Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
МОНОГРАФИИ И СТАТЬИ О Н.К. РЕРИХЕ

*****************************************

Пётр Пильский

СЕДОЙ ВЕКОВОЙ ТУМАН
(О новой монографии 'Рерих'. Изд-во музея Рериха в Риге)
 
 
  
 

В.Иванов и Э.Голлербах. "Рерих". Рига 1939 г.*)

Сокрытая всемогущая, таинственная сила мудро и спокойно властвует над миром. В картинах Рериха этот единый, многосложный и величавый образ молчаливого всеведения каменных, неотвратимых пророчеств воздвигнут, будто вековечный памятник истине, и, кажется, эти массивы хранят в себе письмена наших судеб.

Гималаи, Тибет, Монголия, храмы, древность, её городища, воскрешённые фантазией художника, её постройки и крепости, взлетавшие на вершины гор, монументальные твердыни, их неразгаданная душа заставляют трепетать сердца: каким-то чудом роднят и соединяют нас с тёмными, безмерно отдалёнными эпохами, чуть ли не с днями сотворения мира. В своих основах этот мир един и непоколебим, подчинённый неистребимым законам бытия.

Есть что-то особенно внушительное и неотразимое в этих полусимволических картинах, в ощущениях первобытности. Встают и дышат нездешним дыханием блаженные, грозные выси и чёрные пещеры, древняя мистическая жизнь чувствуется повсюду - и в картинах, отражающих Монголию, Тибет и Гималаи, но также и в святых и тихих мотивах православия: 'Прокопий Праведный отводит тучу каменную', 'Сергий строитель', 'Ранние звоны'.
 
  
 

Н.К. рерих. Ранние звоны.

Грозные предвестия сменяются молитвенною умилительностью, чудесной наивностью сладкой, успокаивающей веры.
Небольшая церковь, звонницы, хоругви, бесчисленное количество мерцающих свечей - раннее утро. Примем картину, как отражение действительности. Но в таком толковании она сузит свой внутренний глубокий смысл: 'Ранние звоны' - символ. В нём воплощается светлое пробуждение человеческих душ.

Смирением и покоем веет от картин 'И Мы'.
 
  
 

Н.К. Рерих. И Мы не боимся. 1922.

Два инока, рядом медведь, снега - 'И Мы не боимся'.
 
  
 

Н.К. Рерих. И Мы трудимся.

Потом с вёдрами на коромыслах идут из монастыря вниз к реке три монаха:
'И Мы трудимся'.
 
  
 

Н.К. Рерих. И Мы продолжаем лов.

На третьей картине - они в лодках тащут сеть - 'И Мы продолжаем лов'.
 
  
 

Н.К. Рерих. Зваенигород. 1933.

Есть в этой книге о Рерихе снимок с картины 'Звенигород' - небольшой храм, звонницы, заснувшая тишь.

Повсюду расстилается явное и тайное отшельничество. В рериховской галерее переплетаются массивность и свет, струятся нездешние, чистые озарения, и над всей этой глубиной, неподвижностью, над окаменелыми пророчествами и святыми настроениями земли распластала свои крылья вечная мудрость.

Все эти дни, в разные часы я перелистываю книгу 'Рерих' - удивительная, непреодолимая сила впечатлений! Для её оценки не подходит ни одно из знакомых привычных слов. 'Очаровывает?'. Не то. 'Обольщает?' - Совсем неверно и ничего не говорит это слово, ничего не определяет. 'Покоряет?' Это было бы почти точно. Почти, но не совсем.
Властвование Рериха приходит в нашу душу с исключительной, редкой скромностью. Эти шаги неслышны. Голос художника спокоен. В нём великая убеждённость, а кто уверен в своей правде, тот не ораторствует и не кричит. Меж тем эта страстность, напористость бывают часто и в живописи.

Рерих в высшей степени искренен. Ему дан великий талант прозревать. Через внешнюю оболочку он умеет чувствовать биение сердца и сокрытую жизнь одинаково у живых существ, как и каменных громад.
Для него космос - одно целое. Эту формулу он может не выражать словами. Она, само собой, вытекает, когда мы посмотрим хотя бы несколько его картин. Это особенное знание. Но и это слово не охватывает сущности и глубины рериховского творчества. Это ещё - провидение. Э. Голлербах верно характеризует творчество Рериха, как знание вещей видимых и обличение вещей невидимых, этого художника, сосредоточенного и строгого, без 'улыбки' и без 'игры'.

Его произведения пророчествуют - строго напоминают о великих истоках нашей жизни, нашей культуры, бытия и духа, о седой, но не мёртвой древности, о мире остывшем, но не погибшем, о недвижимых свидетельствах возникновения мира. Нет ничего давящего, нет ничего сумрачного. Это - не пророчества гибели, а памятники, поставленные самой природой не гаснущему солнцу высочайшей благодати, любви и жизни:
она не знает конца. Среди неподвижных окаменелостей реет и светит божественное ликование, манят и успокаивают световые пятна, и каждый камень, каждая глыба согреты своим внутренним теплом, живут своей жизнью, отдельной, непохожей на другие жизни. В своих неуклюжих формах, неотёсанных, грубых, и в то же время ласковых, они дышат и тихо пламенеют. Предстаёт великий мир одиночества и величаво-мудрой красоты. Горы роднятся с небом.

Через Рериха, его провидения древности, её мистической души раскрываются пред нами следы и тайны давней, засыпанной песком истории и сказочных её форм, - восток, но и наш север, - скандинавская, скифская, русская жизнь, мифология, пронизанная в картинах Рериха неподчёркнутым, глубоким, возвышенным религиозным чувством. Дело не в самих сюжетах, не в мотивах той или иной картины: религиозное чувство, религиозное искусство отличаются своей проникновенностью. Это то, без чего данный художник не в силах творить. Сопричастный к религиозному искусству может нарисовать собаку или зайца, - всё равно: мы почувствуем в картине скрытое, не несомненно религиозное горение. И Рерих в своём искусстве кажется молящимся в уединённом монастыре среди немых массивов гор, в заповедной стране. Эти горы, эти камни обладают своей собственной душой, - 'у него есть камни мрачные и грустные, гордые и заносчивые, скромные и примирительные'. И облака - то лёгкие, невинные и радостные, то грозные, зловещие и торжественные.

В каменных глыбах, в каменном веке своим чутьём Рерих разбирается как проницательный геолог. Гимназистом 4 класса он уже производил самостоятельные раскопки, тогда искал свои образы в уснувших пластах земли. И он нашёл их в могиле - золотые вещи Х века. И потом производил раскопки в Новгородской губернии, а в своём отчёте нарисовал эту поэму прошлого: 'Забудем сейчас яркое сверкание металлов: вспомним все чудесные оттенки камня... Вспомним желтеющий тростник... Вспомним тончайшие плетения... Эту строгую гамму красок будем вспоминать всё время, пока углубляемся в каменный век... Щемяще-приятное чувство - вынуть из земли какую-нибудь древность, непосредственно первому сообщиться с эпохой давно прошедшей. Колеблется седой, вековой туман. С каждым взмахом лопаты, с каждым ударом лома раскрывается перед вами заманчивое тридесятое царство... Сколько таинственного! Сколько чудесного! И в самой смерти - бесконечная жизнь!'

Душу Рериха, его творчество, его большой талант приковала и захватила навсегда одна непобедимая сила: зачарованность вечно-сущим.
Поэтому самое отдалённое прошлое для него реально, как сегодняшний день. Он - поклонник и певец этого прошлого, его земли, его подземных сил, его дыханий. Неизменно Рерих погружён в самого себя, и в этой душе отражён весь мир, - его мир. Как бы ни была глуха мёртвая и тёмная чащоба древности, каким бы диким ни представлялся нам древний человек, его стояние пред жизнью, божеством и уяснением вековечного смысла жизни, беспокойно так же, как и у нас. Но Рерих не склонен рисовать этого человека большим. Рериховский человек мал. С виду слабый, рядом с громадами камня, он предстаёт любопытствующим исследователем мира, разгадывающим его смысл.

И на огромном каменном пласте, среди горных скатов - едва заметна фигура человека: как мал он, как бессилен, как затерян он, владелец тёмных тайн, угадывающий пути, странствия, сокровенный смысл своей жизни и этих громад (Лахул). Зловещи и страшны 'Священные Пещеры', вперившие, как многоглазый ужас, свои пустые взоры. Иные картины в своём замысле кажутся пророческими. В предверии войны он пишет своего 'Ангела Последнего', видение, возникшее из страшных времён, скорбное и неумолимое предвестие роковых несчастий. На картине 'Армагеддон' толпа в своём следовании - один за другим - воздела руки, молящие, просящие, будто в предчувствии и знании завтрашней беды.

Необычайно силён Рерих в отражениях восточных мотивов, восточного колорита, величавого и воздушного, загадочного и лёгкого - 'Рерих открыл миру окно в Россию, окно на восток'.

Эта книга о Рерихе вводит нас в рериховский мир, даёт ключи к пониманию и разгадке рериховского таланта - ещё точней рериховской стихии.
Превосходно изданный том включил больше 100 картин Рериха, среди них много прекрасно выполненных цветных репродукций. Этот большой, исключительный по своим результатам труд совершён преданностью, пафосом и самоотверженностью Рериховского музея в Риге. Поучительны статьи Э. Голлербаха, В. Н. Иванова и надо воздать искреннюю хвалу А. М. Правде за его художественную редакцию. Эту хвалу нужно принести и государственной типографии, её талантливому руководителю Л. Либерту, радующему нас за последнее время отличными художественными изданиями. Только соединёнными усилиями и трудами многих возможно было выпустить такую книгу о Рерихе, замечательном художнике с мировым именем, философе в своих замыслах, мудреце и проникновенном, спокойном провидце тайн земли и человеческой истории, человеческого вечного духа, таинственных и глубоко скрытых истоков бытия природы и человека.

В этом течении и смене веков наивность и острота первобытной угадки сплелись с культурой и знаниями современности, шёпот древности, её подсказ и напутствия становятся услышанными в наши дни - нашим внутренним слухом благодаря Рериху, через Рериха, - открыты и дарованы его творчеством, его гением. Вместе с его видениями мы переселяемся в далёкий мир, где тускло брезжит погасающая звезда первых дней творения, где когда-то раздался первый удивлённый и обрадованный крик человека.
Этот свет, этот голос, это вхождение в мир преобразились в рериховских картинах, воздвигших перед нами 'Земли Славянские' и 'Мать Чингиз-хана' у синих гор, 'Св. Бориса и Св. Глеба', будто каменное изваяние головы - 'Сон Востока', русские сказочные типы и 'Монгольского Ламу', робкие и покорные, на согнутых коленях 'Монгольские танцы', 'Монастырь в Тибете' под тёмно-синим звёздным небом и 'Лик Гималаев', безжалостный лик, образ каменных громад, провалов и впадин и тут же 'Сострадание' - трогательный и умилительный мотив, рассказывающий о том, что опасности, даже роковые, не становятся последней обречённостью для земных существ.
У Рериха мир, загадочный и ясный, зловещий и воздушный, воздвигается из тьмы веков.

Газета 'Сегодня', 1939 г., 12 марта (Эстония, Таллинн)
___________________________________________________

*)
В 1937 году была начата работа над объёмистой, богато иллюстрированной монографией о Н.К.Рерихе на русском языке. В трёх томах было предусмотрено включить значимые произведения о деятельности Н.К.Рериха на родине и за рубежом, а также многие сотни репродукций его картин. Выйти успела лишь первая часть книги. В ней помещены избранные Н.К.Рерихом статьи двух русских авторов - Всеволода Иванова и Эрика Голлербаха и репродукции 123 картин, в том числе 46 цветных. Обложка изготовлена по замыслу С.Н.Рериха, обтянутая льняной тканью.

Над оформлением книги работали художники Лудольф Либертс (1895-1959) и Альберт Пранде (1893-1957) - бывший ученик Н.К.Рериха в школе Петербургского Императорского общества поощрения Художеств.

Огромный объём работы пришлось проделать, собирая и приводя в порядок иллюстрационный материал. Часть клише прибыло из Нью-Йоркского музея Рериха. Часть из Пражского музея русского искусства (там находилось 16 картин Н.К.Рериха) прислал его директор Валентин Булгаков (1886-1966). Репродукции в Большой Рижской монографии, как это издание позже было названо, наряду с иллюстрациями в изданной книге (Roerich. Himalaya., New York: Brentano's, 1926) издательством 'Брентано' (в Нью-Йорке) и иллюстрационными изданиями последних лет (открытки и др.) Нью-Йоркского музея Рериха (в сотрудничестве с С.Н.Рерихом) считались в то время одними из лучших репродукций картин Н.К.Рериха.

Сложную работу в создании Рижской монографии отображает переписка Р.Я.Рудзитиса с Н.К.Рерихом за период от 1937 до 1939 года.

К сожалению, в связи с началом войны большая часть тиража осталась не продана. После войны книга была запрещена и уничтожена. Часть её тиража в 1949 году как макулатуру увезли на переработку в Слокскую бумажную фабрику. Клише, в том числе присланные из Нью-Йоркского музея, были конфискованы во время арестов рериховцев.