Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
МОНОГРАФИИ, ПОСВЯЩЁННЫЕ ТВОРЧЕСТВУ Н.К. РЕРИХА

1908 г.

Мстислав Фармаковский

М. НЕСТЕРОВ И Н. РЕРИХ
 
'Главное в каждом человеке - его вера'
Карлейль

I
Есть одно удивительное предание, повторяемое часто, но недостаточно оценённое, простое и красивое. Был, говорят, смиренный монах, занимавшийся по поручению обители списыванием священных книг. Будучи уже глубоким стариком, решил он написать образ Богоматери. В течение четырёх лет, стоя на коленях и с хвалебными гимнами на устах, он трудился над этим изображением. И под конец работы он почувствовал, что приходят его последние минуты. И вот, по молитве его, нисходит к нему в келию сама Владычица со святыми ангелами, и они поддерживают его, пока он заканчивает свой заветный труд.

В разных вариантах рассказывают это предание в артистических городках Италии по поводу изображений средневековой Мадонны.
Мне кажется, в этом старинном итальянском рассказе таится истинный символ веры великого художника. Тот, кто не в состоянии стать перед своей картиной на колени и молиться тому, что он изображает, тот - не артист; тот - не художник, кто не убеждён до последней минуты своей жизни в необходимости своего труда; истинный творец не может думать и понимать мир иначе, как теми образами, которые он облекает в краски и линии. Ибо картина есть как бы гимн религиозного миропонимания.

Религия многообразна, и боги рождаются и исчезают подобно людям, хотя и живут иногда тысячелетиями. Но каковы бы ни были боги, - гимн, исходящий от убеждённого почитателя всегда будет великим и всегда будет истинным произведением искусства, даже если бы внешнего совершенства ему недоставало. Ибо суть творческого процесса есть восторг пред Богом или ужас пред его силой.

Но думают о величии мироздания только немногие, ещё меньше тех, которые веруют в божество, а приходят в восторженный экстаз богопочитания лишь очень редкие, и ещё реже те люди, которые могут образами или словами выразить свой экстаз. Зато, если есть хоть капля этого экстаза у человека, говорят: 'У него искра Божия'.

Я чувствую глубокое почтение к Нестерову именно за то, что мне слышится из смиренных уст святых в его картинах искреннее хваление Богу, и я
понимаю, кто его Бог.

Помню, когда на Передвижной выставке 1888 г. появился его 'Пустынник'. Эту небольшую, скромную вещь нельзя было не заметить, так как в ней чувствовалось истинное отражение мира. Понималось, что для художника эти деревья не просто один из видимых предметов, но живые существа, хотя и неподвижные: в них есть душа, как бы томящаяся в сознании своей грациозной слабости, в беспричинной грусти под серым небом. И дальние воды, и лес за озером, и тонкие стебельки травки - всё дышит и грустит, всё сознаёт себя живым. И пустынник, который идёт по берегу у задумчивых вод, он не чужой в семье недвижных душ природы и отличается от окружающих его только свободой движения.
Кажется, вот задрожит лёгкая струя воздуха, вознося к Богу смиренную молитву природы.

В этой картине молитва ещё не раздалась; но потребность её глубока, но душа природы уже настроена, но струны арфы уже сами начинают звенеть как бы под незримыми перстами, и гимн - дивный в своём смирении, - гимн всей природы вместе с человеком и зверем, и птицей полился неудержимой волной в громадном холсте 'Святой Сергий Радонежский отрок'. Даже слышатся отдельные слова: 'всякое дыхание да хвалит Господа'...

Когда отрок 'Варфоломей'" под вековым деревом внезапно видит строгого старца в чёрной одежде схимника, он, вероятно, не отделяет этого видения от элегической природы: она вся полна таких чудесных образов, которые то являются перед изумлёнными глазами верующих, то исчезают как последний звук трепетного аккорда; в каждом кусте и дереве, в каждой травке и цветочке может таиться чудо.

'Человек, яко быль, жизнь его, яко цвет сельний', - так звучит мне другой мотив в картинах Нестерова. Ничтожный, слабый, грешный человек только тогда чувствует себя счастливым, когда он весь, со всеми помыслами, всем сердцем и душой предаётся милости и попечению великого Бога.
Невыразимо сладко чувство уничижения, даже страдания, ибо они одни приближают человека к Господу, кроткому, благостному Творцу, приявшему на себя все скорби и всю боль, все оскорбления и грехи мира, претерпевшему то, что заставляет содрогаться человека. Так глубоко это чувство преданности человека Богу в картине 'Великий постриг', что оно прямо захватывает, и невольно, на губах появляются слова давно забытых молитвословий. Особую трагичность придают этой картине три очаровательных в своей грусти молодых существа, в которых как будто трепещет затаённая тоска по молодости, красоте, любви. И белые берёзки томятся с ними, и на тонких веточках вербы, как слёзы, выступили наивные жемчужинки...

Всё, что создал Нестеров, полно этой искренней религиозности и поэтому его картины действительно способны вызвать настроение молитвы. Это до такой степени необычайно, что сначала многие недоумевали и чувствовали, что художник разбудил в них забытую способность молиться, заставил прозвучать чувство, замолчавшее среди торжества рационализма и жизненного торга.

В Киеве, во Владимирском соборе, есть много картин и икон Нестерова, но они весьма различного достоинства, так как художник был поставлен н необычные для него условия: он должен был писать святых с широко раскрытыми византийскими глазами, на грандиозных площадях церковных стен, к которым он не привык. Пышный русско-византийский стиль его сбивал с толку. И, несмотря на это, там, в этом пышно-великолепном соборе, нашлись скромные, уединённые уголки, где приютились смиренные и грустные создания Нестерова: на маленьких боковых иконостасах нижнего и верхнего этажей. Там есть миниатюрное Благовещенье, иконы - святой Варвары, Бориса и Глеба, где опять теплится это глубоко-сладостное святое чувство самоуничижения. Мать, рождающая младенца на неслыханные страдания, мать, сердце которой пронзено мечом печали и согрето светлой радостью рождения - она полна у Нестерова неземного очарования... И мученики, отдающие плоть на растерзание, радостно вкушающие красоту боли и мучения, раскрывающие объятия смерти в провидении вечной близости к Богу - это образы незабываемые.

Кто их любит, пусть пойдёт в храм Воскресения на Екатерининском канале - там они притаились с грустной молитвой на устах, среди резных колонн из розового мрамора на боковых иконостасах.

Упрекают Нестерова в однообразии и искусственности, потому что он именно слишком искренен, и потому что он понимает утончённую прелесть стиля, потому, наконец, что он слишком любит то, что творит. И его тонкая, чарующая, почти ювелирная работа, жемчужно-задумчивый колорит и грациозная упрощённость рисунка - плоды вкуса изысканного и благородного. Любовь к своей работе и к мело-чам композиции, лёгкая странность движений и значительность второстепенного придают ему некоторое сходство с англичанами второй половины XIX в. Но его зависимость от английских прерафаэлитов, особенно великого Бёрн-Джонса чисто кажущаяся - ведь всякий русский видит у Нестерова образы свои, родные, и в его природе узнаёт свою милую, грустную мать-родину, улыбающуюся с маленькими слезинками на глазах. Таких глубоких и независимых индивидуалистов очень немного вообще, а в бедной художниками России - особенно.

II
Но не у всех Бог - Бог благости и страдания, у других он мечет молнии и гром, является в кровавых битвах с вооружённою десницей; часто он - Бог жестокий, к которому обращаются не с молитвой, а с заклинаниями и колдовством; в мире, подвластном такому Богу, есть чудовищные змеи, невиданные птицы со стальными когтями и свирепый дракон с огнен┐ным дыханием - повелитель тёмных сил.

Посмотрите картины Н. Рериха и вы увидите наяву этот почти сказочный мир, подвластный иным богам, которых не знает Нестеров. Правда, Рерих не столько религиозный и убеждённый человек, сколько собиратель и толкователь чужих религиозных верований. Иногда кажется, как будто он сам ужаснулся своих зловещих птиц, почти демонов, и говорящих камней. Он жадно слушает тёмные формулы заклинаний и ищет в них ключа к миропониманию, потом бросается в христианскую церковь, молится и недоумевает.

Я видел довольно большую выставку картин Рериха в Париже, и там я мог составить о нём своё мнение.
Помню, лишь только я вошёл в первую залу, я забыл о шуме города и перенёсся в другую атмосферу, вспомнил забытые сказки детства, когда наивные глаза ещё видели странные образы, населяющие землю и воды: камни, полные тайны, косма-тые ели с руками Кащея Бессмертного, удивлённо застывшие волны, покорные заклинаниям вдохновенных кудесников, причудливые башни невиданных форм - жилища сказочных обитателей древней Руси.

Это русский стиль, родной нам до последней мелочи, а между тем, из одних вещей глядит на нас седая Скандинавия и задумчиво-унылая Финляндия, из других - сказочно-прихотливая Персия и религиозно-монументальная Византия.

Помню финнов у вечерних костров: они почти скрываются в голубом тумане сумерек, которые спускаются всё ниже, всё гуще окутывают образы, смешивая их с причудливыми скалами и фантастическими елями; всё постепенно исчезает и превращается в сказку; это народ умирающий, это образ прошлого.
И в ярком свете утра (картина 'Славяне') на место их выступают новые люди - славяне, молодые и сильные наследники земли и веры белоглазой Чуди, знавшей тайны заклинаний и волшебства тёмных лесов.

Вот этюды Финляндии, но не мёртвые этюды усидчивого импрессиониста, а целый цикл странных сказок, до такой степени каждый этюд проникнут духом земли и её прошлого. Среди такой природы, которая живёт и чарует своей загадочностью даже с маленьких этюдов, невольно представишь людей, совершенно чуждых нам. Один за другим они встают перед ними, обитатели северных дебрей и скалистых холмов, в пёстрых одеждах, с широкими каменными лицами; в их бледных глазах цвета озёрной воды чудятся отблески далёкого неба, в них светится знание тайн природы и безотчётный ужас перед этим знанием.

Их божества странны и жестоки, а божье место окружено, как ожерельем, жёлтыми лошадиными черепами, нанизанными на частокол.

Первый славянин попал под неотразимое влияние стародревнего народа и его культа, и был момент, когда все понятия спутались, и мы ещё теперь не знаем, где кончилась религия молчаливого финна с белыми глазами и начался культ весёлых славянских богов. Но чем ближе к нам и ниже к югу, тем всё дальше славянин от финна, но... тем он роднее Византии и Персии: сказки наполняются прихотливым восточным узором, в них чудятся грёзы Ирана и Индии. А навстречу сказке поднимается строгая Византия с широко раскрытыми глазами, одевшая в позлащённую багряницу иссохшее, жёлтое тело аскета. Сонмы печально-строгих ангелов закрыли небо, и оно дрогнуло в ожидании суда.

Эта борьба понятий целиком отразилась в картинах Рериха.
То мы видим у него огненного Змея Горыныча, который яростно бросается на воина, а хвостом обхватывает плачущую Забаву Путятишну с золотыми волосами; этот змей залетел с Востока.

Тоскующая дочь дальнего Севера жадно вглядывается в серые облака, которые несутся над широким морем тяжёлой грядой, и ей чудятся сражающиеся викинги и слышится далёкая боевая песня...

Рядом - в тёмной церкви, блистающей по таинственной золотой резьбе мириадами искр от восковых свечей, разыгрывается 'Пещное действо' с тремя отроками.

Дальше - на пурпурном коне скачет архистратиг Михаил с пурпурными крыльями и разит могучей десницей чёрного змия. Борис и Глеб во всеоружии на белых конях летят над городом, который молит их о защите...

Древний жрец заклинает бурное море, и оно как будто застыло, всё изборождённое гневными волнами.

Дальше - 'Сокровище ангелов'. В середине композиции стоит громадный сапфир. На нём, среди прихотливых узоров индийской витой линии, с одной стороны, мы видим Распятого, как символ добра, с другой - свирепого дракона, который готов броситься на Претерпевшего. Это - символ борьбы добра и зла, это краеугольный камень мироздания. Его оберегают ангелы, печальными глазами смотрящие вперёд. Над ними - весь мир, уходящий за облака, где далеко-далеко виднеются башни и куполы города. На склонах холмов, где стоит этот город, растут странные деревья, приют невиданных птиц. Над городом, в группе облаков реет тихий хор ангелов.

Дальше - целый ряд эскизов для церковной росписи, где опять строгая Византия роднится с мечтательным Востоком и подаёт руку унылому Северу.

Пусть формы часто несовершенны, пусть декоративные замыслы часто губят архитектуру, - содержание этого искусства остаётся изумительным. Здесь столько вопросов и увлечений, здесь открываются такие миры с их разными богами, то мстительными и злыми, то грозно-величественными, то печально-задумчивыми, что даже не подумаешь в первую минуту, кто же истинный Бог? Кому служит этот художник?

Он борется и колеблется, как и до сих пор борется многообразная его родина; над ней как будто проносится вихрем битва богов. Неизвестно кто победит, но у каждого из этих богов есть плоть и реальность в картинах Рериха. Но единого Бога, своего повелителя, Рерих не изобразил ни разу, и это знаменательно, потому что он его ещё не знает.

Пройдут годы, и борьба кончится чьей-нибудь победой, одни боги восторжествуют, другие скроются и притихнут, но не умрут, ибо боги не умирают так скоро. Но на чью-бы сторону ни склонилась победа, навсегда останется памятен человек, увидевший эту битву и смутившийся при виде её, ибо он заглянул в сокровенные мира сего, он задел то, что людям важнее всего - миропонимание и религию.

Спокойный в своём страстном порыве к Богу, Нестеров, покорный сын благостного Отца, и Рерих, нервный и колеблющийся, готовый поверить языческим заклинаниям финских шаманов, но боящийся отвести глаза от всепроникающего взора сурово-торжественного Вседержителя Византии, - они, столь различные, роднятся одним чувством, - чувством преданности своему святому искусству, благоговением перед теми образами, что предстоят их духовным очам; они не могут творить иное и иначе, ибо они истинные артисты и творцы.

И итальянские рассказчики могли бы рассказать именно про них свою легенду.

Образование. 1908. Август. ? 8. С. 39-44.
(Публикуется по изданию: Николай Рерих вы русской периодике. Выпуск III. СПб. 2006.)