Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ВЕЛИКАЯ СИМФОНИЯ ЖИЗНИ

РЕРИХ ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ

Н. Беляшевский.

Н.К. РЕРИХ
(Реферат, читанный на выставке журнала 'В мире искусств' 7 марта 1908 г.)
 
Тысячи нитей тянутся от нас к прошлому. То неуловимые, то яркие, тоньше паутины, как нежное эхо, - то сильные своей эмоцией, громко кричащие - отзвуки прошлого. Уйти от них нельзя, они вне нас, они всюду за нами. Цепкие руки инстинкта, сумрак привычки, обычая и то, что было - было вчера, год, тысячу лет назад - ткут ковёр жизни бесконечный, то мягкий по тону, цветистый, то серый, бесцветный - что чаще - ковёр жизни каждого из нас, племени, целого народа.

Конца нет, не видим и начала. Но нас тянет туда, влечёт мысль - у одних лишь к тому, что было вчера, у других - дальше: прошлое переплетается с настоящим - выбиваются ростки будущего.

Мы хотим знать, что было. Работа идёт разными дорогами - всё к одному. И понемногу открывается старая жизнь. Вот поле науки. Проводятся борозды, растут всходы, собирается зерно к зерну. Их много растеряно раньше, давно, теряем их и теперь, иногда бесследно, - но и остаются, их берегут - кто знает им цену, кто не слеп.

И расчищается дорога далеко - назад - всё к тому же - чтобы идти вперёд. Что ближе к нам - очерчено ярче, нам слышно ещё его дыхание, мы чувствуем ещё его и чувствуем так остро - и больно. Дальше - контуры, и только немного живой жизни - в ряде событий, в цифрах, а после -лишь схема и мёртвые камни, да кости.

Нам этого мало. Каждый из нас - в минуты, когда плывут в уме образы прошлого, даёт им тело, одевает фантазией в цветное платье, ищет содержания в тех внешних формах, которые известны - одному больше, другому - меньше.

Нет предела мысли в мире прошлого. Но правда? Правда старой жизни? Это трудно, бесконечно трудно. И многое, что пишется, - на бумаге, на холсте и что трактует прошлое, прошлое, полное своей особой жизнью, своими красками - неправда. Редко - неправда красивая, чаще - скучная.

Правда. Разве только она? А всё то, что даёт колорит жизни, что мягкими складками обвивает её, что, чем глубже вдаль - становится всё тоньше, прозрачнее, неуловимее, желаннее - поэзия жизни, её красота? Поэзия каждого народа, каждой эпохи, века? Тут ещё труднее. Жизнь, сотканная из существующего или существовавшего, осязаемого глазом, умом, - природы, людей, проникнутого правдой, правдой точной, - или из того, что заставляем жить нашей фантазией - мир мягких грёз, страшных сказок, причудливых верований - другая правда, постоянно живущая, от нас неотъемлемая. Они всегда вместе, их разделить нельзя, они входят одна в другую - мы живём, жили ими. Но это фон, только лишь фон, сырой материал, который мы, быть может, знаем - чем глубже, тем меньше, но на основе его создать образы, говорившие бы нашему чувству, воплотившие бы в себе то неуловимое, что окружает жизнь в тысячных её проявлениях, слитых в одно общее - поэзию жизни, эпохи, - нам трудно взять, она не даётся легко и каждому.

Нужен талант - нужна способность восприятия всех правд жизни -искреннего, непосредственного, нужна способность их претворения, претворения крупиц, рассеянных повсюду, отовсюду - сверкающих, в одно целое, большое, в одну правду - правду красоты, всегда одинаково чувствуемую, хотя и разно выраженную.

Это далеко от нас - за тысячу лет - быть может больше - меньше - всё равно. Наше детство. Поэт его - Рерих. Есть другие, немного, правда, - дают нам прошлое - более близкое. Но то, что покрылось уже налётом многих веков, что дошло к нам даже в свете науки лишь как отрывки и что живёт в нас только как смутное ощущение - то мы можем видеть отчётливо, ясно, можем чувствовать и чувствовать полными образами в работах Рериха.

Старина доисторическая, жизнь - ростки, только выбившиеся, - его область. И я не знаю другого, кто так полно, так правдиво, так тонко говорил бы нам об этой жизни. Он берёт и другие темы - и там он мастер, но всё же все импульсы его мысли, его духовной энергии - тянутся сюда, в область далёкой старины.

Сильно выраженный индивидуализм - характерная черта современных течений в искусстве. Это было и раньше - не в такой степени. Или, быть может, это так кажется теперь, когда мы стоим близко, следим, как мощные потоки нового искусства, прорвав плотину рутины, прокладывает каждый своё русло, каждый звучит своим особым звуком, блестит особым светом - те, что имеют силу - силу таланта - не весенние, летом засыхающие.

Быть может после, когда будут смотреть на них, прислушиваться к их звукам издалека, которое творит время, постоянно, неуклонно, обнятое мыслью и выраженное в деле, - быть может тогда резкие звуки начала нового движения, пусть даже крики, что бьют нас иногда своей неожиданностью, понятной творящим и раздражающей, и необъяснимой для ждущих, быть может - тогда, на фоне протекшей жизни они будут звучать ровнее, гармоничнее и, в конечном движении, сказав то, что должны были сказать, сольются в представлении в одну реку, - одну из многих, необходимую, как каждое звено в цепи, для жизни искусства, для его роста.

Вполне индивидуален и Рерих. Особенности его внутреннего склада - потянули его туда, далеко в глубь веков. Большой талант дал возможность вылиться в определённых, полных правды формах, окружив их поэзией красоты старой жизни.

Я сказал - он широк, он с каждым годом охватывает своим проникновением всё новые области - во времени и формах осуществления. Он и там, как, напр., в области церковной живописи, орнамента, остаётся оригинальным, новым языком, своим языком, говорит о том, что было сказано другими.
Быть может, можно тут уловить и влияния, привходящие извне, - таких же сильных внутренней силой, покоряющих нас, влекущих за собой. Быть может. Но теперь мои желания, - сказать о том, что дал нам Рерих, что открыл в области далёкой, недосягаемой, в области зарождения мысли, чувства.

Я часто видел здесь, на выставке, когда встречал то недоумённые, то злые, злостью покоя, сдвинутого с мёртвой точки, то смеющиеся - что чаще - смехом непонятного, взгляды - и по отношению к пастелям Рериха. Я часто слышал возгласы - так всякий может сделать - это так просто. И я прямо говорю - мне было больно. Я оставляю в стороне эмоции духа - то более сильные, даже могучие, то слабо бьющиеся. Пусть - мы не привыкли чутко относиться к ним. Но то, что понятно всем и каждому, что является первой ступенью к творчеству и что так часто застывает на этой первой ступени - труд, работа - предварительная, постоянная, ведущая к совершенству техники, к тому осязаемому, осязаемому простым взглядом?

Целый ряд лет упорного труда дал в руки Рериха одну из самых необходимых свобод для главной свободы, свободы творчества. Рерих глубоко владеет техникой живописи, он легко подчиняет её своей воле, легко видоизменяет, согласно замыслам. И вот тут-то, что кажется таким простым, лёгким, в сути своей таит силу, трудность преодоления.

Подчиняя образам осязаемое, Рерих, оставаясь всегда самим собой, придаёт этому осязаемому ту или другую внешнюю форму - выливается особая манера письма, - и одним из того сильного, что действует на нас в его работах, что придаёт им особую цельность, является полная гармония между формой и содержанием. Это всюду, особенно же в тех работах, которые переносят нас в далёкую прошлым жизнь. Линии простые, кое-где умышленно подчёркнутые, кое-где лишь намеченные - это мысли пробуждающиеся, ярко вспыхивающие - лишь в минуты борьбы духа, в общем же - серые, подавленные.

Ещё работа - большая и также нам незримая - знание. Всё то, что осталось от былой жизни, те камни, из которых наука, ряд за рядом, строит своё здание, - большое, полное интереса, но навсегда обречённое на холод молчания, - всё это глубоко интересует Рериха, всё это он искренне любит и знает. Наука и искусство идут рядом; учёный и артист сливаются в нём, и в конечном результате мы всюду чувствуем в его работах ту жизненную - далёкой жизни - правду, которую ждём, ищем и голосу которой, если услышим, - бесконечно рады.

Теперь главное - то, что один труд, одно знание не могут дать, чему они только служат - свет духа. Тут много ступеней- это лестница, собранная из вдохновений, скреплённая силой провидения - в настоящее, прошлое, будущее - одной души, дня - целых веков, тысячей жизней. Свет духа.
Преломлённый там, где-то в тайниках души и сердца мастера, он отражается в его творениях. А те ждут, чтобы он, уже от них исходящий, преломился в нас, чтобы согрел наше воображение, направил мысли по тем же путям, по которым прошёл раньше и дал то, для чего светил, - радость. И если это тот свет, которого мы ищем в сумерках нашей жизни, тот настоящий свет, что входит в нас и от нас исходит, весь сотканный из тонких чувствований, свободно льющийся, - он станет наряду с другими, что зажжены раньше, и с ними сольёт свой свет, чтобы никогда не потухнуть. Высшая ступень, к которой стремится и, если достигнет свет духа, то станет ярко-светло - синтез жизни, живой - мёртвой, одного - многих. Выражаясь, осуществляясь в символах-творениях, он отрывает, переносит нас в область иную - слияния символа с его прообразом, мечты с действительностью, и чем сильнее он, тем труднее провести черту раздела первой от второй, тем полнее слияние и глубже наша радость проникновения.

И если силён он, силой разной, отовсюду черпаемой, но сложенной вместе так плотно, что трудно увидеть, даже понять, куда идут те корни, что его питали и питают, то всё, что бы ни дал он нам, чего бы ни коснулось его искание, имеющее в себе уверенность в нахождении, - будь это только символ частицы жизни, на первый взгляд как бы выхваченной из целого, случайно взятой при беге фантазии, - всё это будет говорить о целом, в малом даст нам представление о большом. И если область, в которой и через которую проявляется эта сила, будет областью искусства, то все эти символы, повторяю - как бы ни казались они отрывочными, поставленными одиноко, дадут нам высшую радость - радость восприятия поэзии, красоты целой жизни.

Всё сказанное целиком может быть приложимо к таланту Рериха. Сюда относится весь цикл его работ, открывающих прошлое, - прошлое, безличное в деталях, но ясно представляемое в целом. Стильная манера письма - условная, но исходящая из обострённого чувства провидения, так гармонирующая своей наивностью, но наивностью большого мастера, с задачей, особый колорит его работ и то большое, что объединяет всё и всё поднимает, в несложных по компоновке символах заставляют оживать, что казалось уж мёртвым, но близким нашей мысли, нашему духу, заставляют и идут навстречу нашим желаниям вспомнить то, через что мы прошли, но уже забыли - забыли общее - самое ценное, помним отрывки.

Природа - большей частью суровая, дикая, природа севера - и ещё мощно сдавленный ею человек. Они неразрывно следуют в работах Рериха. Первая чувствует свою силу, властно господствует. И тесно на её обширном просторе последнему. Эта связь человека с природой - чем дальше от нас - более тесная, зависимая, чувствуется всюду у Рериха, какова бы ни была тема работы - передвигаются лишь центры.

Неотделённый от стихии человек живёт с ней, борется с ней, - он волен - больше чем мы, но в то же время ещё весь во власти её. Свобода мышц и порабощённость духа. Мысль идёт, ищет путей, прокладывает свои, чтобы ответить на возникающие вопросы - требовательные, неотступные. Они решаются, решаются так, как подсказывает окружающий мир, живая природа - полные загадок, трудные для установления причины. И образуется свой особый мир, полный особым ожиданием неизвестного, красивый красотой сказки, которой верят, весь проникнутый таинственным сумраком духа, ещё кругом связанного, полный мистического страха.

И отчётливо ясно мы чувствуем этот своеобразный мир представлений, эту суровую поэзию старой жизни в работах Рериха. Таковы его 'Зловещие', 'Колдуны', 'Заклятие земное', 'Заклятие водное', 'Языческое', 'Идолы', 'Заповедное место' и др. Такова его и 'Ночь', здесь, на выставке, вся залитая светлым сумраком северной ночи, дышащая таинственностью дикого леса, полная суровой красоты и жуткого страха, которым полны теряющиеся подавленные величием окружающего два стрелка, в боязни неизвестного натянувшие свои луки. Но вот - день, синеет река в капризных изгибах, зелень на обрывах, - но тот же страх загнал всё живое в белеющие башни, тесно обняв их высокой стеной - и с любопытством смотрит с ковра-самолёта невиданный гость на таящуюся тишину, что наступила вдруг среди живого.

Здесь - область ищущего духа. Ряд других работ Рериха даёт нам общее и из старой реальной жизни - вольной, кипучей, полной неизношенных сил, из небольших клеток уже слагающей большее - 'Город строят',
'Лодки строят', 'Славяне на Днепре', 'Славянская жизнь', 'Заморские гости', 'Княжая охота', 'Бой' - вот названия некоторых из таких работ. И если раньше самый сюжет работ подготовлял в нас определённое впечатление, помогал за символом видеть и чувствовать суть особого мира - мира фантазии - для нас реального, по вере в него - для тех, что жили им, то здесь, благодаря лишь силе таланта, мы непосредственно воспринимаем древнюю жизнь, понимаем её в различных моментах её проявления, охватываем её в целом - правдивом и красивом.

На этом я мог бы и закончить мою краткую характеристику творчества Рериха - не всего - одной частицы из того, что создал. Но я хочу подвести вас к нему немного ближе.

Он сам даёт к этому возможность - он много пишет. И во всех его статьях и многочисленных заметках - оригинальных, ударяющих силой слога, звучит искренне, до ясно ощущаемой боли, любовь к прекрасному, тоска по красоте, особенно старой, безжалостно, грубо, на каждом шагу попираемой, легкомысленно растериваемой. 'Обеднели мы красотою, - так начинает он одну из своих статей, - Из жилищ, из утвари, из нас самих, из задач наших ушло всё красивое. Крупицы красоты прежних времён странно остаются в нашей жизни и ничто не преображают собой. Даже невероятно, но так. И обсуждать это старо'. И дальше: 'Для нас красота - звук пустой, непонятный и стыдный: что-то неподобающее? Не нужна красота там, где живёт великое уныние нашего времени - всевластная пошлость; где пошлостью и видят, и чувствуют; где на всё необычное опускаются тысячи рук'... Тяжёлой, горькой грустью звучат эти слова - и понятны они и страшны в устах того, кто служит этой красоте.

В мире искусств. 1908. Февраль-март. ? 2-3. С. 26-29.