Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
МОНОГРАФИИ О ТВОРЧЕСТВЕ Н.К. РЕРИХА
**********************************************************

Павел Фёдорович Беликов

РЕРИХ
(Опыт духовной биографии)

Новосибирск. ИЧП "Лазарев В.В. и О". 1994 г.
***********************************************************

 
 
  
 

'Спросят - почему нельзя сразу явить сужденное?
Отвечайте - колонны дома ставятся в порядке.
И когда рабочие скажут - дай, мы сразу поставим,-
Строитель скажет - разрушить задумали!
Так содержит капля весь мир'.
('Листы Сада М.' книга 2, VI, 5.)

'На выставку Н. К. я пришлю Его картину
'Клад захороненный". Сколько в ней глубокого
смысла, сколько в жизни Н. К. именно этого
'Клада захороненного" - До времени!-'
(Из письма С. Н. Рериха от 19.06.73)
 
  
 

Н.К. Рерих. Клад захороненный. 1947.

ВСТУПЛЕНИЕ

Большинство даже наиболее фундаментальных трудов о жизни и творческой деятельности Н. К. отличается известной односторонностью. Вполне понятно, что такая односторонность вызвана замалчиванием Миссии Н. К., как Посланца Б. Б. Он сам не представлял своей жизни раздельно от этой Миссии и, конечно, любые представления о ней в отрыве от Главнейшего неизбежно ведут к односторонности и относительности всех оценок.

Однако мы не можем сказать, что статьи или книги, в которых о Миссии Н. К. декларируется открыто, запечатлели его образ во всей полноте и значимости. Так, например, в замечательной статье Теодора Хеллинга 'Голос Эпохи' мы читаем: 'Никто из тех, кто знакомился с мыслями, целями, идеалами и трудами Рериха, не может сомневаться в том, что он был Посланцем Великого Белого Братства. Божественным Поручением его было - нести мир через культуру. Искусство, во всей разновидности его 4 форм, было главным средством выражения, и красота, в её очищающем аспекте, являлась той силой, благодаря которой он достиг самых замечательных результатов'.

Кажется, что яснее об Основном для Н. К. и сказать нельзя. Но как достиг он этих результатов? Как подходил к осознанию своей жизненной Задачи? Как преодолевал препятствия на пути к её решению? Или все трудности устранялись чудодейственным мановением руки 'Белого Мага', каковым выводят Н. К. некоторые авторы?

Так, с одной стороны творился образ, хотя и выдающегося, но вполне земного, как и все, часто ошибавшегося человека, а с другой,- божественного 'сверхчеловека', безошибочно распознававшего все хитросплетения 'дел человеческих'.

Было бы неуместным винить тех или иных исследователей в недобросовестности. Наивно предписывать им свои рецепты, свои понятия о том, как следует или как не следует писать о Н. К. Выдвигать столь примитивные требования в наше сложное и ответственное время бессмысленно. Ведь наряду с вопросом 'можно или нельзя?' во всей своей жизненности и неотложности существует ещё и вопрос 'нужно или не нужно?', а на него нет однозначного ответа. Поэтому, пожалуй, меньше ошибается тот, кто решит, что всё написанное, всё подвергшееся обсуждению, оказалось в какой-то степени нужным и полезным. Прибегать к ссылкам на ограниченность имеющихся исследований допустимо лишь в целях выявления ещё мало освещённых или даже совсем неизвестных сторон жизни и деятельности Н. К.

По существу для будущего имеет значение лишь одно: что мы можем и должны добавить об Н. К. к уже опубликованному. Подчёркиваю,- и должны, ибо были его современниками и соприкасались с Источниками, непосредственного воздействия которых уже не испытывают на себе последующие поколения. Ведь, именно, в наше время, перед нашими глазами, делясь с нами своей мудростью, опытом, планами и заботами, прошёл Н. К., и не к нам ли в первую очередь обращены слова С. Н.[Святослава Николаевича - ред.]:

'Надо создать Истинный Светлый Образ, но Человеческий, Подвижника, Человека, который жил для человечества,- образ истинного Подвижника, Учёного, Учителя, Жизнь которого прошла Горним Путём. Много было замечательного в жизни Н. К., но как это осветить и когда - не знаю'. (Из письма С. Н. к П. Б. от 26.10.1965)

Воистину - 'Клад захороненный', полное открытие которого возможно лишь в Сужденное время!

Тем не менее мы не вправе отказаться от поисков каких-то новых подходов к нему. В этом заключается наш долг перед своим временем и наша доля отдачи за Доверенное нам.

Одной из вех к таким поискам могут послужить слова Учения:

'Четыре стража, кубок Архангела
храните.
Наполнен вином Новым явленный вам
ковчег.
Устам времён Я заповедал привести
вас на путь Мой.
Под покровом земли сокрыл ваш лик.
Наполнил отраду восхождения.
Прояснил память ушедшего свитка.
Широко суждения поднял и открыл
книги.
Придите, примите'.

('Листы Сада М.' книга I, 1922, апр. 23.)

Следуя этому Указанию, мы обязаны ещё пристальнее вглядеться в мельчайшие подробности жизни Четырёх, призванных на Служение Самим Владыкой, помня при этом, что:
'Сперва происходит сосредоточение земное, потом тонкое и затем огненное, когда сердце вмещает и небесное и земное'.
('Сердце',  587)

Горний Путь Архата - это путь победителя в битвах земных долин!
У читателя могут возникнуть вопросы - имеет ли эта работа какое-либо касательство к книге 'Рерих', изданной в серии 'Жизнь замечательных людей', а также - известна ли была автору та роль Рериха, о которой говорится теперь открыто? На последний вопрос ответить просто - 'да, известна'.

На первый вопрос ответить несколько сложнее. Дело в том, что когда автор работал над упомянутой книгой, то у него было одно стремление - написать так, чтобы впоследствии к написанному пришлось бы только добавлять, но ничего не надо было бы зачёркивать. То, что добавить будет необходимо, автору было совершенно ясно. Наличие соавтора и редактора значительно усложняли задачу. Но надо сказать, что соавтор вообще не претендовал на оценку мировоззрения Рериха, а редактор проявил в этом деле максимум возможной деликатности. За исключением двух или трёх фраз, добавленных в процессе редактирования и некоторых изъятий в этой, важнейшей части книги, текст прошёл без изменений.

Так что настоящую работу можно считать как необходимое дополнение к изданной книге, дополнение, которое всё время имелось ввиду, так как без него жизнь и деятельность всех четырёх Рерихов не имела бы ключа к полному раскрытию.

Тем не менее на определённых этапах книга серии 'Жизнь замечательных людей', если только автору удалось справиться с задачей 'добавлять, - а не вычёркивать', имеет большое значение и уже издана на языках бенгали, непала, румынском и литовском.

Нет и не должно быть такой 'эзотерики', которая не имела бы своего 'экзотерического' аспекта. В этом её жизненность и оправдание. В противном случае оставалась бы мистика, не имеющая выхода в жизнь.
Давно изречено: 'Нет ничего тайного, что бы ни стало явным',- а значит, не имеется и явного, что не имело бы в своём основании тайны. Границы неизведанного постоянно отодвигаются, но никогда не могут быть уничтожены. Это и будет ответом на первый вопрос об отношении настоящей работы к книге 'Рерих'.
*****************************************************************************

Хронология жизни и последовательность духовных прозрений не всегда идут в ногу. Порой Озарение приходит очень рано, иногда только на склоне лет.
Очевидно, это зависит от характера Поручений, успешное выполнение которых требует соответствующей подготовки и приспособления к существующим условиям жизни. Безусловно, решающую роль играют также законы свободной воли и кармы. Зачастую только сужденные кармические встречи выявляют полный объём миссии и приносят средства для её несения.

Возможно, что с Н. К. и Е. И. было именно так. Во всяком случае, в их молодости мы не обнаруживаем следов того, что предназначенный им Путь открылся им сразу и без всяких усилий с их стороны. Каждое воплощение Большого Духа сопряжено с жертвой, и Е. И. и Н. К. не обошли её стороной:

'Какою силою утвердитесь?
Как достигнете исполнения Нашего дела?
Властью, Нами данною.
Мне ли говорить о власти?
Когда всё глупое и когда всё
тщеславное к власти устремляется.
Но Я Говорю и Утверждаю.
Но Наша власть иная -
Наша власть- Жертва'.
('Листы Сада Мл, пи. 1, 1922, сент. 23.)

О молодых годах Е. И. нам открыто сейчас мало. Известно лишь, что росла она живым и любознательным ребёнком. Её окружение, в какой-то мере, облегчало ей дорогу к Знанию и Красоте, но, с другой стороны, открывало 'заманчивую' перспективу обеспеченной и лёгкой жизни. По законам Кармы, свободное волеизлияние Е. И. решило выбор и воспитало изумительную трудоспособность и дисциплину духа, необходимые для свершения земного Подвига.

О. Н. К. сохранились довольно обширные архивные материалы, начиная с его студенческих лет. Главнейшие из них: дневники 1894-1899 гг., переписка с Е. И. 1900- 1911 гг., переписка с различными лицами. Всё это собрано в личном архиве Н. К., переданном в рукописный отдел Третьяковской Галереи после смерти его брата Бориса Константиновича (1885-1945).

Беглое знакомство со студенческими дневниками Н. К. может вызвать недоумение. В них много незрелых суждений, вызванных острой реакцией на личные огорчения. Эту черту отмечает в себе и сам Н. К.:

'Насколько я люблю похвалу и насколько она меня поднимает, настолько удручает и огорчает резкое порицание, раз даже аппетит потерял. А всё самолюбие, ох какой кнут, это самолюбие, так и стегает, ни минуты покоя. А всё лучше иметь его больше меры, чем меньше. При нём можно сделать много такого, чего без него не сделаешь'. (ГТГ, фонд 44, Дневник от 28.09.1894 г.)

Или: 'Вот, например, чем наградили меня первые шаги в жизни после гимназии - первым делом - нервным сердцебиением, часто теперь мне досаждающим, а разве можно променять несколько лестных, хороших отзывов на массу неприятных минут при сердцебиении? Впрочем, показал - иногда и могу променять, но всё же только иногда, а подобные иногда редко. Фу, чёрт, голова болит'. (Там же, от 13.10.1894 г.)

Очень резкие, подчас явно несправедливые характеристики даются преподавателям Академии художеств, в частности, П. П. Чистякову, одному из лучших педагогов своего времени. Абсолютно несвойственной Н. К. должна казаться фраза: 'В 12 класс заходили Д. Маковский и Куинджи. Куинджи по виду сущая свинья в ермолке, ближе его не знаю'. (Там же, от 20.10.1894 г.)

Достаётся в студенческих дневниках Репину ('Еремей Лукавый Мужечёнко') и другим художникам-преподавателям. Безжалостно комментируются столкновения с однокашниками. После неудавшейся попытки организовать среди академистов кружок самообразования Н. К. записывает: 'Не народ тут, а грубые свиньи и. больше ничего. Видите, демократы! Нас заподозрили в каком-то триумвираторстве'. (Там же, от 18.10.1894 г.)

Болезненно переживает Н. К. свои неудачи в живописи:

'Этюд окончательно испортил. Ничего нужного из него не выйдет. Наложил столько краски, что не знаю, что и делать. Этот будет ещё хуже первого. Что-то профессора скажут - дали нам более лёгкую задачу, а мы лёгкую ещё хуже трудной разрешили. Пожалуй, погонят меня, Скалона да Леона к Рождеству из Академии. Ох, страшно при этой мысли. Что тогда будет? Хоть в петлю. - Не могу, конечно, судить о новых профессорах, - но старые хоть худо, худо, а если и придут, то ничего ровно не скажут... Теперь с удовольствием удрал бы хоть к чёрту на кулички, лишь бы не видеть своего позорного этюда. Только одно слабое утешение осталось - это то, что у многих в этюдном хуже меня. Но разве можно утешать себя тем, что много лучше моего, хотя есть и хуже.

Даже было бы утеха, если бы можно было сказать, что мало этюдов лучше моего. Но этого (сознаюсь) сказать нельзя. Ничего делать не хочется. Вот на столе 4 книги непрочитанных - надо читать, а не хочу... Чёрт дёрнул нас поместиться в плафоны. Этак и на рисунке не выедешь - тогда совсем труба. Ох, удалят, чую, удалят. Ошельмуют на весь свет. Хоть из Питера тогда уезжай. Какими глазами на меня знакомые посмотрят... Да ведь тут по самолюбию прежде всего ударят,-это самое больное место. Господи, не допусти этого позора!' (Там же, от 17.11.1894 г.)

Стоит ли специально останавливаться па таких 'умаляющих' местах в студенческих дневниках Н. К.? Конечно, нет. Но нельзя и умышленно закрывать на них глаза. Вырванные из контекста, они могут натолкнуть на ложные выводы. Однако тщательно просеянный дневник тоже не даст истинной картины той борьбы и пылких поисков, которыми Н. К. был обуреваем в молодости. Не без основания он сам писал в 1918 году: 'Теперь моё пламя уже другого цвета. Я спокойно могу определить цвет пламени бывшего (...). Вообще, бойтесь алого пламени. Оно выедает все ценные условия восхождений и ясного сознания. Это пламя - пламя судороги, припадка, но жить и созидать среди этого пламени нельзя'. (Н. Рерих 'Пути Благословения').

Испытал ли Н. К. на себе опаляющие касания 'алого пламени'? Думается, что если бы не испытал, то и не писал бы об этом. Даже больше - не принёс бы жертвы 'вхождения в материю', при которой Величайшие Сущности как бы теряют связь со своим 'Высшим Я' и обретают её вновь 'руками и ногами человеческими'. Цвет пламени зависит поэтому не только от Светильника, но и от горючего, которым его наполняют. А это горючее - ни что иное, как те несовершенные условия жизни, в которых оказываются все пришедшие с Высоким Поручением. Воплощение вряд ли имеет особое значение, если преследуется только самоусовершенствование. Перед Архатом ставятся эпохальные задачи человеческой эволюции. И можно ли приступить к их решению не преоборов в самом себе то, что угрожает миру, что предназначено к ломке и коренному переустройству? Ведь для очищения групповой кармы и строительства новых исторических этапов появляются на земле Посланники Братства и жертвует Собой Сам Ману. В 'Книге о Жертве' ясно сказано, что трон и власть над народом были жертвой Соломона, что приятие мирского долга было жертвой Аллал-Минга, что ручательство за учеников было жертвой Оригена, что Сергий и Акбар приняли на себя тяготу и ответственность за оздоровление духовной жизни народа и утверждение общественно-государственных основ.

Летописи донесли до нас поучительные факты из жизни Соломона, Оригена, Сергия, Акбара. Нам известны жизнеописания Аспазии, Жанны д"Арк, Кампанеллы, Джордано Бруно, Бёме, Сен-Жермена, наконец, Леонардо да Винчи. Разве не были они в чём-то, именно, людьми своей эпохи? Разве не разделяли с ними их несовершенства, их заблуждения, их страдания, их тревоги, радости и чаяния? Не земные ли матери и отцы преподали им первые уроки любви и мужества, сострадания и сурового следования долгу? И не земной ли Подвиг увековечил их имена на скрижалях истории человечества?

Ко многому, казалось бы, несовместимому с высотой его духа, прикасается Архат, неся свою добровольную миссию. И такое 'падение в бездну житейскую' происходит, отнюдь, не в силу казуистической формулы - 'случается орлам и ниже кур спускаться'..., а по Закону извечной жертвы Высшего низшему.

Раскрытие накоплений Высочайших Индивидуальностей, становление тех их качеств, которые особенно важны для выполнения очередных задач эволюции, в каждом Их воплощении стимулируется присущими данной эпохе средствами, ибо духовный и интеллектуальный уровень людей той или иной эпохи, а не личная карма, вызывают необходимость вмешательства Архата в 'дела человеческие'. Именно, исходя из этого, а не с позиции злополучного орла, случайно спустившегося 'ниже кур'; мы должны рассматривать мельчайшие подробности биографии Н. К. и не вправе умышленно замалчивать их. Таким замалчиванием только умаляются и Жертва, и Подвиг Архата, зачёркивается при этом и значение выдающегося памятника древне-буддийской литературы 'Гирлянда Джатак или сказания о подвигах Бодхисаттвы', который так высоко ставился Ю. Н. и, который вышел у нас по его инициативе и под его редакцией.

Студенческие дневники Н. К. наглядно свидетельствуют о том, как обычные жизненные обстоятельства пробуждали в нём чувства сострадания, вызывали мысли о личной ответственности за мирские горести:

'Сейчас на меня ужасно удручающее впечатление произвёл рассказ отца о какой-то семье, оставшейся без средств. Господи? Ещё я позволяю себе иной раз жаловаться, когда не хватает рубля на удовольствия, а тут... Нет, как послушаешь о таком несчастье, то более доволен бываешь своей жизнью. Сидишь себе в кабинете, который своей уютностью Антокольского даже вдохновил к эскизу, всё живо, никто не мешает работать, средства к работе все налицо. И какое право я имею иногда думать и жаловаться на свою жизнь?.. Грех, грех сущий'. (Дневник от 07.03.1895 г.)

Студенческий дневник пестрит и заметками об охоте: 'Заполье требует извещения, хочу ли я возобновить охотничий контакт - конечно хочу', или: 'Хочется на охоту, а бесова весна нейде, да и только', или: 'Был на охоте. Славно провёл три ночи в лесу. Не ожидал от себя такой прыти. Иван кричит: барин, постойте. А я бегу за медведем, а он уже удрал'. (Там же, от 01.04.1895, 09.04.1895, 24.04.1895)

Охота и величайший гуманист своего времени,- кажется, нет более противоречивых и несовместимых понятий. Но не охота ли сближала Н. К. с природой, учила его понимать её, воспитывала внимательность, находчивость, терпение, мужество,- всё то, что впоследствии оказалось столь нужным в дальних и трудных походах?

Свойственные возрасту тревоги и предчувствия диктовали Н. К. строки, которые сродни любому юношескому дневнику: 'Недавно мне говорили товарищи, надо бы тебе влюбиться, что ли, а то ты делаешься жестоким. Что ж, может быть, правда, это для меня было бы полезно. Только в кого? Могу предложить большую награду, т. е. предложить потребовать от меня всё, что угодно, тому, кто укажет, в кого бы я мог влюбиться или, так сказать, влюбить в себя. Гоголь недаром сказал - скучно на этом свете, господа!' (Там же, от 06.10.1894 г.)

В семье Рерихов религиозное воспитание не сводилось к строгому выполнению церковной обрядности. И это вполне понятно, ведь отец Н. К. принадлежал к лютеранской церкви, в которой обряды сведены к минимуму.
Н. К. без особого почтения отзывался в дневниках о сюжетах своих первых иконописных работ. Тем не менее он посещал богослужения и отмечал выдающихся представителей православия: 'Будущее воскресенье непременно надо повидать о. Иоанна. Иначе я буду неспокоен, принимаясь за академическую работу. Недавно спорил об о. Иоанне со Скалоном, он говорит, что это суеверие, ан нет. Для меня о. Иоанн просто весьма уважаемый симпатичный человек, слово которого я ценю'. (Там же, от 20.10.1894 г.)

И позднее Н. К. вспоминал: 'Сказал Иоанн 'не болей, придётся много для Родины потрудиться". А ведь после болезни он не видел меня десять лет. И узнал. Остановил и сказал'. ('Пути Благословения').

Обычными каналами подходило к Н. К. всё пробуждающее его высокую духовность и самым естественным, а не 'сверхъестественным' путём пришли первые сведения, первые мысли о Востоке: 'Мне весьма любопытно. Было ли на русское искусство 2 влияния: византийское и западное или ещё было и непосредственно восточное. Кое-где нахожу смутные указания на это'. (Дневник от 21.02.1895 г.)

Среди студенческих документов и материалов Н. К. хранятся страницы, озаглавленные им: 'Выписка для моей книги 'О персах и их религии" из труда Е. П. Блаватской 'Из пещер и дебрей Индостана"'. (ГТГ, фонд 44, ед. хранения 34)

Отдельными изданиями книга Е. П. Блаватской выходила в 1883 году в Москве и в 1893 году в Петербурге. Очевидно, именно, последнее издание вскоре после выхода уже попало в руки Н. К.

Разнообразие и богатство интересов молодого Н. К., а также его серьёзное отношение к обучению, характеризует разработанный им в конце 1894 года 'Устав кружка художников для взаимного самообразования'. Ему предпосланы эпиграфы: 'Один в поле не воин' и 'Вперёд... вперёд без оглядки' (Крамской).

Вводная часть устава предусматривает пополнение художественного образования, для чего Н. К. предлагает проводить совместные чтения книг и рефераты по философии, истории, естествознанию, психологии, беллетристике.

Переписка Н. К. с В. В. Стасовым в последний год обучения в Академии художеств и сразу после её окончания свидетельствует о большой любознательности Н. К., его готовности без конца черпать знания, которые ему может предлагать маститый критик и исследователь, а, вместе с тем, о наличии собственных взглядов и опять-таки острейшая реакция на неблагожелательные отзывы. Так, отрицательный отзыв и солидарность Стасова с мнением Репина о картине Н. К. 'Сходятся старцы' послужили причиной столь резкого, да ещё посланного специальным посыльным, письма Н. К., что если бы не сдержанность Стасова в этом конфликте, то он мог бы обернуться полным разрывом.

Дневниковые записи после окончания Академии художеств подтверждают, что внешне собранный и умеющий владеть собой, молодой Н. К. остро, подчас даже болезненно, переживал все события в художественном мире, хотя бы в самой малой мере касавшиеся его. Работа в Обществе Поощрения художеств, столкновения с противниками из лагеря 'Мира Искусства', разногласия по некоторым проблемам со Стасовым и его соратниками, полемические выступления в прессе - всё это до крайности нервировало Н. К., побуждало к резко отрицательным отзывам о людях, которые какими-то своими действиями пересекали ему дорогу, мешали осуществлению его намерений. Но, кроме всего прочего, это указывает и на чуткость Н. К., на отсутствие в нём равнодушия к людям и событиям.

Архивные материалы, ранние публикации, высказывания современников имеют много доказательств тому, что в молодости Н. К. ещё не обладал той житейской мудростью, той глубиной самопознания и понимания людей, тем умением широчайшего сотрудничества с ними, которыми он отличался в зрелые годы.

Напряжённое, насыщенное противоречиями, готовое к небывалым кармическим взрывам, время готовило к битвам и обогащало опыт Н.К. со всей суровостью, присущей этому времени и его людям. Путь к Подвигу был столь же сложен и труден, как и сам Подвиг. И в этом заключалось величие Жертвы, добровольное испитие яда. Именно им, а не напитком Амриты, наполнена Чаша Служения, от времени Будды до наших дней.

Возможно, что со временем будут открыты и обнародованы подробные материалы о детстве и молодости Е. И. В очерках Н. К. 'Лада' и 'Сорок лет' затрагиваются более поздние периоды. В очерке 'Великий облик' есть очень краткое упоминание о детских годах: 'От малых лет девочка тайком уносит к себе тяжёлое, огромное издание. Склонясь под тяжестью непомерной ноши, она украдкою от больших уносит к себе сокровище, чтобы смотреть картины и, научась самоучкою,- уже читать. Из тех же отцовских шкафов, не по времени рано уносятся философские сочинения, и среди шумного, казалось бы, развлекающего обихода самосоздаётся глубокое, словно бы давно уже, законченное миросозерцание. Правда, справедливость, постоянный поиск истины и любовь к творящему труду - преображают всю жизнь вокруг молодого, сильного духа'. ('Нерушимое, стр. 151)

Если сам Н. К. не считал нужным оповещать до времени о подробностях жизни Е. И., то, понятно, с какой осторожностью и душевным трепетом должны к этому вопросу подходить мы. Несказуемое было сущностью Е. И., и 3. Г. Фосдик в своём докладе 'Великая Жизнь', прочитанном 10 октября 1963 года в секции 'Агни Йога' (Нью-Йорк), точно отметила: 'Человеческому уму трудно вместить факт, что 'Носитель Истины и Закона"" должен одновременно пребывать на двух планах: высшем и земном, упорно стараясь сгармонизировать столь противоположные условия'.

Тем не менее, опираясь на документы, которые хранятся в общедоступных и частных архивах, и могут быть использованы врагами Света в своих неблаговидных целях (а такие попытки уже имели место), мы обязаны проследить некоторые обстоятельства жизни Е. И. и Н. К., касающиеся того 'сосредоточения земного', которое предшествует тонкому и огненному.
В своей Великой Жертве Е. И. не уклонилась от закономерной последовательности и явила пример доблестной победы теми обычными средствами, которыми наделён каждый из нас. Жалуясь на свои трудности и ограниченные возможности, мы подчас не прочь употребить по отношению к Н. К. и Е. И. 'самооправдательную' формулу: 'Легко Владыкам'. Эту трижды лживую формулу Е. И. и Н. К. опровергли тем, что свои жизненные пути они начали прокладывать в общих для всех условиях и доступными всем методами.

Одним из наиболее интересных свидетельств о молодости Е. И. и её встрече с Н. К. являются сейчас воспоминания Наталии Владимировны Шишкиной, записанные ею в Караганде, в Доме инвалидов и, датированные 1953 годом. Они значительны во многих отношениях и потому приведём их текст полностью:

'Елена Ивановна, урождённая Шапошникова по отцу и правнучка великого полководца, героя 1812 года Михаила Илларионовича Кутузова - по матери своей. Мать Елены Ивановны - Екатерина Васильевна Голенищева-Кутузова.

Е.И. рано лишилась отца, была единственной дочерью у родителей и жила с матерью вдвоём. Они обе очень любили друг друга, и мать её, очень добродушная, милая старушка, сохранившая свою былую красоту, не могла налюбоваться на свою 'Ляличку', как её тогда все и называли. Да и не только мать восторгалась ею. Все, кто не встречал Е. И., не могли равнодушно пройти, чтобы не обратить внимание на её выдающуюся наружность. Высокого роста, стройная, очень пропорционально сложенная. Полная изящества, женственности, грации и какого-то внутреннего обаяния всего её облика, она невольно притягивала к себе все взоры. У неё были роскошные светло-каштановые, с золотым отливом волосы и пышная причёска, высокая по моде того времени, прелестный небольшой ротик, жемчужные зубы и ямочки на щеках; когда она улыбалась, а улыбалась она часто, всё лицо её освещалось теплом и лаской. Но что было самое притягательное в её лице,- это её глаза, тёмнокарие, почти чёрные, миндалевидные, продолговатые; как бывают у испанок, но с другим выражением. Это были лучезарные очи с длинными ресницами, как опахала, и необычайно мягким, тёплым, излучающим какое-то сияние, взглядом.

Глаза её иногда щурились, как-будто грелись на солнце, и мягкое, тёплое, ласковое выражение их озаряло и её саму, и всех окружающих, кто в данный момент смотрел на неё. У неё был очень мелодичный и нежный голос и всегда очень ласковое обращение, любила она называть уменьшительными именами близких ей людей. Нос у неё не был правильной формы, удлинённого фасона, но он гармонировал со всеми чертами её лица.

В ней было какое-то очарование, шарм, и необычайная женственность всего её облика. Любила наряды, всегда по последней моде одетая, очень элегантная; носила серьги, ожерелья и вообще драгоценные украшения. В ней было сильно развито чувство красоты, которую она всюду проявляла как своим внешним обликом, так и своим внутренним содержанием. Жили они с матерью в тогдашнем Петербурге, и вела она очень светский образ жизни, но всегда имела вид наблюдающей жизнь, ищущей чего-то другого, более вдохновенного, более глубокого содержания; у неё были какие-то искания, и пустая, светская шумная жизнь её не вполне удовлетворяла.

Тут надо сказать несколько слов о её родне, семье её тётки, родной сестры её матери, Евдокии Васильевны, урождённой тоже Голенищевой-Кутузовой. Евд. Вас. обладала необычайно красивым колоратурным сопрано и пела с огромным успехом в опере Мариинского театра в Петербурге. В неё влюбился богатый князь Митус(ов), заплатил театру громадную неустойку, она ушла со сцены и вышла за него замуж. Но это был человек с тяжёлым характером. Они развелись, и Евд. Вас. вышла замуж за князя Путятина, который нуждался в матери своим двум сыновьям. От этого брака у них были две дочери. Искусство музыки и пения царило в их доме, пели и дочери и она сама. Дом их напоминал дом Ростовых в 'Войне и мире'. Вот та обстановка, в которой Е. И. проводила свою молодость. У кн. Путятина был свой особняк в Петербурге и именье в Новгородской губернии. Они вели великосветский образ жизни. У них бывали блестящие балы, и, конечно, на этих балах всегда бывала Е. И., всегда в красивом бальном туалете,- она мало танцевала, больше сидела где-нибудь в конце зала, окружённая толпой поклонников. У неё было много завистниц её успехам в обществе, много предложений выходить замуж. Один очень блестящий молодой человек, бывший лицеист, единственный сын у родителей, миллионер, ему принадлежало Общество Пароходства на Волге 'Самолёт'. Он был без памяти влюблён в Е. И., делал ей предложения, но и он получил отказ. Все окружающие её и, её родные, не могли этого понять: как отказать такому жениху, о котором так мечтали все петербургские красавицы.

Но она говорила, что она поставила себе задачей в жизни выйти замуж за человека - знаменитого служителя искусства, будь то музыкант, певец, художник, живописец или скульптор, но непременно человек с высшим дарованием и талантом. И вот её желание исполнилось. Лето её мать и она всегда проводили в имении кн. Путятина, у её тётки, станция Бологое, Новгородской губернии, на берегу прекрасного озера, в 22 км в окружности. Сам кн. Путятин был археолог, член, а может быть, и председатель 'Общества археологов' в Петербурге. Новгородская губерния богата раскопками очень древних наслоений ископаемых. К нему часто наезжали другие археологи. Однажды вся семья Путятиных отправилась в свою деревенскую баньку, построенную тут же на краю парка, на берегу озера. Е. И. первая вернулась и, проходя через переднюю, увидела в углу сидящего человека; она машинально взглянула на него и прошла мимо, приняв его за охотника или за одного из служащих кн. Путятина. Сам Путятин был в это время в отъезде, тоже по делам раскопок, уехал туда на несколько дней. Она не очень большое внимание уделила сидящему, ожидающему человеку, но этот скромно сидящий человек, с огромным удивлением перед её красотой, поглядел на неё. Она шла с распущенными после мытья волосами, которые как длинная пелерина, окутывали до низу её стан. Вернувшись из бани, вся семья села за стол в столовой ужинать, и тут только Е. И. вспомнила, что в передней 'сидит какой-то человек, приехавший, должно быть, по делу к дяде'. Спохватившись, пошли к нему, пригласили его к столу. Это был невзрачно одетый, в охотничьих высоких сапогах, куртке и фуражке, человек, очень скромно назвавший свою фамилию - Рерих.

Из разговора выяснилось, что он и есть знаменитый уж в то время художник Рерих, чьи картины уже были в Третьяковской галерее в Москве и на выставках картин Петербурга, и что приехал он к старому князю-археологу по делам археологических раскопок, производимых в этой местности. Старик - князь задержался в Пути, и несколько дней прогостил Рерих в их усадьбе в ожидании приезда князя.

И вот за эти несколько дней решилась вся судьба Е. И. Вот тот человек, которого так долго ожидала её душа! Вот оно, то вдохновенье, которого она так давно - искала! Любовь взаимная решила всё! Рерих уехал счастливым женихом, а она сияла от счастья. По приезде осенью в Петербург, когда все съехались, состоялась их свадьба в церкви при Академии художеств, на Васильевском острове. Е. И. сама приезжала приглашать гостей к себе на свадьбу. Поселились молодые в здании 'Поощрения искусств' на Большой Морской, где Рерих имел казённую квартиру. От этого брака было у них два сына: Светик и Юрик, как она, нежная мать, называла их.

Как-то летом, спустя много времени, Рерихи наняли в красивой усадьбе Новгородской губ. дом на лето, за отсутствием хозяев. Катаясь, мы заехали к ним. Е. И., очень милая и любезная хозяйка, после чая вынесла на террасу две картины, из них одна - 'Ноев ковчег', другая - 'Иов три дня во чреве кита'-в тёмных библейских красках и тонах, та и другая. Н. К. картины рисовал, а комментарии к ним писала Е. И., длинные пояснения, прилагаемые к каждой картине, их символическое значение и толкование. Написаны они были на длинных лентах бумаги, напоминавшей древние папирусы. Так вдохновляла Е. И. своего мужа, и так вдохновлял он её. В нём она нашла то, к чему стремилась.

С самого первого года замужества она проводила лето на раскопках Новгородской губернии, живя с ним в землянках, просто одетая, как того требовала их совместная работа, на удивление всех родных её, которые не понимали, как она могла мириться с такими, на раскопках (конечно, только летом), первобытными условиями жизни.

И так всю жизнь прошли они рука об руку, полную взаимного понимания и любви.
Вот где настоящий брак двух любящих сердец и душ!

Когда скончалась её мать, после трудной операции, все собрались туда на панихиду. Е. И., облачённая в траур, но не в креп, как обыкновенно, а в длинную шелковистую, как фата, ткань, и в ней она была очень женственна и хороша. Она во всём всегда, и в том, что касалось её внешности, соблюдала всегда красоту своей одежды. Такой она сохранилась в памяти, такой её все помнили. Позднее она писала своей подруге, другой двоюродной сестре Р., дочери третьей сестры - Людмилы Васильевны, рождённой также Голенищевой-Кутузовой. С этой двоюродной сестрой она была особенно близка и дружна. Эта её кузина не была так красива, как другие её родственницы, но была очень умна, талантливая поэтесса и переводчица новелл иностранной литературы, хорошо знавшая иностранные языки. Е. И. тоже их знала и много позднее встретила свою бывшую гувернантку французского языка, парижанку, и хотя эта француженка была очень мало образованная, тем не менее Е. И. очень радостно её приветствовала, на что указывает её простота обращения со всякого рода людьми.

В своих письмах к своей любимой сестре, уже из Индии, она писала, что вся предаётся изучению новых откровений, которые так долго искала её душа. И что она уже никогда не покинет той страны и останется там навсегда, лучезарная, светлая и счастливая своими духовными высшими достижениями.
Вот всё, что подсказала память о давно прошедших летах'.

Эти воспоминания человека, очевидно, близко знавшего сестёр Голенищевых-Кутузовых, получили у нас распространение и частично использованы в некоторых трудах о Н. К. Более чем полувековой промежуток между событиями и записью вызвал неизбежные в таких случаях неточности. Вместе с тем запись очень ценна как наличием мало известного фактического материала, так и указаниями на возможные новые каналы его поисков.

Н. К. в очерке 'Мусоргский' упоминает о четырёх сёстрах Голенищевых-Кутузовых, которых М. П. Мусоргский, часто бывший в их доме, прозвал: 'Додонский, Катонский, Людонский, Стасонский'. Это: Евдокия Васильевна - по первому мужу Митусова и по второму Путятина, Екатерина Васильевна Шапошникова - мать Е. И., Людмила Васильевна Рыжова и Анастасия Васильевна Шаховская.

Сын Евдокии Васильевны от первого брака-Степан Степанович Митусов (1878- 1942) -музыковед - был очень близок Е. И. и Н. К. не только по родственным связям, но и по своему Восточному философскому мировоззрению. Поэтому к нему мы в дальнейшем ещё вернёмся. Две дочери Митусова - Людмила Степановна и Татьяна Степановна - проживают до нашего времени в Ленинграде. У них сохранились некоторые фамильные фотографии, картины, книги, переписка и другие предметы, имеющие прямое отношение к Е. И. и Н. К. Людмила Степановна и Татьяна Степановна помнят о детских годах Ю. Н. и С. Н. Ю. Н. по-родственному тепло принимал сестёр Митусовых у себя в Москве и посещал их, наезжая в Ленинград, также как и С. Н. много встречался с ними, когда в 1960 году был у нас с выставкой своих картин.

Всё, связанное с жизнью Екатерины Васильевны, перешло к Е. И. то есть в семейный архив Н. К.

С Анастасией Васильевной и её мужем Я. М. Шаховским Е. И. и Н. К. потеряли связь после 1917 года. Очевидно ранее между их семьями существовали близкие отношения, так как в письме ко мне от 19 июля 1938 года Н. К. сообщил: 'Н. Ф. Роот прислал мне номер журнала 'Сельское хозяйство' со своей статьёй. Среди сотрудников этого журнала упоминается Я. М. Шаховской, бывший директором сельскохозяйственной школы в Пскове, и где он сейчас? Постоянно приходится встречать друзей и родственников в совершенно неожиданных местах'.

Я съездил в Печёры (ныне Псковской области), где жил и работал агроном Я. М. Шаховской, познакомился с ним и его семьей. Шаховские поделились со мной воспоминаниями о Рерихах, материалов же архивного значения у них уже тогда не было. Я описал подробности беседы Н. К. и в своём письме от 19.10.1938 г. он ответил: 'Мы были рады, что Вы встретились с Яковом Шаховским. В одном он ошибся - к военному делу тяготел всегда Юрий, а не Святослав'. Следует считать, что по этой ветви никаких новых сведений теперь уже не найти.

Остаётся ещё Людмила Васильевна Рыжова, у которой, судя по воспоминаниям Н. В. Шишкиной, была дочь литератор и переводчик, и Е. И. с нею переписывалась уже из Индии. Этот потенциальный источник получения неизвестной информации не использован и заслуживает внимания будущих исследователей.

Ввиду того, что воспоминания Н. В. Шишкиной могут в дальнейшем заинтересовать авторов книг и статей о Н. К. и Е. И., к ним необходимо сделать несколько замечаний:

1. Е. И. не отличалась высоким ростом и 'небольшим ротиком'. Фотографии и портреты Серова и С. Н. указывают на средний рост, даже при высокой причёске, и скорее удлинённую форму тонких губ. В остальном описание внешности с фотографиями и портретами не расходится.

2. В Новгородской губернии Е. И. и Н. К. проводили лето 1903 года (в Окуловке, где родился Ю. Н.) и часть лета 1909 года (в Бологом). В 1904, 1905 и 1908 гг. Е. И. и Н. К. жили в усадьбе 'Берёзка', быв. Тверской, а не Новгородской губ. Рисунков или картин 'на длинных листах бумаги', о которых пишет Н. В. Шишкина, мы не знаем по самым подробным спискам произведений Н. К., как за эти, так и предыдущие годы. Не известны также письменные комментарии Е. И. к картинам Н. К. Поэтому здесь мы имеем дело или с чем-то утерянным, или с ошибкой мемуариста, вызванной дальностью времени.

3. Ошибочны указания на то, что Н. К. уехал в 1899 году из Бологого уже женихом Е. И. и осенью этого же года они повенчались в Петербурге.
Бракосочетание состоялось двумя годами позже (28 октября 1901 г.) после возвращения Н. К. из Франции. Также не соответствует действительности то, что Н. К. и Е. И. после свадьбы поселились на Большой Морской. На эту квартиру они переехали в 1906 году, после назначения Н. К. директором Школы Общества Поощрения художеств. Сам Н. К. упоминает, что ещё в 1905 году они жили в доме Кенига, на Пятой линии Васильевского острова (см. очерк 'Блок и Врубель'). К этому же времени относится и упоминание Н. К. о своей мастерской на Поварском переулке.

Подобные 'мелочи' и 'неточности', проникая в публикации, подчас приводят к ошибочным выводам уже не малого значения. Поэтому их выявления и исправления необходимы.

В дневнике Н. К. имеются такие упоминания о Е. И:
'Вчерашний вечер не даёт покою. Кажется, хочется видеть, говорить, постоянно чувствовать' (06.12.1899);

'Кажется, что-то серьёзное выходит с Е. И.' (10.12.1899); 'Вчера 30-го сказал Е. И. всё, что было на душе... Странно, когда в первый раз принимаешь в расчёт не только себя, но и другого человека'. (31.12.1899)

Эти записи указывают на то, что после встречи в Бологом Н. К. и Е. И продолжили знакомство в Петербурге и только там встал вопрос о браке.

В это время перед Н. К. со всей остротой стояла проблема продолжения художественного образования за границей. Спешно нужно было решать и другие дела, по своему жизнеустройству, после получения диплома художника. Началась работа в журнале 'Искусство и художественная промышленность' и, помощником директора Музея Общества Поощрения художеств.

В рукописном отделе ГТГ в фонде Н. К. хранятся его письма к Е. И. из Петербурга, вероятно, в Бологое, куда могли выехать на лето Е. И. с матерью. В этих письмах Н. К. уже называет Е. И. своей невестой. Письмо шуточного характера, начинающееся словами: 'Милостивая Государыня Наидрожайшая невеста моя Елена Ивановна' (полностью приведено в книге Е. И. Поляковой), датировано 16 июля 1900 г. Похоже, что первоначально имелось решение сыграть свадьбу ещё в этом году и поехать за границу (предполагался не Париж, а Мюнхен, где была Академия художеств и известные частные школы). 26 августа 1900 года Н. К. писал Е. И.: '...Опять думал о нашем будущем заграничном житье и всё более восторгаюсь им. Мы на покое укрепим нашу технику, совместно проштудируем всю историю живописи и музыки, а также наиболее важные философии. (Прочти у Ницше 'вторая плясовая песнь - неправда ли прелесть - это в конце Заратустры. Какие у него глубокие символы!) И таким образом проработав год, мы вернёмся домой во всеоружии, более близкие к выполнению нашей задачи кружка. Для руководительства необходимы также факты, а их у нас пока мало...'.

Первые встречи, дальнейшее знакомство, пробуждение взаимного чувства - всё это у Н. К. и Е. И. протекало в плане 'сосредоточения земного', однако скорее 'всеохватывающего', чем 'всепоглощающего'. Не только о личном счастье, но и о большой творческой жизни думал Н. К., готовясь к женитьбе. Это видно из его дневников, где рядом с упоминаниями об Е. И. разбираются самые разнообразные вопросы художественной деятельности и взаимоотношений с окружающими людьми. Очень показательно и такое письмо к Е. И. от 28 июня 1900 г.: 'Ты пишешь, что мы самые обыденные люди; будем скромны и скажем, что и все люди обыкновенные: едят, пьют, болтают все на один манер. Но для наших успехов мы сами не должны считать себя заурядными людьми,- тогда пропадёт смелость и уверенность, а без этих качеств никакого города не возьмёшь.

В момент творчества, а творчество проявляется, как известно, во всём, до малейшего жеста и интонации включительно, всякий человек считает себя выше всех (это чувство вполне инстинктивно), считает всё своим и винить его за это (скверное) чувствование не приходится, ибо иначе не было бы и творческого порыва, а всякий творческий порыв, конечно, даёт больше счастья людям (вызывает ли он улыбку, смех, радость, сознание добра и зла пр.), чем любая рассчитанная методическая деятельность. Этот же творческий момент важен не только для воспринимающих результат его, но и для самого автора, который очищается духовно, на миг сбрасывая всю пыль и грязь, наложенную на человечество вековою, как её называют: культурою нашей, так изломавшею и унизившею наше основное человеческое достоинство и превратившею людей в какие-то чернильные бланки с ярлыками.

За эти моменты и ценится так высоко искусство! Стали бы люди так почитать его представителей, которые со стороны экономической являются язвами государства!

Но по счастью, мой обыденный человек, дух ещё царит над практикой, и до той поры и думать не смей о своей обыденности, а думай, сколько разнообразных счастливых чувствований можешь ты дать человечеству и среди общей радости создать и свою.

Особенно порадовало меня появление в Твоих письмах дум и размышлений, будем ими делиться, моя хорошая, добрая Лада'.

Что именно помешало Н. К. и Е. И. обвенчаться осенью 1900 года и вместе поехать за границу, как это было задумано? Вероятно, стечение многих обстоятельств, среди которых были болезнь и смерть отца. Имущественное положение Константина Фёдоровича было далеко не столь блестящим, как это казалось со стороны, и после его кончины сразу же пришлось приступить к различным ликвидациям, чтобы получить средства на жизнь и дальнейшее образование детей.

Из опубликованных биографий Н. К. мы знаем о его отце сравнительно мало и, в основном, лишь о тех годах, когда он уже был известным в Петербурге нотариусом с обширным кругом знакомств среди учёных, художников, литераторов. Константин Фёдорович принадлежал к шведскому роду, поселившемуся на территории нынешней Латвийской ССР, невдалеке от Балтийского побережья, где-то около города или в самом городе Айзпуте (б. Газенпот). В прошлом это был небольшой уездный городок в Курляндии со старинным замком, построенным в 1263 году Тевтонским орденом. Эта часть Курляндии была местом частых войн и, до того как перешла к России, находилась в подчинении и Литвы, и Швеции, и Дании, и Польши.

Представители фамилии Рерихов занимали видные военные посты в России, начиная с царствования Петра I. Братья деда Н. К. служили в привилегированном Кавалергардском полку и участвовали в Отечественной войне 1812 года. Дед Н. К. пошёл по гражданской службе, долго жил в Риге и занимал значительный по тому времени пост губернского секретаря. Как младший в семье (ему было 12 лет, когда его братья сражались под Бородином), он не владел наследственной недвижимостью. Известно, что один из его сыновей - Александр Фёдорович жил в Архангельске. Его дочь - Мария Александровна была замужем за известным ботаником, членом-корреспондентом АН проф. Н. И. Кузнецовым (1864-1932). С 1895 по 1918 гг. Н. И. Кузнецов числился в профессуре Деритского (Тартуского) университета, а с 1922 по 1932 гг. был заведующим отделом ботаники Главного ботанического сада Института ботаники АН СССР. Дочь Н. И. Кузнецова - Елена Николаевна Советова (её муж - внук А. В. Советова, агробиолога, хорошего знакомого Константина Фёдоровича) - научный сотрудник Государственного исторического музея в Москве.

У Е. Н. Советовой сохранились семейные фотографии Александра Фёдоровича Рериха, но документальных подтверждений общения между собой двух братьев нет. Между тем они, конечно, сносились друг с другом, так как их отец, доживший до 104 лет, в последние годы жил с К. Ф. Рерихом в Петербурге. Н. К. хорошо его помнил и описал в очерке 'Дедушка' (Книга первая, М. 1914, стр. 262). В очерке упоминается о книгах, картинах, старинной мебели в кабинете деда и о масонских знаках, которые разрешалось детям смотреть, но никак не одевать. Более чем вероятно, что дед и его старшие братья входили в масонские ложи. Они имели тогда большое распространение и, даже Кавалергардский полк, в котором служили братья деда Н. К., был специально сформирован Павлом Первым для гвардии великого магистра ордена св. Иоанна Иерусалимского, так что в начале XIX века в этом, полку особенно сильно насаждались масонские традиции. В связи с этим следует отметить, что по отцовской линии до И. К. дошли рассказы, книги и различные предметы, пробуждавшие с детских лет его интерес к Востоку и 'тайноведению'.

Отец Н. К. родился 1 июля (старый стиль) 1837 года в Газенпоте, учился в Петербурге в Технологическом институте, но не окончил его и был утверждён нотариусом в Петербурге 30 ноября 1867 г.

Бракосочетание Константина Фёдоровича с Марией Васильевной Калашниковой состоялось 16 октября 1860 года, то есть ещё до определения К. Ф. нотариусом. Венчали их в Троицком соборе г. Острова, по месту жительства невесты. Во всех документах, в том числе и свидетельствах о рождении детей отмечалось, что Константин Фёдорович лютеранского вероисповедания, а его жена и дети - православного. Похоронен К. Ф. Рерих в Петербурге на Лютеранском кладбище, и его могила сравнительно хорошо сохранилась до наших дней.

Старшая сестра Н. К.- Лидия- (в замужестве Озерова) родилась в 1867 г., младшие братья - Владимир в 1882 и Борис в 1885 г., так что в год смерти Константина Фёдоровича младшему из его детей было всего 15 лет.

Во избежание уже имевших место ошибок, следует сказать, что 'Извары' не были родовым поместьем Рерихов. Имение было приобрётенным, причём на имя жены Константина Федоровича - Марии Васильевны. За нею же значился деревянный особняк ? 15, по 16-ой линии Васильевского острова.
Он давно уже снесён, но его ещё помнит С. Н.: 'Я хорошо помню дом-особняк бабушки Марии Васильевны, но не помню линии. Был обширный сад, через ограду виднелось большое здание какого-то училища. Дом был одноэтажный, поместительный. В столовой на стене висели чучела птиц, приготовленные Н. К. - трофеи его охот. Тоже несколько ранних его работ, какой-то воин, перевязывающий руку и др.
 
  
 

Н.К. Рерих. Пскович. 1894 г.

Ещё жила охотничья собака Н. К.- Изварка - пойнтер белый с чёрными пятнами. Ей было много лет. Этот дом был позже продан, и бабушка приобрела квартиру, тоже на Васильевском острове в новом доме. Жила она с Борисом Константиновичем. Помню телефон - 534-67'. (Из письма ко мне от 10.11.1969).

Судя по воспоминаниям и документам самого Н. К., его детство прошло в доме ? 25, по Университетской набережной, где помещалась нотариальная контора и квартира К. Ф. Возможно, что в свой особняк Мария Васильевна переселилась с детьми после смерти мужа, однако он числился её собственностью ещё при жизни его и упоминается в 'формулярном списке нотариуса г. С.-Петербурга, округа С.-Петербургского Окружного Суда - Константина Фёдоровича Рериха'.

Имение 'Извары' было приобретено с запутанными судебными тяжбами о каких-то спорных участках. Управляющие попадались К. Ф. не особенно радивые: мелиоративную систему запустили, племенной скот разбазарили.
Большие средства вложил Константин Фёдорович в построенную в 'Изварах' сельскохозяйственную школу, которую вскоре пришлось закрыть. Верных доходов от имения ждать не приходилось и поэтому с ним расстались ещё во время болезни Константина Фёдоровича, или сразу после его смерти. Во всяком случае, имеется свидетельство, что последний раз в 'Изварах' Н. К. был летом 1898 г.

Поскольку Н. К., имевший юридическое образование и право на наследование нотариальной конторы отца, во владение этой конторы вступить не пожелал, пришлось заняться и её ликвидацией. Так что траур по отцу и хлопоты, лёгшие на плечи Марии Васильевны, могли оказаться веской причиной для отсрочки бракосочетания Н. К. и Е. И. Однако свою поездку за границу, связанную с необходимостью продолжить художественное образование, Н. К., откладывать уже не мог, и осенью 1900 года один поехал во Францию.

Письма Н. К. к Е. И. заслуживают того, чтобы привести из них несколько отрывков. В них отразилась и тоска в разлуке с любимым человеком, и тревога за него, и страхи за дальнейшую общую судьбу при долгих молчаниях Е. И., и живой обмен с нею мыслями, идеями, планами на будущее. Вот отрывок из одного письма без даты (на письме значится 'среда - четверг'): '...Если Ты временно думаешь заслонить недостижимую жизнь другою жизнью, то помни, что не следует за неимением скамейки садиться в помойную яму. Миленькая, не погуби способностей своих, ведь чутьё развивается в нас до известного времени, а потом оно грубеет; дорогая, не пропускай этого времени - оно так недолго, оно пролетит так быстро, и если за это время в Тебе не вырастет чего-либо крепкого и здорового, то тогда останется один хмельной перегар и горечь ничем не поправимая. Дальше от больших компаний! Глубже в себя! Если хочешь сделать что-либо достойное.
Быть художником, вести за собой публику, чувствовать, что каждой нотой своей можешь дать смех или слёзы - это ли не удовлетворение.

...Что же касается до прописных сентенций твоих родных и знакомых, то они меня мало трогают, ибо цыплят по осени считают; а я отнюдь не считаю, что моя осень наступила, или даже приближалась. Лишь бы я сам знал, что я делаю, а там хоть бы не только тряпкой, а даже много хуже прозывали - это до меня не касается.

...Какая у нас русских скверная манера ни во что не ставить человеческую личность и раскусывать её, словно она орех. Ведь послушаешь людские речи, так выйдет - надевай камень на шею и умирай - ан нет, не умрём, а будем сражаться!

Вчера был со мной курьёзный случай. Сочинил я эскиз 'Мёртвый царь" - когда скифы возят перед похоронами тело царя по городам его. Вечером же был у знакомых и втянули меня в столоверчение, в которое, как я, помнишь, говорил Тебе, вовсе не верю. Можешь представить себе моё изумление, когда стол на мой вопрос 'который из моих сюжетов лучший?" выстукивает: 'Скифы мёртвого человека хоронят". Никто из присутствующих не мог знать этого сюжета, ибо я сочинил его в тот же день и никому ещё не рассказывал. Вот-то чудеса! А всё-таки в стол ещё не верю, надо ещё как-нибудь испытать. Сегодня начал работу. Начал картину из свайных построек.

Зачем Ладушка, я не увёз Тебя с собою из Питера...?
Рискни приехать...
И больше твой Майчик никогда не будет трусом.
Какая у нас работа-то будет! Спорая да скорая'.

Ещё письмо без даты (на письме значится 'вторник'), написанное как бы на грани отчаяния:

'...знай, Ладушка, если Ты свернёшь в сторону, если Ты обманешь меня, то на хорошей дороге мне места не будет. Тебя я люблю как человека, как личность, и если я почувствую, что такая любовь невозможна, то не знаю, где та граница скверного, до которой дойду я. Ты держишь меня в руках и Ты, только Ты приказываешь быть мне идеальным эгоистом, или эгоистом самым скверным - Твоя воля!

Нигде не бываю, кроме русского семейства Лоосских, где слушаю каждый раз пение.'

И вот объяснение чувствам, вызвавшим такое, совсем не свойственное по своему характеру для Н. К. письмо:
'29.12.1900.
Дорогая моя Ладушка!
Сейчас получил твоё письмо. Странно, почему Ты говоришь только о грубости, а не можешь представить себе ничего другого, т. е. того, как было на самом деле. Отчего Ты ни на минуту не задавалась мыслью, что верно с человеком что-либо происходит, если он так пишет. А происходило со мной следующее: уже порядочное время как я нездоров: болит бок, нервный кашель и общий упадок, и попробуй себе представить, как на меня могли действовать Твои лаконические записки с извещением о радости от выслушивания объяснений в любви. Если только Ты в состоянии представить, какое впечатление может производить на человека, почти выброшенного за общественный борт, сомневающегося, такое известие, то не удивишься такому письму моему. Ведь три месяца жду я хоть доброй строчки от Тебя, а Тебе за балами всё некогда! Хоть бы строчку сердечную! Хоть бы слово!

Я замечаю, что всё моё - и здоровье, и дела, и мысли - Тебя нисколько не интересуют... Смилуйся, Ладушка...'

Как и должно, приходят новые письма от Е. И., и на них следует ответ Н. К.: 'Милая и хорошая Ладушка. Конечно, Ты представляешь себе моё ликование при первом намёке Твоём о любви, ещё бы: Ладушка меня любит! Значит, я не ошибся в человеке!.. Как я горжусь, что Ты подала мне руку, именно, на этом слове ('Бороться')! Это на всю жизнь не забудется'. (Все выписки из писем фонда ГТГ, ф. 44)

Цитируя несколько интимные отрывки из переписки Н. К. и Е. И., незачем опасаться смущения слабых духом- 'доброжелателей', полагающих, что лучшей тактикой в таких случаях является абсолютное молчание. Но кроме того, что 'на каждый роток не накинешь платок', 'страусовая тактика' замалчивания обкрадывает нас самих. Она исключает серьёзное обсуждение и изучение ценнейшего опыта гармоничного совмещения 'земных' и 'надземных' планов, который явлен нам в жизни Н. К. и Е. И. Каждый день их жизни - в высшей степени поучителен.
Их 'сосредоточение земное', предшествовавшее 'сосредоточению тонкому и огненному' - это ступень, которую рано или поздно следует пройти каждому, и с чьей же, как не их помощью?

Вот почему тщательный анализ доступных нам сторон биографии Н. К. и Е. И. столь важен. Безусловно, что такой анализ не даст результатов, или будет даже вредоносным, если мы хоть на миг упустим из виду, что в 'знаменателе' у нас уже имеются все показатели о приобщении Н. К. и Е. И. к 'сосредоточению огненному'. Эти показатели - единственно правильный критерий при оценках событий первого периода жизни Н. К. и Е. И. Вместе с тем ошибочно забывать и то, что у них самих этого критерия в руках тогда ещё не было.

Придёт время и многое, сложенное в архивах, будет обнародовано. Тогда каждая строчка Н. К. и Е. И., которая вызывает сегодня смутные догадки или недоумения, примет углублённую достоверность. Но вряд ли это может служить поводом к пассивному ожиданию лучших для 'откровений' времён.
В жизни Н. К. и Е. И. таких периодов пассивного ожидания не было, и возможно, именно, благодаря этому они столь безупречно подготовили почву для восприятия и передачи современникам воистину Величайших Откровений, не нарушая заповеди: 'руками человеческими'. Вспомним слова Учения: '...Пора поднять народы мечом или молнией, лишь бы пробудить вопль духа... Если бы вы видели клише первых творений, вы бы ужаснулись. Главное затруднение, ибо на материю можно воздействовать через материю. Люди, как попугаи, твердят замечательную формулу - 'Смертию смерть поправ",- но о значении её не думают'. ('Листы Сада Мории, кн. 2, ч. 2, IV, 21.)

Конечно, Н. К. и Е. И. не нуждались для пробуждения своего духа в 'мече и молнии', однако различие между степенями развития их духа и уровнем массового сознания эпохи поставило их лицом с прототипами 'клише первых творений'. Оставаясь верными формуле 'смертию смерть поправ', Н. К. и Е. И. преодолевали пропасть разрыва между низшим материальным миром и миром духовным, к высшим сферам которого принадлежали, исключительно по законам воздействия материи через материю. Этот закон соблюдался ими на всех этапах их жизненного пути и особенно давал о себе знать в раннем периоде, когда поначалу их дух лишь смутно ощущал себя, затем, приспосабливаясь к существующим на земле условиям, стал прорываться в Высшие Сферы, устанавливая связь между мирами.
Сообразно характеру Поручения, отрабатывались особенности такой связи, создавались соединяющие мосты между разными состояниями материи. Те устои этих мостов, которые опирались на земные берега, столь отличались от устоев мира духовного, что трудно представить, как они несли одно и то же перекрытие! Тем не менее, это было, именно, так. Поэтому дневники, переписка, воспоминания разных лиц раскрывают нам не только бытовые или личные стороны жизни Н. К. и Е. П., но дают картину созидания тех земных устоев, без которых не на что опереться мосту, перебрасываемому из мира материального в мир тонкий, именно, это представляет и для нас, и для будущего величайшее значение. Изучая архивные материалы в таком понимании, мы уже сегодня вправе выводить конкретные заключения. По периоду от первой встречи Н. К. и Е. И. до их супружества, они, примерно, сведутся к следующему:

1. Встреча, безусловно, была кармически предуготовленной: 'Устам времён Я заповедал привести вас на путь Мой'.

К моменту встречи и Н. К. и Е. И. раздельно, преодолевая несовершенства окружающей среды и, используя её преимущества, подготовляли себя к Служению, об истинной сути которого сами ещё не догадывались. Тем не менее, именно, эта подготовка способствовала росту тех личных достоинств, которые, в дополнение к кармическому магниту, сделали их привлекательными друг для друга и вызвали сильнейшее взаимное влечение. Карма подвела Н. К. к встрече с Е. И. не раньше, чем он стал уже признанным художником, обрёл твёрдость жизненных основ и известную независимость. То же можно сказать и о Е. И.

Любовь к живописи, философии, серьёзные занятия музыкой - всё это было уже налицо и жаждало дальнейшего развития. Так что при первой же встрече Н. К. с Е. И. у них со всей ясностью определилась общность жизненных интересов и идеалов.

Однако 'память ушедшего свитка' (то есть знание прошлых воплощений и кармических связей), как и 'открытие книг' (то есть знание Поручения и очередных задач эволюции), пришли много позднее. После пройденного в одиночку этапа 'сосредоточения земного' Н. К. и Е. И. предстояло ещё повторить этот этап рука об руку, чтобы с удвоенной силой приступить к возведению земного оплота для 'Кубка Архангела' (то есть Учения Живой Этики).

Карма человечества уже назревала и готовилась к гигантским потрясениям и переменам планетарного значения. С. Н. с большой выразительностью передал в своём известном триптихе те Испытания, Искупление и Зарождение Новой Жизни, которые свершились в считанные годы нашего столетия. Всё это было не просто фоном жизненного пути Н. К. и Е. И., а полем их жизненного подвига, суровым испытанием их собственного умения 'воздействовать на материю через материю'. Всё это, конечно, должно являться и для нас неповторимым по своей наглядности уроком.

2. Следует отметить, с какой осторожностью, осваивая формулу 'руками человеческими', Н. К. относился ко всему 'сверхъестественному'. Среди русской интеллигенции конца XIX - начала XX вв. наблюдалось сильное увлечение оккультизмом и спиритизмом, с чем Н. К. столкнулся очень рано и, судя по письмам к Е. И., имел с нею на эту тему беседы. Не забудем, что Н. К. был уже знаком с произведениями Е. П. Блаватской и часто встречался с авторитетными для него лицами, принадлежность которых к различным оккультным группировкам несомненна. Тем не менее, соприкоснувшись с неопровержимым для себя фактом 'сверхъестественного' при сеансе со столиком, Н. К. не поддался очевидности необъяснимого для него факта, не принял его 'на веру'. Мы часто путаем понятия: 'вера', 'доверие' и 'доверчивость'. Н. К. с молодых лет привыкал различать их, и его переход от 'сосредоточения земного' к 'сосредоточению тонкому' не был слепым подражанием 'модных увлечений' окружающей среды и, главное, не сопровождался пренебрежением и отходом от 'сосредоточения земного'. То же самое было и у Е. И. Это хороший пример для всех тех, кто бросается сломя голову в 'потустороннее', не задаваясь трудом познать 'посюстороннее'. Отсутствие контактов между двумя планами Бытия много благодатнее, чем те контакты, которые искажаются самым обычным, не имеющим никакого оправдания, чисто 'земным' невежеством.

3. Как в студенческих дневниках Н. К., так и в его письмах к Е. И. довольно часто встречаются упоминания об эгоизме, даже некоторое прославление его и 'самолюбия'. Конечно, ни эгоистом, ни самолюбивым человеком Н. К. стать никогда не собирался. Ссылки на стимулирующую роль эгоизма в творчестве - это первые ощущения себя - самобытной и энергичной творческой личностью, начальная стадия осознания своего 'это', а вместе с тем и предчувствие Поручения, которое надлежит выполнить. Сама суть Поручения остаётся для Н. К. закрытой до тех пор, пока накопление знаний и опыта земного плана не дойдёт до той степени, которая позволит приступить ему к реализации духовных накоплений центра 'Чаши' уже в полном вооружении зрелого, созвучного эпохе интеллекта. Уравновешение духа и интеллекта - одна из важнейших проблем нашего века. Эту проблему для самого себя должен решить и решает Н. К.

Раскрытие 'интеллектуальной памяти' и развитие интеллектуальных способностей на материальном плане бытия требуют большей затраты времени, чем раскрытие духовных накоплений. К нужному сроку последнее происходит мгновенно в акте Озарения. И не исключено, что в зависимости от задач, обусловленных Поручением, Озарение отодвигается до полной интеллектуальной подготовки к восприятию передовых научных и философских представлений эпохи.

Однако предчувствие Поручения, Встреч и Озарения даёт о себе знать с раннего детского возраста. В процессе же интеллектуального развития такое предчувствие обычно трансформируется в ощущение своей 'избранности'. Пожалуй, этим можно объяснить и увлечение молодого Н. К. некоторыми идеями философии Ницше. Его мировоззрение в целом весьма противоречиво и в большинстве аспектов для Н. К. неприемлемо. Тем не менее о Ницше, как о потрясателе морали мещанского благополучия и певце сильной, восставшей против предрассудков личности, Н. К. всегда отзывался позитивно. Конечно, силу личности или, по его выражению, 'идеальный эгоизм', Н. К. даже в молодости понимал не по-ницшеански.

В годы ожесточённой борьбы за своё место в жизни, за своё положение в обществе и в художественном мире Н. К. написал стихотворение 'К ним' (датировано 06.11.1902). Приводим его:

Я выше вас, глупцы слепые!
Всегда в грязи ползёте вы,
На своды неба голубые
Поднять не смея головы.
И вечно жалуясь, страдая
Самими созданной тоской,
Со страхом гибель ожидая,
Вы все согнулись под сумой.
Я выше вас! Мечтам послушный,
Я видел небо, рай и ад -
И горе жизни равнодушной
И смерть меня не устрашат.
Я не копил сокровищ груду -
И этим горд! Вы не могли
Подняться с ними от земли,
А я без них парю повсюду!

(Рукописный отдел ГТГ)

В этом не публиковавшемся стихотворении, в корне отличном от позднейших не только по форме (рифма), но и по общему мировосприятию, наглядно предстают и характер 'идеального эгоизма' Н. К. и те его целеустремления, которые через испытания 'сосредоточения земного' вели его по славному пути Подвига.

4. Наконец, нельзя не остановиться и на более 'смущающих' местах в письмах Н. К. к Е. И., где он укоряет её в увлечении балами, сомневается в силе её привязанности к нему и к тем делам, которые ему дороги, и даже допускает возможность полного и окончательного разрыва между ними.

Теперь, когда мы знаем о Н. К. и Е. И. больше, чем в то время, когда они сами о себе могли догадываться, распутать такие 'узлы' не так уже и сложно, и поэтому может возникнуть вопрос - а следует ли вообще за это приниматься?

Думается, что всё-таки следует и даже очень следует. И не для того, чтобы 'доказывать' несостоятельность 'укоров' Н. К., невозможность разрыва между Призванными на путь Служения, или 'оправдывать' увлечения Е. И. и её продолжительные молчания на письма Н. К. Ни в 'доказательствах', ни в 'оправданиях' всё это абсолютно не нуждается, так как представляет собой обычные и естественные для всех воплощённых подробности. Они не были в силах ослабить взаимного влечения, заложенного кармическим магнитом и увести Е. И. от выполнения Поручения Владык. Однако все, что окружало Н. К. и Е. И. на земле, плескалось и било валами об эти неприступные утесы. Если они не дрогнули, то незачем и нам поддаваться смущению под напором обычного прибоя 'моря житейского'.

Но приходится считаться с тем, что 'море житейское' изобилует подводными камнями, совершенно безопасными для Н.К. и Е.И., но подчас губительными для нашего рядового сознания. Приводимые отрывки из писем Н. К. к Е.И. свидетельствуют о том, что он сразу же признал в Е.И. ту 'Ведущую', которая была уготована ему Судьбой. Признал безоговорочно ещё до того, как уяснил истинную суть этой Судьбы. Признал и... начал с того, что сам повёл Е. И. к истокам Знания. Кто же в таком случае был 'Ведущим' и кто 'ведомым'?

На уровне земного сознания этот вопрос рассматривается и большей частью решается в такой примерно последовательности:

1. 'Ведущей', несомненно, была Е. И., так как Учение ЖЭ принималось и записывалось преимущественно Ею. Она же прошла полный Опыт раскрытия огненных центров в земной обстановке под непосредственным Покровительством Учителя.

2. Поскольку Е. И. была в полном значении этого понятия 'Ведущей', то она обладала Знаниями, которых не могло быть у остальных трёх 'Стражей Кубка'.

3. Поскольку Знания Е. И. превосходили знания других, то она являлась и 'главной' в той миссии, которая была возложена на 'стражей'. Именно она и только она знала 'всё'.

4. Следовательно, только от 'главной' могли исходить безусловно правильные Указания, а отсюда и 'руководство к действию': имея перед собой 'большое' и 'малое' следует всё ставить на свои места и, при решении особо важных проблем обращаться непосредственно к 'большому', минуя меньшее.

К этому можно добавить, что степень важности того или иного, как правило, зависит от весьма произвольного выбора. Им оказывается обычно просто то, что больше всего тревожит в данную минуту.

Между тем, в Учении даётся такое правило: 'Если спросят - 'Кто больше - Христос или Будда?" - Отвечайте - 'Невозможно измерить дальние миры. Можем лишь восхищаться их сиянием"'. ('Листы Сада М.', кн. 2, ч. 3, IV, 8.)

Это правило можно сформулировать и в более 'практическом' предупреждении: Опасайтесь устанавливать градации 'большого' и 'малого' в Высших Сферах. Если вам но дотянуться ещё и до 'малого', то не надорвётесь ли в потугах завладеть 'наибольшим'?

Разумеется, что эти примеры не посягают на незыблемость понятий Иерархического Начала в Космическом строительстве и Его земном аспекте. О Иерархической Лестнице в Учении говорится достаточно много и ясно, но ведь не для того, чтобы в бессильных попытках перескакивания через Её ступени, ломать себе на такой 'подвижности' спинные хребты!
Если бы даже нам открыли существующую на принципах Космического Знания шкалу 'большего' и 'меньшего', то, во-первых, это ни на йоту не приблизило бы нас к 'наивысшему', а во-вторых, ничего, кроме растерянности, не внесло бы в ряды даже самых искренних и ревностных последователей Учения. Истинное Космическое Знание и Его Иерархические признаки не вмещаются в одномерность наших представлений о 'большом' и 'малом'. Даже в ограниченных земных масштабах Знание Владык проявляется в гораздо более сложном измерении 'независимости' или 'необходимости', когда 'большое' или 'малое' вступают в такое взаимодействие, в котором 'малое' подчас предрешает весь ход самых грандиозных событий.

Думается, что признав за Высшим право определять градацию ступеней Иерархической Лестницы сверху вниз, не следует делать этого самим в обратном направлении. Для нас имеет значение лишь ощущение и освоение ближайших ступеней, миновать которые никто не сможет. Космическое же Знание и необходимые Указания, пронизывая насквозь все истинные звенья Иерархии, приходят к нам в меру вместимости нашего сознания, а не в меру признанной нами 'Высшей Инстанции'. Именно, разногласия в Её определении приводили и к религиозным войнам и к губительному разъединению по формуле 'своя своих не познаша', и к калечению единичных сознаний, раздираемых внутренними противоречиями.

Какое отношение имеет эта сложная и многогранная проблема к первому периоду знакомства и переписки Н. К. с Е. И.? Самое непосредственное! На их примере мы видим то истинное сотрудничество, в котором 'большое' и 'малое' теряют обыденные одномерные представления о 'главном' и 'неглавном'. В силу окружающих условий Н. К., получивший систематическое образование 'мужского уровня', к моменту знакомства с Е. И., конечно, обладал и большими знаниями и большим опытом. Поэтому-то, признав в Е. И. 'Ведущую', он должен был 'вести' Её и сам. И в дальнейшем знании земного плана не распределялись между 'стражами' равномерно по всем областям науки и искусства. Каждый в чём-то был 'большим' и в чём-то 'меньшим'. Их сотрудничество - идеальный образец взаимодействия незаменимых, а не 'больших' и 'малых', в нашем понимании, Сил. Этой слаженной незаменимости в сотрудничестве нам нужно ещё учиться и учиться. И первые уроки полезно черпать в дневниках и переписке Н. К. с Е. И. Они научат нас зоркости и предупредят от поспешных решений приобщиться к 'Надземному', игнорируя 'земное'. За подобными решениями скрывается обычная безответственность, а не распознание Иерархических степеней и связанной с ними первоочерёдности личных и общечеловеческих задач.

* * *
Достижения и быстрое признание Н. К. в искусстве, в науке, на служебном поприще, в общественно-культурной жизни страны достаточно освещены биографами и останавливаться на них повторно нет надобности. Всё это можно отнести к сфере 'сосредоточения земного', которое протекало под прямым воздействием духовного плана бытия.

К чисто земной области принято относить проблему материального обеспечения, по существу сводящегося к заработку. Денежные средства далеко не всегда равнозначны затрачиваемому тем или иным человеком труду, да и для самого труда ещё не найдена абсолютно справедливая формула дифференциации его оплаты. Эта важнейшая социальная проблема в течение тысячелетий угнетает человечество и, как ни странно, многие люди 'духовного склада' причисляют её к разряду 'низкоматериальных', не имеющих ничего общего с духовными потребностями и духовным ростом человека.

Между тем жизнь неизменно ставит перед каждым из нас со всей остротой вопрос о материальном обеспечении, подчас в весьма сложном, завуалированном аспекте, и от правильного решения этой задачи всегда зависят не только материальные, но и духовные достижения людей.

Биографы Н. К. мало касались 'деликатной' денежной стороны его жизнн, полагая, что она не играла значительной роли в его творчестве и деятельности. К тому же постоянный спрос на картины Н. К. и высокие цены на них как бы сами по себе снимали вопрос о каких-то денежных заботах и, тем более, затруднениях. Считалось, что Н. К. был зажиточным, даже богатым человеком, чуть ли не миллионером уже в самом начале самостоятельной жизни. Лично мне на одном выступлении был задан, пожалуй, не столько провокационный, сколько абсурдный вопрос: 'Правда ли, что в связи с Октябрьской революцией у Рериха пропало на счетах в русских банках свыше миллиона рублей'?

Чтобы несколько осветить истинное положение этой стороны жизни Н. К. обратимся к документам. Разумеется, обеспеченность деньгами нельзя определять исключительно размером их поступлений. Она зависит также и от уровня неизбежных расходов для конкретно взятого образа жизни. Образ жизни семьи Н. К. исключал всякое расточительство, но тем не менее, требовал значительных сумм. Помимо средств на поддержание обычной 'респектабельности' людей его общественного положения, Н. К. всегда имел значительные расходы, связанные с путешествиями, пополнением библиотеки, приобретением картин старых мастеров, археологических экспонатов и предметов народного творчества для своих коллекций.

Основными источниками доходов И. К. являлись гонорары за картины, монументальные росписи, иллюстрации, литературные произведения и в первый период жизни должностное жалование. Ещё до женитьбы Н. К. определился на службу в Общество Поощрения художеств и после женитьбы продолжал работать там сначала в должности секретаря, а затем директора Художественной школы вплоть до 1917 года.

О том, хватало ли с избытком этих средств на покрытие всех расходов семьи Н. К., лучше всего свидетельствует переписка его с Е. И., в которой денежные вопросы затрагивались с полной откровенностью. Остановимся на одном примере: в 1906 году Н. К. едет в Италию. Е. И. с детьми следует за ним и останавливается в Швейцарии. Из Италии посылаются письма с подробными денежными отчётами: на что и сколько израсходовано, и сколько денег и для чего ещё остаётся. Тщательно взвешивая возможность приезда Е. И. в Италию, Н. К. пишет ей: 'Даже если не успеешь взять круговой билет - ничего, разница небольшая. А с деньгами не сокрушайся. Место есть, заказ есть, новые мотивы есть - чего же! А сколько готовых вещей! Ожидаю очень'. (Архив ГТГ, ф. 44/278)

Е. И. отвечает: '...меня же во Флоренции не жди. Не на что приехать - денег в обрез'. (Там же ф. 44/1206)

Кроме Италии Н. К. необходимо было также посетить и Париж, где Дягилев организовывал русское отделение на выставке 'Осеннего салона'. Из Парижа вновь следуют письма с упоминаниями о денежных затруднениях. Е. И. в свою очередь пишет из Петербурга, что В. Зарубин (делопроизводитель, впоследствии секретарь Общества Поощрения художеств) просил воспользоваться жалованием Н. К. за два месяца с последующей отдачей частями и добавляет: 'Хотелось бы ему помочь, но это совершенно невозможно. Вчера у нас было финансовое заседание и пришли к печальному результату - выяснилось, что заплатив все денежные расходы и сделав мне платье в 150 руб., денег у нас не хватит даже на прожитие до 15 августа. Нам самим необходимо будет выписать (в счёт жалованья Н. К,- П. Б.) рублей 800'. (Там же, ф. 44/1215)

Аналогичных подтверждений нехватки денежных средств достаточно много во все периоды жизни Н. К. Конечно, на безбедную жизнь денег всегда хватало, но большие расходы, связанные с предпринимаемой по личной инициативе научно-исследовательской работой, культурно-просветительской деятельностью, путешествиями, участием в международных научных и культурных акциях,- далеко не всегда могли покрываться личными доходами. Для успешного развития многих начинаний с большой затратой сил средства приходилось изыскивать на стороне, что создавало дополнительную ответственность и известную зависимость.

Однако какое отношение все это имело к духовной жизни Н. К., к той Великой Миссии, которую он нёс среди нас? Думается, что самое прямое и наиважнейшее. Недооценка всего, что связано с проблемой самообеспечения, гарантирующего создание нужных условий, всегда приводила к недоумениям, неправильным выводам, иллюзорным надеждам и неоправданным действиям. Чаще всего приходится сталкиваться примерно со следующими:

Недоумения: Почему Владыки Шамбалы материально не поддерживают те организации, деятельность которых направлена на общее благо? Почему Они не предоставляют достаточных денежных средств даже своим Посланникам и не освобождают их от повседневных мелких забот о 'хлебе насущном'?
Почему многие благие начинания Посланников не получали развития или терпели провал из-за финансовых затруднений?

Выводы: Владыки Шамбалы 'не хотят' вмешиваться в 'дела человеческие', блюдя чистоту своей кармы. Владыки Шамбалы бессильны в оказании денежной помощи. Владыки Шамбалы не осведомлены о тех, кто при обладании достаточными средствами были бы готовы полностью посвятить себя Их Делу.

Надежды: Сильное духовное устремление само по себе устранит все препятствия материального характера, поэтому последние подлежат самоустранению. Для проведения в жизнь Плана Владык будут посланы Доверенные, обладающие такой властью, которая подчинит себе и изменит в нужную сторону любые материальные условия.

Действия: Любые начинания без подготовки и проверки материальной базы. Диспропорция между созданной реальной возможностью и масштабами предпринятого дела. Отсрочки в ожидании самонакопления средств, которые позволили бы начать сразу с 'больших дел'.

В масштабах одной личности или отдельных группировок всё перечисленное обычно сводится к единому знаменателю: дайте (нам) больше средств, и я (мы) сделаем для Вас больше. Мы - готовы, дело только за Вами.

Несостоятельность подобной формулы доказывается всей жизнью Н. К. и, может быть, особенно наглядно и доступно его отношением денежным вопросам. Справедливо называя деньги 'расписками срама нашего времени' и отрицая какую бы то ни было их абсолютную значимость, Н. К. в то же время называл, что дельный денежный баланс он ценит выше восторженных заверений. И в том нет ни малейшего противоречия, ни малейшей уступки духу меркантильности. Между обычным денежным балансом и Космическим Законом Равновесия действительно существует прямая антология. В обоих случаях каждое несоответствие между образованием средств и их использованием указывает на напряжённость в состоянии дел и требует принятия экстренных мер для их исправления.

Конечно, Закон Космического Равновесия в сочетании с действием Космического Магнита нечто иное, чем принцип действия равноплечных коромысловых весов или отсчёта равномерных объёмов. В Великом Космическом строительстве гармоничное взаимодействие возможностей и их реализации протекает в последовательном созидании того и другого.
Возможность - это не подачка свыше, которую можно 'вымолить', а закономерное сочетание наличных средств, обеспечивающих закономерное же завершение предпринятых действий. И в этом свете положение Владык Шамбалы много сложнее и, по нашим человеческим понятиям, 'невыгоднее' положения простых смертных. Последние, благодаря Жертве Высшего низшему и слагаемым в силу этого кармическим следствиям, неизменно подводятся к, в какой-то мере, подготовленным, благоприятным возможностям, использование которых зависит только от самого человека, от его личных усилий. Владыки Шамбалы, связанные Космическими сроками эволюции, трудясь над созданием лучших возможностей для людей, имеют в компоненте 'наличных средств' столь неустойчивый элемент, как человечество в целом, со всеми его несовершенствами, личными и групповыми кармическими накоплениями, наконец, всегда свободной и большею частью совершенно неорганизованной волей.

Прибегая к несколько примитивной аллегории, можно сказать, что Владыки Шамбалы в обмен на чистую монету своей жертвенной Помощи постоянно получают изрядное количество фальшивой. Для того, чтобы в подобных обстоятельствах удерживать Землю от полного банкротства, требуется приложение неимоверных, скорее всего непостижимых нашему разумению Трудов.

Если Земля и человечество, в определённом аспекте, являются 'глиной в руках горшечника' (сказано: 'творимы и творчество уделом'), то по своему составу эта глина далека от идеала. И не случайно одним из первых напутствий Учителя своим Посланным было: 'Мука у середины не чиста, но купить новую нет денег'. ('Листы Сада Мл, кн. 1, 1922, апр. 6.)

Даже для неотложных действий на решающих этапах Плана Владык не хватает кармически подготовленных людей ('мука у середины не чиста') не говоря уже о массах, которые необходимо вовлечь в движения глобальных масштабов, вызывающих те эволюционно-революционные взрывы, без которых невозможно в корне менять структуру общественного устройства человечества.

Между действиями Архатов и 'магов' имеется существенная разница. 'Маги' и их последователи, налаживая связь с тонким миром, даже при лучших своих намерениях, пользуются сомнительным 'кредитом', то есть методами, за которые ни им самим, ни окружающим их людям не по средствам 'расплачиваться'. Архаты направляют ход событий и воздействуют на людей естественным путём и складывают здание будущего 'из обожжёных глин', а не из сырого месива, 'чудом' удерживающего своды на несколько мгновений. Обжиг же кирпичей, как известно, производится 'руками человеческими', в опаляющем земном пламени и из глины, которую содержат недра человечества, ибо 'нет денег' для 'покупки' лучшего материала, или, другими словами, контингент сознательно двигающих эволюцию людей, а следовательно, и использование их в Планах Владык, ограничены.

Земной путь Е. И. и Н. К.- путь Архатов. Величайшим чудом для них была сама Жизнь, а не отклонение от её закономерных проявлений. Как истинные Архаты и Посланники Шамбалы, Е. И. и Н. К. считались со строгой последовательностью и ограниченностью средств и методов в беспредельном, а, следовательно, и в Земном строительстве. Усвоить эту последовательность, распознать земную ограниченность средств необходимо каждому, в каждом новом воплощении, ибо те или иные - не являются постоянными величинами, а изменяются в процессе общечеловеческой эволюции. На нашем этапе эволюции даже такой несовершенный и условный регулятор, как деньги, не взирая на все допускаемые им искажения, всё-таки показывает насколько мы усвоили общий закон равновесия, как научились в своих действиях рационально, не прибегая к явно неоправданным 'авансам' и не впадая в иждивенчество пассивного выжидания 'подачек'.

В конечном итоге, именно, человеческие несовершенства вызвали к жизни столь несовершенный 'жизнедатель', как вездесущая денежная мера труда и стимул паразитизма. В современном обществе без этого 'жизнедателя' не обойтись, поэтому игнорирование его значения столь же губительно, как и рабское подчинение или восхищение им.

В высочайшей миссии Посланника Белого Братства Н. К. явил нам наиболее правильное, опирающееся на Космическую закономерность, отношение даже к столь, казалось бы, чуждому духовным запросам, как деньги. Без преодоления этой ступени 'земного сосредоточения', мы явим лишь полную свою несостоятельность и беспомощность в том мире, который искренне хотим переделать к лучшему, следуя Указам Владык и вдохновляясь преданностью к Ним. Ведь Владыки Шамбалы пришли на землю не для того, чтобы облагодетельствовать скудоумное человечество. Та суровая школа земной жизни, которую они прошли Сами и теперь облегчают усвоить нам, готовит равноправных участников Космического строительства, а не послушных мальчиков и девочек, покорно следующих указаниям своих наставников и умиленно возносящих Им осанну за дарованные свыше блага.

Вполне очевидно, что мы ещё очень далеки от истинного понимания форм и условий Космической Жизни, протекающей совокупно в трёх планах - плотном, тонком и Огненном.! И вряд ли мы сможем приблизиться к такому пониманию, предварительно не решив в 'сосредоточении земном' очередных задач самоусовершенствования и познания того плана, волею рока в котором находимся. Логично заключить, что и решать эти задачи нам надлежит путём мобилизации всех возможностей своего материального плана. Лишь успешно усвоив этот урок, мы будем способны к овладению и пользованию более сложными средствами и методами, которые связуют три плана Бытия в Единую Космическую Жизнь.

Это, конечно, не означает, что мы имеем право игнорировать проявлениями тонкого мира в нашей земной жизни. Однако, как показывает опыт, мы не имеем права 'хвататься' за них, игнорируя основными личными или общественными задачами нашего земного существования, ибо разрыв одного звена ведёт к распаду всей цепи.

Это положение предельно ясно выражено в следующих словах Учения Живой Этики:

'Владыко, почему не доверишь мне собрать все плоды сада Твоего?
- Но где же корзины твои?
Владыко, почему не прольёшь на меня ручьи Благодати Твоей?
- Но где же кувшины твои?
Владыко, почему вместо шёпота не скажешь громом правду Твою?
- Но где же уши? И притом грозу лучше слушать в горах'.
('Листы Сада М.', кн. 1, 1922, июль 3.)

Н. К. и Е. И. начали своё земное Служение с обычного 'плетения корзин' и 'формовки кувшинов' в обычных же для всех нас условиях, и это неизбежно приводило их к обычным же для всех нас трудностям и ставило в такие положения, которые на первый взгляд, совсем не соответствовали той высокой сфере духовного развития, к которой они принадлежали.

В связи с этим приходится сталкиваться и с такими вопросами: а как же закон Кармы, воздающий за наши прошлые благие дела и карающий за прегрешения? Почему он не оберегал Е. Н. и Н. К. в этой жизни от бедствий?

И с такими 'догадками': поскольку личная карма Е. И. и Н. К. не должна была навлекать на них тех невзгод, с которыми им пришлось столкнуться, то все такие испытания посылались им для дальнейшего личного совершенствования.

И опять-таки с такими 'благими' заключениями: лучше вообще не затрагивать 'бытовых' сторон жизни Е. И. и Н. К., так как все попытки объяснить и тем самым 'оправдать' их приводят к умалению Великих Обликов.

Недоумения относительно действия Кармы вызываются, конечно, сугубо антропоморфическими истолкованиями этого вездесущего причинно-следственного Закона Бытия. Воздаяние за добро и зло - лишь одно из многих его проявлений, которое находит место в нашей сфере существования. На более высоких ступенях эволюции Карма регулирует творческий процесс Бытия, в котором наши понятия о 'грехе', 'святости' и 'воздаянии' за них или преображаются или полностью исчезают.

Что же касается бытовых сторон и тех житейских невзгод, которые сопровождали Е. И. и Н. К. в данном воплощении, то объяснить их с целью 'оправдания' личных 'кармических долгов', 'ошибок' или 'противоречий' Е. И. и Н. К. вообще бессмысленно. Если даже предельно чуткое 'объяснение' и избежит умалений, то оно всё-таки выкажет полное непонимание жизненного Подвига Е. И. и Н. К. Постигать смысл жизненных испытаний Е. И. и Н. К. нам необходимо только для того, чтобы правильно объяснить себе самих себя, и, руководствуясь примером их жизни, научиться находить правильные решения на своём собственном жизненном пути во всех его деталях, даже самомалейших 'бытовых'.

Самоотверженно трудясь в наших земных отравленных долинах или слушая в горах 'грозовую' Правду Учителя, Е. И. и Н. К. никогда не нарушали строжайшей последовательности в естественном процессе восприятия тонкого мира и не забывали Поручения - служить человечеству примером своей жизни, а не книжными сентенциями. Именно, на примере их жизни нам показано, как контакты с тонким миром возвеличивают, а не низводят значение материального плана, как недопустимо пренебрежение 'малым' земным долгом, как важно в тонких контактах соблюдать равновесие, предупреждающее вторжение разрушительных вибраций из одной сферы Бытия в другую. И вряд ли мы сможем извлечь необходимые для себя уроки, если попытаемся проникнуть в духовную жизнь Е. И. и Н. К. в отрыве от познания их повседневной, подвижнической, но и, по обычному, очень 'человеческой' жизни, в которой как раз и нашли подтверждение слова Учения: 'Приятно сознавать, как два мира соединятся на глазах человечества. Условие чистоты духовной будет познано, как материальное понимание жизни. И снова, как в древнейшие времена жречества, но в применении народном, заблестит огонь познания. Главное, надо привести в равновесие силы природы видимой и Мощь Источников Невидимых... Можно находить особый вред феноменов, ибо разряд насильственно скомканной материи переиздаёт ненавистную атмосферу мятущихся электронов. Ничто так не поражает организм, как ненужые феномены'. ('Листы Сада Мл, кн. 2, ч. 3, III, 9.)

На всех доступных нашему обзору этапах жизни Н. К. и Е. И. мы наблюдаем строгое соблюдение Закона Космического равновесия. Так и переход от 'сосредоточения земного' к 'сосредоточению тонкому' проходил у них планомерно, без крутых переломов мировосприятия и философского мировоззрения. Богатейшие накопления центра 'Чаши' раскрывались соизмеримо новым земным условиям и задачам.

(Продолжение следует)