубежом не пойдут на такое.
Но я прекрасно понимал и другое: то, что позволено Юпитеру, отнюдь не позволено быку. Одно дело Евтушенко, Ахмадулина, которые привыкли чувствовать себя за рубежом как дома, и другое дело - я, чудом оказавшийся за рубежом. Советуйся я, не советуйся, но после моей самодеятельности меня наверняка лишат возможности выехать в другую страну. Лучше уж не рисковать. Так я и поступил: отказался от выступления, сославшись на чрезмерную занятость.

III
По свежим, ещё не остывшим впечатлениям от нью-йоркской поездки я написал очерк "По маршруту Рериха". Название очерка было неслучайным. Получилось так, что я проехал по следам транс-гималайской экспедиции Рериха, но в обратном порядке. Вначале - Гималаи. Затем один из кульминационных пунктов Рериховского путешествия - Алтай. И вот теперь - Нью-Йорк, где вынашивалась идея экспедиции, откуда, собственно, и начинался её путь.

Естественно, обстоятельства того времени вынуждали меня о чём-то, иногда о самом сокровенном, умалчивать. О чём-то приходилось говорить полунамёками. Прибегать к эзопову языку. Я даже пошёл на лёгкую мистификацию, придумав некоего мистера Д. Боясь подвести Зинаиду Григорьевну, я вложил в уста этого персонажа некоторые её чересчур уж крамольные мысли.

Самое забавное было то, что Зинаида Григорьевна, как мне потом рассказывали, приняла мою выдумку за чистую монету. Она недоумевала, где это я ухитрился встретиться с мистером Д. и почему не познакомил её со столь интересным собеседником.

Пишущий знает, какое это мучительное и трудное дело - возвращаться к старому сюжету, с которым ты давным-давно внутренне простился, на котором поставил крест. И если я всё-таки решаюсь на это, то не только потому, что многое было мною недосказано, но и потому, что многое с той поры было мною переосмыслено

IV
Честно говоря, для меня было несколько неожиданным однозначно-чёткое отношение Зинаиды Григорьевны к Америке. Зинаида Григорьевна поселилась в Америке ещё до революции и прошло уже более полувека, как она приняла американское гражданство. Я полагал, что за этот астрономический период времени Америка, естественно, стала её Родиной. Ничего подобного.

- Россия была и остаётся моей Родиной, - Зинаида Григорьевна резким жестом руки как бы подчеркнула эту мысль. - Америку не любила да и сейчас не люблю. Конечно, постепенно привыкла, но всё равно чувствую себя здесь как на чужбине. Вот вы говорите, что у американцев открытые приятные лица. Это так, но поверхностны они до крайности. Здесь нет глубокой культуры, нет подлинной духовной культуры. Будь моя воля - немедля бросила бы всё и отправилась в Россию. Если же не делаю этого, если продолжаю оставаться здесь, в эпицентре нью-йоркского содома, то только потому, что выполняю миссию, возложенную на меня Учителем Морией.

- Но лишь об одном прошу и Учителя, и Владык Кармы, чтоб в будущей жизни не очутиться в Америке. Все мои помыслы сосредоточены на одном - единственном: хочу воплотиться в России!

- Великое будущее суждено России, - говорила Зинаида Григорьевна, - но учтите, не европейской, а азиатской России. Постепенно её центры из Москвы и Ленинграда переместятся в Сибирь, на Алтай. Дело в том, что с течением времени европейская Россия, во всяком случае половина её, станет непригодной для обитания. Так утверждали Рерихи. ("Не видение ли Чернобыля открылось их провидческому взору", - думаю я сейчас.) России, но даже не евразийской, а азиатской предназначено стать духовным стержнем обновлённой, очищенной и преображённой чередой неизбежных катаклизмов планеты.

Для выполнения этой задачи в России и должны воплотиться если не все, то почти все величайшие духи человечества: от Рамакришны до Рериха включительно.

- Открою тайну, - сказала Зинаида Григорьевна, - Рерих уже воплотился в России. И в переломный момент её исторического бытия он обязательно проявится. Обязательно.

V
Контакт с Учителями начался у Елены Ивановны ещё в детстве. Примерно в пятилетнем возрасте она заболела весьма серьёзно и опасно. Какое-то время находилась между жизнью и смертью. И вот ночью, когда была одна, неожиданно обнаружила, что у её кровати сидят два человека с белыми чалмами на головах. Они склонились над нею и что-то ей сказали. Девочка почувствовала прилив необычайной радости, с чего, собственно, и началось её выздоровление. Утром горячечный жар сменился нормальной температурой. Она пыталась рассказать о чудесном посещении своим родителям, но те ей не поверили, считая, что она стала жертвой нервной галлюцинации. Более того, строго-настрого запретили рассказывать об этом кому бы то ни было.

Пройдёт много лет, и в одном из теософских изданий Елена Ивановна увидит портреты Махатмы Мории и Махатмы Кут Хуми и опознает в них своих таинственных посетителей. А в 1920 году в Лондоне она встретится с ними, но теперь уже не на тонком, а на физическом плане бытия. По её словам, это произошло так.

Она шла в густой толпе, занятая своими мыслями. И вдруг почувствовала, что толпа как бы расступается и рассредоточивается. На какое-то мгновение ей показалось, что прохожие вообще куда-то растворились, исчезли. Она подняла голову и увидела, что навстречу ей идут два индуса, необычно высокого роста, в белых полотняных одеждах. Когда они поравнялись, один из них слегка улыбнулся Елене Ивановне. Это был Кут Хуми.

А вечером того же дня - это было 24 марта - они посетили дом Рерихов, расположенный недалеко от знаменитого Гайд Парка на Квинсгэттеррасе. Подробностей беседы мы не знаем. Но зато хорошо известен документальный итог этой встречи: слова Махатмы Мории, непосредственно продиктованные Рерихам и обращённые к Рерихам с указанием их новой роли как вестников и проводников Учения Белого Братства.

"В Новую Россию Моя первая весть!
Ты, давший Ашрам,
Ты, давшая две жизни, -
возвестите.
Строители и воины, укрепите ступени.
Читающий, если не усвоишь, - перечти, переждав.
Сужденное не случайно, и листы упадают во времени.
Но зима - только вестник весны.
Всё открыто, всё доступно,
Я вас замкну щитом - трудитесь.
Я сказал".

VI
С Зинаидой Григорьевной Елена Ивановна познакомилась вскоре после приезда в Америку. Это случилось на выставке картин Николая Константиновича Рериха в Нью-Йорке. Кто-то представил Зинаиду Григорьевну художнику и его жене.

- Тогда я носила фамилию первого мужа: Лихтман, - рассказывала Зинаида Григорьевна. - Помню, не успели мы обменяться несколькими фразами на какие-то общие темы, как Елена Ивановна, обращаясь ко мне, говорит: "Приходите к нам в семь часов в отель "Артист" на чашку чая".

Я была крайне удивлена: ведь тем самым меня, совершенно незнакомого им человека, они как бы причислили к кругу своих ближайших друзей. Но ещё больше я была удивлена, когда пришла в гостиницу и когда Елена Ивановна обрушила на мою голову поток информации, интереснейшей и сокровенной, но по большей части мне непонятной. В частности она сказала, что по указанию из Шамбалы они определённый период времени будут жить в Америке, а потом отправятся в Индию, где им предстоит встреча с Мастерами.

- А вы знали тогда, кто такие Мастера? - спросил я у Зинаиды Григорьевны.
- Понятия не имела.

А Елена Ивановна, словно не замечая моей растерянности и удивления, сообщила, что Мастер Мория является непосредственным её руководителем, а также руководителем всей их семьи. Лишь потом, спустя какое-то время, я выяснила причину столь высокой степени доверия к себе. Оказывается, в беседе с ними в Лондоне Махатма Мория упомянул мою фамилию. Было сказано следующее: "В Америке к вам подойдут Лихтманы. Лучших помощников, чем они, вы там не найдёте".

VII
Жизнь Рерихов в Америке чётко делилась на две части. Первая протекала на виду, нередко приковывая к себе внимание широкой прессы.

Выставки. В течение двух лет картины Рериха путешествовали по всей Америке: Бостон, Чикаго, Филадельфия, собирая тысячи и тысячи зрителей.

Создание института объединённых искусств. Вначале он располагался всего лишь в одной комнате, но потом переместился в трёхэтажный особняк на Риверсайд Драйв. Однако и этого помещения оказалось мало, и началось возведение 27-этажного небоскрёба над Гудзоном, открытие которого состоялось в 1929 году.

И, разумеется, бесконечное число посетителей. Рерих был магнитом, притягивающим к себе людей творческого склада. Вокруг него группировались художники, музыканты, артисты, неординарные политические деятели. Специально чтобы встретиться с Рерихом, из Калифорнии приехал Рокуэлл Кент. Тогда он был молодым художником, бедствующим, как и многие представители его профессии. Тем более, что его ругали за левизну, и у респектабельных, а значит богатых американцев полотна Рокуэлла Кента не имели спроса. Чтобы поддержать своего коллегу, Рерих приобрёл у него за довольно солидную сумму картину, изображающую арктический пейзаж.

Но не менее интенсивно, чем внешняя, шла духовная жизнь Рерихов. Сформировался небольшой кружок. Он собирался регулярно - раз в неделю по вечерам. Состав этого сокровенного кружка ныне вызовет, наверное, удивление: ведь рядом с людьми, оставшимися до конца верными Рерихам (Зинаида Григорьевна, её мать) мы увидим тех, кто станет предателями дела Рерихов - золовка Зинаиды Григорьевны Эстер Лихтман, семейная чета Хоршей, пытавшаяся соединить биржевые спекуляции с духовным поиском. Что это? Случайность, досадное недоразумение? Конечно, нет. Судьбы человеческие сплетаются в единый кармический узел не случайно, а закономерно, но вот выявить эту закономерность далеко не просто.

- Наши занятия, во всяком случае на первых порах, - говорила Зинаида Григорьевна, - сопровождались феноменами. Особенно примечательным был сеанс, на котором произошла материализация астрального объекта. Помню, что во время сеанса мы как бы впали в состояние некоего транса. А когда вышли из этого состояния, то увидели, что моя мать держит в руках золотой медальон, образовавшийся буквально из ничего. Моя мать, а она была медиатором, т.е. обладала даром яснослышания, сказала: "Велено передать Уоллесу".

С Генри Уоллесом (впоследствии он станет министром сельского хозяйства, а затем вице-президентом США) мы были немного знакомы. Он бывал на выставках Рериха, читал его статьи, посещал институт объединённых искусств. Мой муж Морис передал ему медальон. Когда он открыл крышку и посмотрел на внутреннее изображение, страшная бледность покрыла его лицо.
- Откуда это у вас? - воскликнул он. Оказывается: в юности Генри Уоллес любил одну девушку и собирался на ней жениться. Но случилось так, что накануне венчания она скончалась. Уоллес чрезвычайно переживал её смерть и ни с кем не делился воспоминаниями о своей первой любви. И вдруг - медальон, а внутри - портрет его бывшей невесты!

Естественно, что Уоллес был потрясён до глубины души. Во всеуслышание он объявил себя учеником Рериха. Но увы, его преданности хватило ненадолго. Когда он встал перед выбором: или Рерих, или Хорш, незаконным путём присвоивший имущество художника, он принял сторону Хорша, ибо это сулило материальные выгоды. Вслед за Хоршем он предал Рериха.

- Это лишний раз подтверждает мысль, - продолжала Зинаида Григорьевна, - что так называемые чудеса ни в коей мере не способствуют утверждению духовного начала в человеке. Наоборот, они лишь могут усугубить Карму, как это получилось с Хоршем и Уоллесом. А феномен как бы возвращается к феноменалисту, играя роль своеобразного бумеранга. Вот почему Учителя предостерегали и предостерегают от демонстрации феноменов, в особенности ради удовлетворения праздного интереса любопытствующей толпы.

- Что же касается меня, то для меня главный феномен - это Учение Живой Этики. И больше всего я благодарна жизни за то, что мне посчастливилось быть непосредственным свидетелем процесса создания первых книг Учения. Иногда спрашивают: через кого шла передача Учения - через Елену Ивановну или Николая Константиновича? Могу ответить: и через Елену Ивановну, и через Николая Константиновича. Причём работа над первой книгой в большей степени легла на Николая Константиновича. Но об этом читающий может и сам догадаться. Известно, что в то время Николай Константинович увлекался стихами и выпустил в свет свою поэтическую книгу "Цветы Мории". Это наложило отпечаток на характер первой книги Учения. Ведь "Листы сада Мории" по существу написаны белыми стихами.

VIII
Миссия Рерихов в Америке находилась под постоянным контролем Учителей, что свидетельствовало об исключительно важном характере этой миссии. В письме, датированном 1 марта 1947 года, Николай Константинович воскрешает любопытный эпизод из того периода жизни.

"В марте - в этом памятном для нас всех месяце, хочется вспомнить знаменательную встречу в Музее Метрополитан четверть века назад. Многие сотрудники об этом вообще не знают. Помните, предполагалась в Музее деловая встреча с одной влиятельной особой из Чикаго.

Как всегда я пришёл несколько раньше и поджидал в большой входной зале, где висят гобелены. Заметил, что вокруг меня обошёл высокий сухощавый пожилой человек в тёмном костюме. Незнакомец остановился около и, смотря на гобелен, сказал: "Они имели стиль, а мы его утеряли". Я подтвердил. Незнакомец обратился ко мне: "Вы кажется поджидаете кого-то. Может быть и я пришёл с кем-то повидаться. Сядемте на скамью, отсюда вы увидите, когда придут друзья".

Мы сели, незнакомец прикоснулся указательным пальцем к моему лбу (посетители ничего не заметили) и сказал тихо, внушительно: "Вы пришли говорить по делу. Вы не должны об этом говорить. Ещё три месяца вы не должны ничего предпринимать. Условия будут неблагоприятны. Потом всё устроится со стороны вам неожиданной". Затем незнакомец дал несколько благожелательных советов, встал, сделал приветственный знак рукою и со словами: "Доброго счастья!" быстро ушёл к выходу.

С опозданием приехала особа из Чикаго. Мы прошли по Музею, но о деле я не говорил, чему она, видимо, была несколько удивлена. Как вы знаете, по указанию незнакомца, через три месяца всё устроилось. Удивительно, что я не спросил имя доброго советника и не пошёл проводить его. Вышло, что он никого не ждал, пришёл повидаться и предостеречь меня. Удивительно, что многочисленные, вокруг ходившие посетители не замечали его необычного движения, а я выслушал его советы без единого слова, как бы так и следовало. Вот и в Нью-Йорке на пятом авеню может происходить нечто знаменательное".

IX
Вторая встреча с Учителями - на этот раз запланированная; о ней, как о чём-то твёрдо намеченном, упоминала Елена Ивановна при знакомстве с Зинаидой Григорьевной - состоялась в 1924 году в Индии, а именно - в индийском княжестве Сикким, в Дарджилинге. Надо сказать, что в Дарджилинге Рерихов с первых дней приезда окружила праздничная атмосфера. Их поселили в доме, некогда принадлежавшем Далай Ламе.

Местные жители, посещавшие Рерихов, дарили им священные буддийские амулеты, а также танки с изображением Шамбалы. А однажды к воротам дома подошла торжественная процессия. Знамёна, барабаны. Лама, возглавляющий процессию, приблизился к Николаю Константиновичу, приветствовал его глубоким поклоном и обратился к нему с такими словами:

- У вас замечательные знаки на щеке (у Николая Константиновича семь родинок на правой щеке своим расположением напоминали созвездие Большой Медведицы). По этому признаку мы вас отличили. Точно такие же знаки были у пятого Далай Ламы.

- А пятый Далай Лама, - сказала Зинаида Григорьевна, - особо почитаем в Тибете как самый выдающийся представитель духовной династии Далай Лам.

О предстоящей встрече Рерихи были уведомлены. Правда, несколько смущало то обстоятельство, что назначена она была в очень людном месте недалеко от храма. Но точно так же, как и в Лондоне, в назначенный час толпа неожиданно рассеялась и никто не мешал беседе. По утверждению Елены Ивановны, это было следствием мысленного приказа Учителя.

А беседа была продолжительной и обстоятельной. Была чётко определена главная цель предстоящей миссии Рерихов - Москва, вручение советскому правительству послания гималайских Махатм, переговоры от имени тех же Махатм. Такого рода посольство снаряжается лишь один раз в столетие.
"Каждый народ оповещаем лишь один раз!" - сказано в Агни Йоге.

- Но не только в Россию, - продолжала Зинаида Григорьевна, - должен был отправиться Рерих. Он взял нa себя миссию в качестве посла Белого Братства посетить двадцать семь стран мира, неся в каждую страну один и тот же призыв к единению, причём единение это мыслилось прежде всего на базе сближения культур. Собственно, ставший впоследствии знаменитым лозунг "Мир через Культуру" прозвучал впервые во время встречи с Учителями в Дарджилинге.

К сожалению, каких-то осязаемо видимых результатов миссия Рериха не дала. В России он столкнулся с непониманием. В Англии - с ненавистью. Единственная страна, которая отнеслась к нему доброжелательно - Франция. Но, естественно, погоды она сделать не могла. Дарджилинг, как и Лондон 1920 года, как и Париж двадцать третьего года (там был получен от Учителя Камень Ориона), стал одной из самых значительных вех в жизни Рериха. Незадолго до смерти он пишет картину, на которой с какой-то особо обострённой выразительностью воспроизвел дарджилингский горный пейзаж. Называется эта картина: "Помни!"
 
  
 


X
- Но встреча с Учителем на физическом плане, - сочла своим долгом добавить Зинаида Григорьевна, - отнюдь не означает, что вы видите Учителя в его физическом теле. Дело в том, что практически невозможно отличить физическое тело Учителя от его астрального тела. Как вы знаете, не каждый человек в состоянии выдержать огненные вибрации физического проводника Учителя. Поэтому он пользуется им в исключительных случаях. Но разве столь уж важно для нас: в каком именно - физическом или уплотнённо-астральном облике предстанет перед нами Учитель? Главное - созреть для этой встречи. Главное, чтобы она состоялась.

XI
В июне 1926 года, выполняя поручение Махатм, Рерихи: Елена Ивановна, Николай Константинович, Юрий Николаевич приехали в Москву. Как и планировалось заранее, в Москве к ним присоединились Зинаида Григорьевна и её муж. Они должны были сопровождать Рерихов в их поездке на Алтай. Для этой цели было закуплено и упаковано в ящики соответствующее снаряжение: походные вещи, тёплая одежда, медикаменты. Вот почти дословный рассказ Зинаиды Григорьевны о событиях того времени.

- Мы жили в центре, в гостинице, название которой я запамятовала; кажется, называлась она Большой Московской. Домашние дела легли на меня. Я заказывала в ресторане вегетарианскую пищу (что требовало особого контроля), ходила в магазины, покупала икру, молоко.

Елену Ивановну мы застали больной. К тому времени её организм уже настолько утончился, что она с трудом переносила атмосферу большого города. Николай Константинович был весьма озабочен состоянием её здоровья. Он даже вынужден был прибегнуть к услугам доктора. Тот осмотрел её, распорядился поставить пиявки, чтоб оттянуть кровь. Но процедура оказалась столь мучительной, что Елена Ивановна не выдержала и прервала её. Пришлось отставить пиявки так же, как и химические препараты, которые тоже не принесли должного облегчения.

Ни в каких официальных московских встречах Елена Ивановна не участвовала. Этим занимались Николай Константинович и Юрий Николаевич. Иногда они брали с собою меня.

Надежда Константиновна Крупская запомнилась мне в основном своим внешним видом: простоволосая, скромно одетая. Беседовали о проблемах образования и воспитания, но детали беседы я совершенно забыла.

А вот Луначарский запечатлелся в моей памяти гораздо ярче. Разговор с ним получился живым, доверительным. Я даже рискнула попросить его помочь мне приобрести икону Преподобного Сергия. Через несколько дней я получила от него в подарок икону. Кстати, Луначарский предложил Рериху возвратиться на родину и обещал ему пост комиссара просвещения РСФСР. Николай Константинович отвечал, что для него это исключено, что у него на ближайшие годы совершенно иные планы.

Надо сказать, что самые большие надежды Рерихи возлагали на тогдашнего комиссара иностранных дел Чичерина. Елена Ивановна говорила, что у него тонкая психическая организация, и что он обладает чуткой восприимчивостью к происходящему. На встрече с Чичериным я не была. Но отлично помню Николая Константиновича и Юрия, только что возвратившихся от Чичерина. У Николая Константиновича был несколько усталый вид. Он сказал: " Ну вот и свершилось: мы вручили письмо и землю". Земля, предназначенная для могилы Ленина, была взята с места захоронения священного пепла Будды. Об этом Николай Константинович сообщил Чичерину.

Вдова Ленина. Луначарский. Чичерин. Как вы понимаете, это были наиболее интеллигентные представители советского правительства, но, как вскоре выяснилось, серьёзного влияния на положение дел в стране они не имели. А с теми, кто имел, Рерихи не намеревались встречаться.

Однако информация о Рерихах, очевидно, достигла самых верхов. И вот, это было уже к концу нашего пребывания в Москве, позвонили от Дзержинского. Тот изъявил желание лично побеседовать с Рерихами.Отказаться от встречи было невозможно. Нехотя Николай Константинович и Юрий отправились на Лубянку. А дальше произошло следующее.

Рерихи сидят в приёмной. Ждут. Проходит полчаса, час. Они вдруг замечают, что начинается какая-то беготня. Мелькают взволнованные и испуганные лица. Выходит секретарь. Извиняется. Говорит:
"Поезжайте обратно. Приёма сегодня не будет."

А назавтра мы узнали о скоропостижной смерти Дзержинского. Он умер в тот момент, когда Рерихи находились у него в приёмной.

Но на этом история не кончилась. Получилось так, что с нашего балкона мы наблюдали, как хоронили Дзержинского. Траурная процессия шла медленно и мы имели возможность рассмотреть членов правительства, несущих гроб. Угадали Троцкого, угадали Сталина - они шли рядом. Во всём этом было, право, что-то фантастическое: внизу - красноармейцы, чекисты, большевистские вожди, а в высоте над ними и как бы недосягаемые для них - мы.

На другой день после похорон Дзержинского мы уезжали из Москвы. Казанский вокзал. Агент, сопровождающий нас, суетится возле нас и умоляет:
- Говорите, господа, только по-английски. Только по-английски. Иначе с таким огромным багажом вас не посадят.

Мы вняли его совету и благополучно погрузились в поезд.

Отъехав, мы вздохнули с чувством облегчения, потому что, честно говоря, после звонка Дзержинского ощущение тревоги не покидало нас. Мы радовались новым впечатлениям, как дети. Выбегали на остановках, чтобы купить сувениры, полакомиться пирожками. Елена Ивановна с улыбкой наблюдала за нами, но не вмешивалась в наши разговоры. Молчала. И только потом, когда поездка закончилась, и мы находились уже на Алтае, она проинформировала, что наибольшая опасность нас подстерегала не там, где мы её ждали - в Москве, а там, где мы перестали о ней и думать - в дороге. Поэтому в течение всей поездки она усиленно медитировала, чтобы оградить нас невидимой защитной сеткой от всяческого рода неожиданностей.

На Алтае, - в Верхнем Уймоне, - мы разместились в двух избах. В одной из них, двухэтажной, жили Рерихи, в другой мы.

Помню, как сразу после нашего приезда объявился неведомо откуда пришедший белый щенок. Он очень привязался к нам, особенно к Юрию. Куда бы Юрий ни шёл, белый щенок за ним. А накануне нашего отъезда щенок пропал. Мы переполошились. Обшарили ближайшие окрестности, все укромные уголки - нигде его нет.
 
  
 

- Не ищите, - сказал Юрий. - Очевидно, это добрый дух здешних мест. Он пришёл поприветствовать нас и, выполнив свою миссию, исчез.

Атмосфера Алтая благотворно воздействовала на здоровье и самочувствие Елены Ивановны (да и наше тоже). Шла интенсивная передача текстов Учения. Она не прерывалась ни на один день. Впоследствии эти тексты составили книгу "Община".
Планы на будущее Рерихи связывали с Алтаем. Они хотели вернуться на Алтай, они надеялись, что со временем обязательно сюда вернутся.

Елена Ивановна и Николай Константинович были чётко осведомлены, и об этом они нам говорили, что на Алтае будет возведён город будущего - Звенигород. Они знали даже высоту, на которой будет расположен этот город. Рассказывали о трёхступенчатом принципе расположения города Новой Эпохи. Внизу - сам город, над ним Храм человеческих достижений, а над ним - место встречи земли с духом. "Храм человеческих достижений, - говорили Рерихи, - можно считать и Храмом Махатм, ибо Махатмы примут непосредственное участие в его строительстве." Об этом они заявили прямо и недвусмысленно в одном из посланий, полученных Рерихами: "Камень положим во Храм".

XII
- Мы расстались с Рерихами на Алтае, - продолжала свой рассказ Зинаида Григорьевна, - чтобы потом встретиться с ними в Монголии. Встречи ждать пришлось недолго, потому что не успели мы вернуться в Нью-Йорк, как получаем письмо от Рерихов с просьбой ускорить наш отъезд. "Нужно попасть, - писали они, - в Монголию до разлива рек, тогда дороги здесь становятся непроходимыми."

Как и в прошлый раз, нам было поручено закупить походное снаряжение для будущей экспедиции по маршруту Улан Батор - Лхасса. Палатки, инструменты, консервы - всё это нужно было не только закупить, но и упаковать надлежащим образом в ящики. Их же оказалось такое множество, что на советской таможне в Москве только ахнули. По счастью, я на всякий случай наклеила на каждый ящик листок с реестром вещей, находящихся в ящике. Очевидно, таможенникам не улыбалась перспектива возиться Бог знает сколько времени со всем этим имуществом. Поэтому они решили поверить написанному и пропустили ящики без всякого досмотра.

А мне предстояло преодолеть ещё один барьер - получить монгольскую визу. Это оказалось несколько сложнее, чем я думала. Тем более, что мне пришлось добывать визу не только для себя и своего мужа. Вместе с нами в Монголию должны были выехать брат Рериха Борис Константинович и доктор Рябинин, ещё до революции знавший Рерихов. Доктор был включен в нашу группу по указанию Учителя. Ему вменялось в обязанность следить за состоянием организма Елены Ивановны во время предстоящей экспедиции и фиксировать результаты наблюдений в специальном дневнике.

К сожалению, бюрократическая одиссея заняла довольно много времени. Меня, как мячик, перебрасывали с одной стороны на другую. Прихожу в Монгольское посольство. Там говорят: "Сначала надо получить разрешение в советских органах". Иду в советское ведомство. Те отвечают: "Причём тут мы? Это должны решать сами монголы. Идите к ним". Но, в конечном счёте, всё уладилось, и мы отправились в путь, хотя и не в точно намеченный срок.

В Монголии мы наняли две машины, забив их до отказа вещами. В одной разместились Рябинин, Морис и я. В другой - Борис Константинович. Мы всё же немного запоздали. Весна уже началась, и мы пересекали реки перед самым их разливом.

К нашему удивлению, давний друг семьи Рерихов доктор Рябинин оказался невероятным нытиком. Он всё время твердил, стоило забуксовать машине на трудном перегоне: "Мы не доедем". Пророчил гибель от заразы, от грязи. Старался ни к чему не прикасаться, а если уж прикасался, то тут же мыл руки одеколоном, натирал всё тело одеколоном и благоухал на всю округу. "Кассандрой в брюках" прозвали мы его, хотя это было не совсем точно, потому что предсказания его, по счастью, никогда не сбывались.

Нас предупреждали, что в Монголии нас могут подстерегать опасности: бандиты, волки. С бандитами не сталкивались, а вот с волками пришлось. Случилось это так. Сумерки застали нас в дороге. Поблизости никаких признаков жилья. Решаем одну машину отправить на разведку, чтобы выяснить, где можно расположиться на ночлег. Другую оставим здесь. В одну машину уселись все мужчины и укатили. Во второй, закрытой наглухо, осталась я. Стемнело. И вдруг вижу сквозь запотевшее оконце огоньки. Ближе. Ближе. Окружают машину. Вспомнила, о чём предупреждали в Москве. Волки!

Час, если не больше, я сидела, окружённая волчьей стаей. Потом подъехала машина. Волки разбежались. Но я была страшно возмущена и накричала на мужчин за то, что бросили меня одну. Хотя, надо признаться, что не совсем была права, ведь я же сама и настояла на этом варианте (какое-то время мне хотелось побыть в одиночестве). И вот Улан-Батор, где, уведомлённые о нашем приезде, нас встречали Рерихи. Мы поселились в их доме и постепенно включились в их распорядок дня.

Надо сказать, что Рериха в Монголии воспринимали как посланца Шамбалы. Почему? Отчасти и потому, что он подарил монгольскому правительству свою картину "Великий всадник".
 
  
 

На ней в красном одеянии на фоне гор был изображён Владыка Шамбалы Ригден Джапо. Принимая дар, председатель монгольского правительства Церендорж, он был другом Сухэ-Батора и вместе с ним побывал у Ленина, заявил:

- Перед тем, как вам приехать, у нас было предвестие. Было сказано: у вас будет Красный Всадник. Ныне обещанное исполнилось. Эту картину мы будем хранить в святилище. Вскоре после нашего приезда Рерихи принимали у себя дома военного министра Монголии. Елена Ивановна была в отличном расположении духа и предложила мне слегка мистифицировать нашего гостя. "Зина, - говорит она мне, - в недавнем воплощении ты была монголкой. Давай нарядим тебя в монгольскую одежду. Вот увидишь: гость примет тебя за свою соотечественницу". И действительно: вошёл министр, увидел меня и сразу ко мне, приветствуя меня на монгольском языке. Но, конечно, по-монгольски не только я, но и никто не понимал, кроме Юрия. Все переговоры велись только через него.

Правда, военный министр помимо монгольского знал ещё один язык, который я, увы, не знала - эсперанто. Он попросил меня передать американским эсперантистам его приветствие, написанное на эсперанто. Это приветствие, пришедшее из такого глухого и дальнего уголка земли, как Улан-Батор, вызвало потом в Америке бурю восторга.

А военный министр устроил в честь Рерихов ответный приём. Он проходил в большой и высокой юрте. Подавали непривычные экзотические блюда: застывшее желе с какими-то муравьями и насекомыми и ещё что-то в этом роде. Чтобы не обидеть хозяев, ела. Юрий тихонько подсмеивался надо мною, понимая, каких трудов мне это стоило.

В Улан-Баторе мы жили в общей сложности около месяца. Занятия Рерихов складывались следующим образом: Елена Ивановна и Николай Константинович вычитывали корректуры книг "Община" и "Основы буддизма", встречались с местными жителями, записывали с их слов легенды о Гэссэр-Хане и Майтрейе. Юрий же с утра до ночи занимался боевой подготовкой тибетско-монгольского отряда, сформированного для сопровождения экспедиции. Он обучал их воинскому строю (о котором они не имели ни малейшего представления), обучал их стрелять (стрелять они умели, но не умели целиться). К сожалению, обучение пришлось прервать где-то на середине. В спешном порядке Рерихи выехали из монгольской столицы. Их отъезд был полной неожиданностью для всех, кроме узкого круга людей, посвящённых в тайну. Дело в том, что из Москвы пришёл приказ о задержании Рерихов. Предписывалось немедленно отправить их в Москву, в случае необходимости прибегнув к силе.

Лишь восточная осмотрительность и мудрость председателя монгольского правительства, а для него Рерих был священным гостем страны, предотвратила неминуемый арест. Во-первых, он предупредил Рериха об опасности. Во-вторых, дал телеграмму в Москву, что распоряжение, к сожалению, запоздало: вот уже несколько дней, как экспедиция Рерихов покинула пределы Монголии.

A Рерихи как бы очутились между двух огней. В советской зоне влияния их ждал арест, что, естественно, в корне подрывало саму возможность их экспедиции в Лхассу. Но в британской зоне влияния их тоже ждал арест, а может кое-что и похуже. Как вы знаете, экспедиция Рериха была арестована, и арест её продолжался чуть ли не полгода. Но этого мало: английская разведка готова была пойти на физическое уничтожение Рерихов: лишь бы не допустить их в Лхассу. Жизнь их буквально висела на волоске, и то, что они уцелели в таких сверхэкстремальных условиях, может восприниматься как чудо. Однако у этого чуда есть название - Щит Учителя. Помните, что обещал Рерихам Учитель, когда они встретились в Лондоне:
"Я вас замкну щитом - трудитесь".

XIII
После неудачи в России, после того как из-за англичан была сорвана экспедиция в Лхассу (долженствующая, по мысли её организатора, сыграть переломную роль в деле духовного обновления планеты), Рерих сосредоточил свои усилия на Америке. Это был последний шанс для реализации его глобальных проектов.

Ситуация здесь складывалась в высшей степени обнадёживающе. Завершилось беспрецедентное строительство Музея-Небоскрёба имени Николая Рериха. Беспрецедентным было создание по примеру Лиги Наций Всемирной Лиги Культуры. Её ячейки под разными названиями (но в большинстве случаев они носили имя русского художника) образовались в Европе, Азии, Латинской Америке.

Рерих возвращается к своей давней идее о Международном договоре, которым предусматривалась бы по аналогии с Конвенцией Красного Креста защита культурных ценностей в случае вооружённого конфликта. В своё время этой идеей он попытался заинтересовать Николая Второго. Русский царь - а он, кстати, был почитателем таланта художника (в особенности его картин на исторические темы) отнёсся к инициативе Рериха благожелательно и обещал ему полную поддержку. Начавшаяся мировая война перечеркнула все эти замыслы. Теперь старая идея обрела новые формы. Будущий договор получил название Пакта Рериха.
 
  
 

В 1935 году руководители стран двух Америк (Северной и Южной) собрались в Белом доме в Вашингтоне, чтобы подписать этот Пакт. Президент США Франклин Рузвельт выступил с радиообращением ко всем гражданам мира, подчеркнув приоритетное значение духовного смысла только что подписанного Пакта. По его словам, он важнее, чем сам его текст.

Рериха выдвигают на соискание звания лауреата Нобелевской премии мира. Его ближайшие сотрудники вскоре после подписания Пакта Рериха отправляются в Осло, чтобы передать соответствующие документы Нобелевскому комитету.

И вдруг, как бы по мановению чародейской палочки, картина разительно меняется. Пресса, до той поры поддерживавшая Рериха, неожиданно делает поворот на сто восемьдесят градусов. Появляются материалы, порочащие художника. Распространяются слухи, что он якобы уклонялся от уплаты налогов. Против него возбуждаются судебные иски. Шквал дезинформации нарастает. И самое страшное, а для кого-то и самое убедительное, что главные обвинения исходят не от врагов Рериха, а от его друзей, бывших друзей, с которыми он делился своими сокровенными планами.

Внешняя канва предательства Хорша достаточно хорошо известна. Биржевой маклер, он с профессиональной ловкостью проделал операцию по захвату чужого имущества - Музея-Небоскрёба Рериха с картинами Рериха и всеми ценностями, находящимися в помещении Музея. В Совете директоров, они же акционеры Музея-Небоскрёба, Хорш был в меньшинстве. Но, во-первых, он склонил на свою сторону кое-кого из членов Совета. А, во-вторых, акции, принадлежавшие Рерихам: Николаю Константиновичу и Елене Ивановне, они находились у него на хранении, согласно их доверенности, он, не брезгуя подлогом, перевёл на имя своей жены. Таким образом, Хорш стал владельцем контрольного пакета акций. В удобный для него момент он известит об этом Совет Музея.

А пока Хорш и его жена, родственница Зинаиды Григорьевны Эстер Лихтман, выезжают в Осло. Именно им и поручено юридическое оформление рериховских документов в Нобелевском комитете. И вот здесь они наносят первый публичный удар по Рериху. Выступают с заявлением, рассчитанном на сенсацию. Суть заявления в том, что вот они, ближайшие сотрудники Рериха, сообщают о своём полном разочаровании в Рерихе и его идеях и дезавуируют его кандидатуру на звание лауреата Нобелевской премии мира.

Мосты сожжены. Начало широкомасштабной кампании против Рериха положено.

- Некоторые удивляются, - говорила Зинаида Григорьевна, - с этим мне неоднократно приходилось сталкиваться: как это Рерихи с их проникновением в тончайшую суть вещей не сумели разглядеть предателей около себя? Почему они позволили Хоршу застать их врасплох? Вопрошающему прежде всего следовало бы вспомнить знаменитое изречение о том, что тенью предательства меряется величие подвига. Чем больше и гуще эта тень, тем выше подвиг. Не надо также забывать, что пробуждение духовной жизни в человеке обязательно обостряет его карму, обязательно усиливает как позитивные, так и негативные свойства его души.

Вспомните Иуду. Разочаровавшись в учителе, с которым были связаны неоправдавшиеся надежды на своё личное возвышение, он уничтожает его руками римлян. Вспомните ближайшего сотрудника Будды Девадату, который из чувства соперничества и зависти сам пытался физически уничтожить своего Учителя и родственника (Девадата был двоюродным братом Будды), сбросив на него горный камень. И таких примеров великое множество.

- Разгадка тайны в том, - продолжала Зинаида Григорьевна, - что существуют определённые особенности кармических взаимоотношений ученика и Учителя. Если человек избрал для себя Учителя на земном плане или на плане незримом, то тем самым он вступил в связь с Учителем, и значит, последний взял его карму на себя. Отныне Учитель не может порвать уже с учеником, только сам ученик по собственной воле может порвать эту связь и уйти. Таков Закон. И вот это непременно следует учесть, если мы действительно хотим вникнуть в подоплёку истории с Хоршем.

Не думайте, однако, что мы совсем уж не различали симптомов надвигающейся беды. Разумеется, масштабов будущего предательства мы не представляли, но какие-то вещи меня, например, настораживали и настораживали давно. Я замечала, что Хорш постоянно лавирует, стараясь обойти нас с мужем стороной при решении тех или иных вопросов, не считается с нашим мнением и тому подобное. Я даже уличала его в неблаговидных поступках, в обмане. Но он или отшучивался или ссылался на случайное стечение обстоятельств. Я сочла своим долгом проинформировать о поведении Хорша Николая Константиновича, когда приехала к нему в Дарджилинг. Это было в 1929 году ещё до открытия Музея-Небоскрёба. Я спросила напрямик:

- Что же делать дальше?
Николай Константинович отвечал:
- Сухие листья должны сами отпасть.
И добавил:
- До времени должно терпеть. Потом случится огромная перемена.

Трагический характер этой огромной перемены, как мне кажется, Николай Константинович всё же предчувствовал. Не случайно в последний приезд в Нью-Йорк, это было в 1934 году, он собрал нас в Музее-Небоскрёбе на, своего рода, Тайную Вечерю. В верхнем этаже Музея была комната, которую мы называли Башней. Там находился написанный рукой Рериха портрет Владыки Мории.
 
  
 

Сюда имели доступ лишь члены избранного духовного круга людей. И вот в том составе, о котором я вам говорила раньше, мы в последний раз собрались вместе. Николай Константинович сказал:

- Давайте дадим клятву перед лицом Владыки, что никто из нас не станет предателем великого дела.

Все поклялись. Поклялись и Хорши. А они в то время не только замышляли предательство, но уже осуществляли практическую подготовку его. После инцидента в Осло Хоршу незачем было таиться. Он созывает Совет директоров Музея. Сразу же переходит в наступление:

- Я вас собрал, чтоб сообщить о нашем решении: больше мы с Рерихами не работаем. Мы теперь идём по новому направлению. Рерихи нам не нужны. Если хотите (это главным образом относилось ко мне и моему мужу), можете оставаться с нами. Если нет, можете убираться в Тибет.

И добавляет торжествующим тоном:
- Космическое руководство в наших руках.

Последняя фраза "космическое руководство в наших руках" имела в виду следующее. Почти полтора года, как раз накануне выступления Хорша против Рериха, моя золовка Эстер жила в Гималаях у Рерихов.
Она пользовалась каждым мгновением, чтобы быть рядом с Еленой Ивановной. Без конца клялась ей в любви и преданности. "Отныне не представляю себе жизни без вас", - писала она после отъезда, из Индии, и писала то время, когда у неё уже всё было обговорено с Хоршем. Ей казалось, что наконец-то она проникла в святая святых, приобщилась к тайнам, недоступным для простого смертного. Елена Ивановна занималась практическим освоением Агни Йоги, и у неё возжигались огненные центры.

По примеру Елены Ивановны и под её руководством к этой весьма трудной и весьма опасной работе приступила и Эстер. Что-то ей удалось усвоить, что-то дополнила игрой ума. Но как нередко случается с неофитами, очарованными величественными, но призрачными картинами астрального мира, она вообразила, что владеет "космическим сознанием" и что теперь ни в чём не уступает Елене Ивановне, а, может, и превосходит её. В этом она постаралась убедить Хорша (тому, естественно, было выгодно в это поверить), а затем мистически настроенного Генри Уоллеса, на поддержку которого рассчитывали, бросая вызов Рериху.

Помню, что на мгновение я буквально оцепенела от неожиданности. Трудно себе представить, каким это было потрясением для меня. Тем не менее, я нашла в себе силы сказать:
- Луис, торжественно перед лицом Владыки заявляю: я отдаю десять лет жизни, чтоб ты не говорил этих слов. Возьми свои слова обратно.

- Всё это очень мило, - отвечал он с кривой усмешкой, - но у нас резолюция, одобренная большинством.

Текст резолюции был более чем парадоксален: из состава Совета директоров Музея Рериха выводился сам Рерих!

Момент для удара был выбран далеко не случайно. Ведь на первых порах мы не имели возможности снестись с Рерихом. Он находился в труднодоступном районе Манчжурии. Возглавлял американскую экспедицию по сбору семян засухоустойчивых растений, организованную Уоллесом. Не дожидаясь его возвращения, мы обратились в суд. После неудачи в первой инстанции пошли в другую. Но нигде нам не удалось доказать своей правоты. Сказывалось давление, подчас бесцеремонное, со стороны Уоллеса, который занимал тогда пост министра Федерального Правительства. И вот результат: Музей Рериха стал узаконенной собственностью Хорша!

Это был откровенный грабёж. Но мало кто знает, что ограбили не Рериха, а американское государство. Дело в том, что накануне всех этих событий по предложению Рериха было принято решение о безвозмездной передаче Музея американскому народу. Декларация, объявляющая Музей и музейные ценности национальной собственностью, проходила юридическое оформление, после чего должна была появиться в печати. По всей видимости, вот это решение и послужило побудительным мотивом, ускорившим действия Хорша и компании. Во что бы то ни стало упредить Рериха!

А Зинаида Григорьевна в результате всей этой истории потеряла мужа. По её словам, в решающий момент он самоустранился. Он не стал на сторону Хорша, но и не оказал никакой поддержки Зинаиде Григорьевне, и ей пришлось в одиночку бороться со всеми трудностями. "Кровь заговорила, - квалифицировала его поведение Зинаида Григорьевна, - ведь Эстер его родная сестра". Для Зинаиды Григорьевны, бескомпромиссной по отношению ко всему, что касалось Рерихов и Учителя, такая позиция была равносильна измене. Она подала на развод, и они расстались.

XIV
- Понять феномен Рерихов, равно как и феномен Блаватской, - утверждала Зинаида Григорьевна, - вне контекста их взаимоотношений с Белым Братством абсолютно невозможно. Картина событий будет неполной, односторонней, да и по большей части загадочной и непонятной. Но всё становится на свои места, если вспомним о самом главном в их жизни - причастности к Шамбале и Белому Братству.

Понятие Белого Братства сокровенно. Но, к сожалению, его нередко деформируют и искажают. Или выхолащивают духовный смысл, или просто-напросто игнорируют его: делают вид, что такой проблемы не существует вообще, что она относится к области человеческих выдумок. Иногда на целые века это понятие выпадало из памяти людской. Ведь Блаватская, собственно, и явилась в мир затем, чтобы вернуть людям забытое ими напрочь знание о Белом Братстве.

Почему так важно это знание для нас, земных обитателей? Да потому, что "тёмные тайно и явно сражаются", и в этой борьбе, принявшей ныне апокалипсический характер, силы света могут победить, лишь опираясь на космическую поддержку. А Космос на Земле - это Шамбала, это существа, именуемые Махатмами. Уже сам факт признания космического воинства среди нас представляет огромную опасность для тёмных. А любое действие, направленное на воссоединение с нашими космическими собратьями или Белым Братством, предвещает поражение и гибель тёмных.

Вот почему делается всё, буквально всё, чтобы пресечь любые попытки контактов с Белым Братством. Это, если хотите, стратегическая задача противников света.

Вот почему такую волну отрицания вызвала Блаватская и её информация о Махатмах и Шамбале. Вспомните, сколь велика была ярость оппонентов Блаватской. Казалось бы цивилизованные люди утратили всякий намёк на цивилизованность и обрушились на неё с пылом фанатиков Средневековья. Дай им волю - они б сожгли её на костре. Было в этом что-то запредельное и выходящее за рамки здравого смысла. Нет, не случайным было столь неадекватное поведение противников концепции Блаватской: можно было принимать её, можно не принимать, но не впадать же от этого в такое неистовство! Одно-единственное слово существует для такого рода поведения - одержимость. А одержимость, как вы знаете - характерный признак присутствия тёмных, или, точнее, сатанинских сил.

Вот почему обрушился и на Рериха такой шквал ярости и ненависти. Стоит ли удивляться грубым и даже патологическим формам этой ненависти, предательству Хорша и тому подобному? В конечном счете, всё это - результат всё той же одержимости, в данном случае круто замешанной на извращённом оккультизме. Суть дела, однако, не в Хорше и компании. Они лишь часть айсберга, малая часть айсберга, всей своей тёмной массой надвинувшегося на Рериха.

Но превосходная степень ненависти, как ничто другое, изобличает носителей её. Так вот где, оказывается, видят они главную угрозу для себя! Так вот кто, оказывается, их самые главные противники: люди, являющиеся вестниками Белого Братства и заявившие о своей миссии открыто и громко всему миру!

Рерихи тяжело переживали случившееся. Рушились планы космического развития земных событий. Надежды на Америку не оправдались.

- Тем самым, - говорила Елена Ивановна, - резко, даже трагически усугубилась её карма. Предательство Хорша - Уоллеса поставило её перед бездной. Ведь страна, выступившая против Иерархии, - поясняла она, - выпадает из космической эволюции, становится космическим мусором.

- Это не значит, - сказала Зинаида Григорьевна, - что на Америке окончательно поставлен крест. Нет. Шанс на спасение, пусть один на сотню, пусть один на тысячу, у неё остаётся. Она на последнем испытании, и главное препятствие на пути её спасения, как это ни парадоксально, её внешнее благополучие. Почему? Да потому, что благополучие, как говорилось ещё в древности, это смерть духа.

XV
Итак, Рерихи и их американские друзья (теперь уж немногочисленные) потерпели поражение.

- Но я не считала, что всё потеряно, - говорит Зинаида Григорьевна, - а нам остаётся только устраниться от дел. Пишу Рерихам: "Надо начинать сначала. И опять под Вашим именем".

Рерихи отвечают: "Вы выполнили уже всё, что полагается. Если и будете сейчас что-то делать, то не по долгу (его у вас нет), а по сердцу".

"Жить по-другому я уже не могу, - снова пишу я Рерихам. - Для меня невозможно остановить работу, получившую благословение Владыки".

Новый Музей Рериха практически опять начинался с нуля. Правда, кое-что вопреки Хоршу и его притязаниям удалось сохранить. Во-первых, картины, принадлежащие нам лично (в частности, мне). Во-вторых, к нам пришли картины из бывших Рериховских центров в Европе. В-третьих, часть картин приобрёл для нас миллионер Боллинг, примкнувший к сторонникам Агни Йоги в трудный момент нашего существования. Вот эти полотна и стали основой коллекции будущего Музея.

Опять пришлось заниматься поисками помещения. Вначале мы располагались на пятом авеню, но потом сменили адрес. Вот в этот дом, где мы с вами сейчас находимся, мы въехали, можно сказать, по прямому указанию Владыки. Дело в том, что по поводу подходящего помещения для Рериховского музея шла обширная, чуть ли не каждодневная переписка с Еленой Ивановной. В её письмах содержались рекомендации Учителя.
Прежде всего, было сказано, что нам надо перебираться в верхнюю часть города. Затем последовало уточнение, куда именно перебираться: выше сотой улицы. Были даны подробнейшие разъяснения. Ищите дом недалеко от реки, где окна как арки. По этим приметам мы и нашли вот этот пятиэтажный особняк. Но старушка, владелица особняка, отказалась не только продавать, но и сдавать его. Обескураженные, возвращаемся назад. Пишем о своей неудаче Елене Ивановне. Она отвечает: "Всё сбудется".

И действительно, спустя какое-то время мы идём этой улицей. Вдруг видим табличку на дверях особняка: "Дом сдаётся". Боллинг говорит: "Зайдём, попробуем уговорить продать". Старушка вначале ни в какую. Но потом, когда мы объяснили для каких целей понадобился дом, что в нём расположится музей, она неожиданно согласилась. Вот так мы и очутились на сто седьмой улице, кстати, по соседству с бывшим Музеем-Небоскрёбом Рериха.
С тех пор я бессменно живу и работаю здесь. "Вам нельзя сейчас отлучаться из Вашей сторожевой башни", - писали мне Рерихи от имени Владыки. Я и не отлучаюсь.

(Продолжение следует..).