Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
П.Ф. Беликов

РЕРИХ
(опыт духовной биографии)

Продолжение 1
*************************************************
 
Промежуток с осени 1901 года (приезд Н. К. из Парижа и женитьба) по осень 1906 года (назначение Н. К. директором Школы Общества Поощрения художеств) был самым напряжённым периодом 'созревания' Н. К. как художника, учёного и общественного деятеля. Ежегодные путешествия по России и странам Европы, археологические раскопки, участие в научных съездах, выставки, работы для театра и сложная административная работа в ОПХ требовали приложения неимоверных усилий в области 'сосредоточения земного'. И, именно, в течение этих напряжённых пяти лет в жизнь Н. К. и Е.И. вошло на равных началах 'сосредоточение тонкое'. Оно не увело их от 'мирских дел', требовавших расширения научного знания, развития способностей, умения ориентироваться в окружающей обстановке. Множество забот и трудностей, прекрасно известных каждому из нас, обрушивалось на Н. К. и Е. И. Одолевая их, они трезво оценивали события и не опирались исключительно на то 'потустороннее', которое уже заняло в их собственной жизни большое место. Вместе с тем они чутко прислушивались к нему, старались постичь сложное переплетение явлений двух миров, теперь уже неразделимых для них и вместе с тем столь разных и трудно контактирующих друг с другом, планов Бытия.

'Естественное' и 'сверхъестественное' - эти несовместимые понятия - не противоборствовали в сознании Н. К. Конечно, он твёрдо придерживался мнения, что 'сверх естества' ничего не существует, однако само понятие 'сверхъестественного', как необычного, не укладывающегося в общепризнанные нормы, не существовало для Н. К. и Е. И. примерно в тех же формах, как и для всех людей. Таким, наиболее в их время достижимым, оно и вторглось в их личную жизнь через распространённый тогда оккультизм и
спиритизм. Н. К. и Е. И. посещали спиритические сеансы, обращались к медиумам, испытывали свои собственные силы в области 'потустороннего'. Необычные способности Е. И. реагировать на явления тонкого мира были замечены В. М. Бехтеревым. Знаменитый русский психиатр и физиолог, изучая гипноз, самовнушение, действие мысли на расстояние, не чуждался спиритических сеансов, как, впрочем, и многие учёные того времени.

Мы знаем, что впоследствии Н. К. и Е. И. усиленно предупреждали против спиритизма как патологического проникновения в тонкие сферы, гибельно действующего на человеческую психику. Почему же сами они не избежали подобных вредных вторжений? Почему не были от этого удержаны Учителем? Почему подвергали себя риску, связанному с занятием спиритизмом? Очевидно, тому было несколько причин, о которых мы можем догадываться с разными степенями приближения:

1.Астральные каналы сношений являются наиболее распространёнными и эффективными в смысле доказательства существования тонкого мира и возможности общений с ним. Поэтому они первыми и привлекают к себе внимание всех ищущих таких контактов.

2. Астральный мир, как наиболее приближенное звено тонкого мира к
земному, до полного раскрытия центров у Посланников Шамбалы (по чисто физиологическим причинам они раскрываются к 30-33-летнему возрасту) является одним из наиболее действенным для получения необходимых сведений и предупреждений. Сам по себе Астральный мир нейтрален. Его тёмные, негативные стороны порождены человечеством и соответствуют таковым на Земле. Поэтому, соблюдая определённые охранные меры, Владыки Шамбалы, при необходимости, прибегают к астральным каналам общения. Необходимость пользоваться, именно, этими каналами обусловлена тем, что вибрации астрального мира ближе к вибрациям земного, чем вибрации более высоких тонких сфер. Прямые контакты с последними, без наличия хорошо подготовленных и изолированных приёмников, грозят большим нарушением равновесия между мирами, чем контакты, в которых астральные слои используются, как трансформаторы,
перерабатывающие высокое напряжение на более низкое.

3. Постоянное наблюдение Владык Шамбалы за своими Посланниками делали Е. И. и Н. К. более неуязвимыми по отношению к тёмным нападениям из низших слоёв астрала, нежели это бывает с обычными людьми. Охранный панцирь Владык Шамбалы и, самое главное, внутреннее, подсознательное ощущение ИХ Водительства всегда служили для Е. И. и Н. К. надёжной защитой.

Надо полагать, что сила психической энергии и потенциальная готовность центров к раскрытию также играли немаловажную роль. Они усиливали медиумистические способности тех лиц, к которым Е. И. и Н. К. прибегали
при своих опытах тонких сношений. Мало того, они обезвреживали эти, в большинстве случаев отравленные каналы. Аналогично тому, как хороший мастер способен эффективно использовать взрывные устройства, на которых подрывались неопытные новички, Н. К. и Е. И. добивались от
медиумов результатов, которые для других могли бы оказаться катастрофическими.

4. Наконец, Н. К. и Е. И. всегда охраняло от заблуждений хорошо развитое
чувство соизмеримости. Они прекрасно понимали, что сведения, поступающие через каналы тонкого мира, подвержены тем же колебаниям, как и земные, то есть они могут оправдаться или не оправдаться, оказаться исчерпывающими или односторонними и, как обычно, правильно или неправильно понятыми. Поэтому всё черпаемое через тонкие контакты подвергалось тщательной проверке, а при выполнении Указов или предупреждений, полученных этим путём, никогда не игнорировались земные условия, не отбрасывались методы экспериментального научного познания.

Впечатляющие соблазны 'потустороннего', которые уводят своих нерадивых поклонников от выполнения земного долга и погружают их в иллюзии 'сверхбытия', были бессильны перед духовным Знанием Учителя, которое существовало у Е. И. и Н. К. с момента воплощения. Соприкасаясь со сторонниками тонких контактов, Н. К. не случайно сетовал, что 'много медитирующих, и мало действующих'. Е. И. и Н. К. имели Поручение действовать и, именно, потому могли, в своё время, без вредных последствий обращаться даже к медиумистическим приёмам, что связанную с этим опасность нейтрализовали энергичной познавательно-творческой деятельностью в обычных для всех условиях земного существования.

Каким архивным материалом о начальных формах 'сосредоточения тонкого' у Е. И. и Н. К. мы располагаем? Если говорить о самом первом периоде, то, судя по записям Н. К., опыты и случаи проникновения в тонкий мир почти не фиксировались, и рассчитывать на подробные сведения о
первых контактах с тонким миром вряд ли приходится. Так Н. К. пишет: 'Швейцария. Лето 1908 года. Приехала ясновидящая. Многие хотят побеседовать с нею. 'Хотите ли она прочтёт в закрытой книге?" В это время Е. И. приносит с почты какой-то пакет с книгою из Парижа. Е. И., не раскрывая пакета, называет страницу и строчку, и женщина с закрытыми глазами читает это место, точность которого тут же при всех и проверяется при вскрытии книги.- 'Где мы будем жить будущее лето?" - Следует описание каких-то водных путей. При этом добавляется: 'Вы едете на
пароходе. Кругом вас говорят на каком-то языке, которого я не знаю. Это не французский, не немецкий, не итальянский,- я не знаю этого языка".

На другой год мы совершенно неожиданно жили в Финляндии.

Затем следовали описания судьбы моих картин в Америке на выставке, устроенной Гринвальдом. Затем, как видно теперь, были описаны потоки крови великой войны и революции, смерть императора, а затем начало учреждений в Америке. При этом была любопытная подчёркнутая подробность, что в новых делах будет очень много исписанных листов бумаги. Разве это указание не характерно, когда припомним всю многочисленную переписку со всеми учреждениями в разных странах.

Другой случай, тоже в Швейцарии. Задумываются разные легко и трудно исполняемые задания, а женщина с завязанными глазами берёт задумавшего
за руку и стремится выполнить приказание. Причём выполняет не задуманное обычным гипнотизёром, нет; она готова выполнить приказы самых случайных для неё встречных. Она пересчитывает деньги в карманных кошельках, читает метки на платках, причём читает на французском своём произношении. Например, вместо 'Борис' говорит 'Бори'. Указываются приближающиеся письма. Описываются лица, думающие в данный момент о ком-либо из присутствующих.

Можно припомнить множество подобных эпизодов как в Европе, так и в России и на Востоке. Когда нечто подобное происходит, мало кто отдаёт ему должное внимание. Чаще всего эти замечательные, наводящие на многие размышления свидетельства остаются в пределах любопытного анекдота. Но проходят года, и когда совершаются потрясающие события, так легко в обиходе рассказанные, так непосредственно соединяющие прошлое с будущим, тогда запоздало всегда будут произнесены сожалительные фразы о том, как много могло быть своевременно ещё более углублено. Искренно пожалеется о том, что бывшие у всех на глазах опыты остались тогда же не записанными'. (Н. К. Рерих. Листы дневника, 'Бывшее и будущее')

Ещё одно интересное воспоминание Н. К.: 'Наши друзья переезжали в новый дом. Вещи уже были перевезены. Среди них старинные, испорченные, никогда не заводившиеся часы. Хозяйка нового жилья задумалась, долго ли придётся прожить на этом месте. И вдруг никем не заведённые, испорченные часы звонко пробили десять раз. Это было число лет, прожитых в этом доме. А ведь многие не обратили бы внимания на какой-то бой часов'. (Н. К. Рерих. Листы дневника. 'Вехи')

Очерк 'Вехи' - автобиографичен; все случаи, описанные в нём, происходили с Н. К., хотя в очерке ссылки на 'хорошо знакомых'. В данном эпизоде узнаётся Е. И. и переезд в дом на Мойке в 1906 году.. Ещё одно упоминание об Е. И.: '...за годы прозревались события. Как всегда, определялись они не календарными сроками, а сопутствующими жизненными знаками. Всё это не записано. А ведь кто-то пожалеет, что так многое замечательное не было запечатлено. Из учёных Бехтерев прислушивался внимательно, а затем несколько врачей и исследователей проходили мимо равнодушно'. (Н. К. Рерих. Листы дневника. 'Сорок лет')

В опубликованных статьях мы наталкиваемся на строки: 'Уже не смеёмся, а
только не доверяем перевоплощению. С недоумением подбираем 'странные' случаи. Иногда страшимся их. Уже не бросаем их в кучу огулом. То, что четверть века назад было только смешно, теперь наполняется особым значением'. (Н. Рерих. Книга первая. М, 1914, стр. 288)

Все эти свидетельства относятся к 1904- 1907 гг., следовательно, к этому времени 'сосредоточение тонкое' оформляется у Е. И. и Н. К. в определённую систему, вытекающую из Восточной эзотерики. По срокам это
совпадает с возникновением индийской и вообще восточной тематики в живописи и литературных произведениях: 'Уже с 1905 года многие картины и очерки были посвящены Индии'. (Н. К. Рерих. Листы дневника. 'Индия'.) - замечает сам Н. К. Повторяю, что из этого отнюдь не вытекает, что в более ранние годы на Е. И. и Н. К. не сказывалось воздействие Шамбалы. В той или иной форме оно должно было проявляться с самых первых лет, но воспринималось только интуитивно.

Есть основание полагать, что, именно, в указанные годы для Н. К. и Е. И. впервые прозвучало Имя Учителя и начались сознательные поиски путей постоянного общения с Ним. На эту мысль наталкивает и сборник 'Цветы Мории'. Он открывается стихотворением 'Заклятие', датированным 1911 годом. Все другие стихи более позднего периода. Поэтому особо обращает на себя внимание стихотворение 'Под землёю', датированное 1907 годом.
Приведём его:

Черепа мы снова нашли.
Но не было знаков на них.
Один топором был
рассечен. Другой пронзён
был стрелою. Но не для
нас эти знаки. Тесно
лежали, без имени все,
схожие между собою. Под
ними лежали монеты.
И лики их были стёрты.
Милый друг, ты повёл
меня ложно. Знаки
священные мы не найдём
под землёю.

Сборник 'Цветы Мории' - ценнейший документ духовной биографии Н. К., хотя с этой стороны он почти не исследовался, и у Н. К. было полное основание заметить: 'Публика совершенно не понимает 'Цветы Мории", но всё-таки чувствует, что есть какое-то внутреннее значение'. (Н. К.- письмо к В. Шибаеву, без даты, относится к началу 1922 г.)

В стихотворении 'Под землёю' явно проскальзывает мысль, что 'Священные знаки', то есть Указы Учителя придут не обычными путями. И, конечно, включение этого, по сравнению с другими более раннего стихотворения в сборник, носящий Имя Учителя, нельзя считать случайным. 'Под землёю', как и все стихи сборника 'Цветы Мории', отмечает какую-то значительную веху в духовной биографии Н. К. и, скорее всего, именно, переход от обычного интереса и проникновения в 'потустороннее'- к сознательному поиску контактов с Учителем М. через каналы Тонкого мира.

Примерно между 1907 и 1909 гг. Е. И. имела Видение, потрясшее всё её существо. Вечером она осталась одна (Н. К. был на каком-то совещании) и рано легла спать. Проснулась внезапно от очень яркого света и увидела в своей спальне, озарённую ярким сиянием, фигуру Человека с необыкновенно красивым лицом. Всё было насыщено такими сильными вибрациями, что первой мыслью Е. И. была мысль о смерти. Она подумала о маленьких детях, которые спали рядом в комнате, о том, что перед смертью не успела сделать нужных распоряжений. Однако вскоре мысль о смерти отступила, заменилась необычным, ни с чем несравнимым ощущением - Присутствием Высшей Силы. Так состоялось Посещение Учителем Е. И., которое, несомненно, многое для неё открыло.

Однако и после этого Посещения освоение 'сосредоточения тонкого' проходило своим, последовательным чередом, о котором позже было сказано: 'Сначала вам были явлены грубоматериальные законы.

Вы были участниками поднятия на воздух, производились опыты материализации и присылки предметов - всё это не для увлечения, но для
сурового познания. Затем вам был представлен астральный мир, но не для погружения в него. Расширяя сознание, вы получили возможность знать ауры и лики перевоплощений. Покончив с миром полуматериальным, мы перешли к космическому ясновидению и яснослышаншо. Пользуясь открытыми центрами сестры Ур., можно было показать лучи разных качеств и строение тонких субстанций'. ('Агни Йога',  145).

'Цветы Мории' - книга, в которой частично отражена эта последовательность, показаны первые её этапы и вместе с тем эта книга является также первым опытом передачи другим сведений о своих
Общениях с Учителем. По существу книгу 'Цветы Мории' следует рассматривать, как своего рода введение к книгам серии Живой Этики. На это указывает само название книги, заключающее в себе Имя Учителя М., и некоторые другие существенные моменты. Так, например, книга заканчивается поэмой 'Ловцу, входящему в лес', относительно которой Н. К. сообщает в письме к В. А. Шибаеву от 25 июля 1921 г., что поэма дана Учителем как Наставление. В. А. Шибаев перевёл 'Ловца' на английский язык и запросил Н. К. о возможности публикации перевода, на что Н. К. ответил: 'Спасибо за 'Ловца". Мастер указывает обождать с печатанием.
Он укажет, где и когда напечатать'. (Письмо от 29 сентября 1921).

В конце 1921 года (письмо не датировано) Н. К. пишет Шибаеву: 'В Берлине только что вышла в пользу голодающих в России моя книга 'Цветы Мории". Просите Гессена (издатель- П. Б.) выслать её Вам и, если можно, распространите в Лондоне. Эта книга издана по указанию Мастера'...

Следовательно, по указанию Учителя в книгу 'Цветы Мории' было включено и Его Наставление для Н. К., аналогично тому, как подобные Наставления, Напутствия и Указы персонально для Е. И. и Н. К. включались позже в книги Живой Этики.

Поэму 'Ловцу, входящему в лес' предваряет эпиграф:

'Дал ли Рерих из России
- примите.
Дал ли Аллал-Минг-
Шри-Ишвара из Тибета
примите.
Я - с НИМ'.

Первая книга Живой Этики ('Зов') открывается Словами Учителя:

'В Новую Россию Моя первая Весть.
Ты, сказавший Красота,
Ты, давшая две жизни,
Возвестите'.

Эта несомненная аналогия свидетельствует и о тождественности Источника 'Ловца' и книг Учения.

В письме от 25 июля 1921 г. Н. К. пишет В. А. Шибаеву: 'Вы уже знаете, что Ал-лал-Минг - это Мастер Мория. Он руководит мною и моей семьёй'.

На непосредственное руководство Учителем М. четырьмя членами семьи Н. К. указывает и приведённый выше эпиграф к книге 'Зов'.

Только ли поэма 'Ловцу, входящему в лес', датированная 15 апреля 1921 г., то есть после первых записей для книги 'Зов' (24 марта 1920 г.), даёт повод отождествлять Источники книг 'Цветы Мории' и книг Живой Этики? Отнюдь нет, в этом отношении не менее доказательным является и трёхстишие 'Заклятие', открывающее книгу 'Цветы Мории'. Оно написано в 1911 году и значительно отличается от других стихотворений сложностью символики и терминологии. Так, например, обращения: 'Агламид, повелитель змия! Артан, Арион, слышите вы!' или 'Кийос, Кийозави, допустите лихих' - имеют в именах греческие корни, хотя, кажется, лишь одно из них - Арион - может быть отнесено к певцу из Мефины, жившему около 600 лет до P. X. По греческой мифологии, его лира и спасший его дельфин были перенесены на небо и образовали созвездия. Конец трёхстишия содержит в именах уже явно китайские корни: Фу, Ло, Хо и Иенно Гуйо Дья. Между прочим, в 1923 году в серии картин 'Знамёна Востока' Н. К. написал картину 'Иен-но-Гуйо-Дья' друг путешественников'. Первая буква в имени скорее всего изменена при переводе с английского на русский. На прямую связь этих имён со 'стражами кубка Архангела' указывает текст:

'Камень знай. Камень храни.
Огонь сокрой. Огнём зажгися.
Красным смелым.
Синим спокойным.
Зелёным мудрым.
Знай один. Камень храни.
Фу, Ло, ХО, Камень несите.
Воздайте сильным.
Отдайте верным.
Иенно Гуйо Дья -
прямо иди!'

Это первое опубликованное указание на Камень, который был передан в руки Держателей значительно позже - 6 октября 1923 г. Поэтому 1910-1911 годы можно считать годами, когда для Е. И. и Н. К. были полнее открыты их Миссия, кармические связи четырёх членов семьи и Руководство ими Учителем М. Скорее всего, именно, поэтому 'Заклятием', как Наставлением Учителя, и 'Ловцом', как таковым же на новом этапе Служения, открывается и закрывается книга, носящая в своём заглавии Его Имя.

То, что 1911 год имел для Н. К. особое значение, подтверждается и значительно более поздней записью в книге 'Алтай-Гималаи'. Н. К. имел обыкновение отмечать 'круглые даты' - трёхлетия, семилетия, десятилетия, двадцатипятилетия и т. д. В книгах Живой Этики и в других авторитетных источниках решающий для человечества срок Космического плана. И в главе 'Алтай' Н. К. пишет: 'И приходит самый вдохновенный человек и о том же годе толкует. Вот диво-то: один по астрономии, другой по астрологии, третий по писаниям, четвёртый по числам, и разговоры всё о том же самом. Вот диво-то. К 1911 прибавить 25 - получается тот же 1936 год'.

В 1910 году впервые Н. К. стал подписывать картины монограммой, сочетающей первую и последнюю букву фамилии Рерих: Как следует из письма к В. А. Шибаеву от 30 апреля 1922 г., такое буквосочетание появилось не случайно. Н. К. сообщал в письме: 'У нас было 2-х томное издание С. Досса, но М. М. указал купить трёхтомное и там указал многие символы, ранее показанные жене в видениях, указал на тибетское предание, указал на значение моей подписи под картинами Р/х , которая появилась с 1910 года'.

В первые века христианства обыкновенно вместо изображения Христа употреблялась монограмма Его. Имени. Древнейшей формой монограммы было сочетание греческих букв X и Р как раз в виде: Р/х. Эта форма сродственная египетскому кресту, служившему знаком жизни: Монограмма Р/х изображалась на многих картинах и предметах религиозного значения вплоть до средних веков.

После 1910 года Н. К. и особенно Е. И. часто имели очень яркие, образно чёткие, запоминающиеся сновидения. По ним создавалось много картин. Так, например, картина 'Ангел Последний' (1912) - точное воспроизведение сна Е. И. По сновидениям писалась и вся предвоенная 'пророческая серия', подлинный смысл которой, по словам самого Н. К. был понят задним числом (см. очерк 'Три меча'). В своём стихотворении прозой 'Сон' Н. К. пишет: 'Перед войною сны были: Едем полем. За бугром тучи встают. Гроза. Сквозь тучу стремглав молнией в землю упёрся огненный змей.
Многоголовый (...). Были заклятия. Были знамения. Остались сны. Сны, которые сбываются'. В этом стихотворении перечислено содержание нескольких картин периода 1912-1914 гг. Характерно, что 'Сон' в английском переводе Н. К. поместил в сборник 'Шамбала Сияющая' (Нью-Йорк, 1930), в котором опубликованы наиболее 'Эзотерические' по темам литературные произведения Н. К. (Шамбала Сияющая, Сокровище Снегов, Звезда Матери Мира, Великая Матерь, Гуру-Учитель, Одержание, Буддизм в Тибете и др.).

Многие картины Н. К., литературные произведения, дневниковые записи, письма, начиная с 1910 года, свидетельствуют о том, что Н. К. и Е. И. интенсивно воспринимали различные указания из Мира Тонкого и стремились укрепить этот канал, установить постоянный контакт с Источником, уже вполне сознательно связанным с Именем Учителя М.

В стихотворениях сборника 'Цветы Мории' последовательно отражён процесс развития общений с Учителем, и у Н. К. было полное основание в письме к В. А. Шибаеву сослаться на то, что эту книгу не понимают.
Действительно, в таком аспекте она не рассматривалась, и это обязывает каждого по-новому прочесть её. 'Цветы Мории' изобилуют
автобиографическим материалом первостепенной важности, так как этот материал непосредственно связан с установлением контактов между Н. К. и Учителем. Настроения, рождённые жизнью, дали притчи 'Священные знаки', 'Друзьям', 'Мальчику' - свидетельствовал сам Н. К. Именно, всё происходило без отрыва от жизни, и жизненный путь Е. И. и Н. К.,
заполненный творческими трудами, всегда остаётся незаменимым примером практического подхода к усвоению Основ Учения на нашем земном плане. Стихотворные сюиты 'Цветов Мории' приоткрывают многие страницы той внутренней подготовки духа к, земным битвам, которые выдержали в настоящем воплощении Е. И. и Н. К. Отвечая на некоторые вопросы по поводу книги 'Цветы Мории', С. Н. писал: '...Стихотворения Н. К. уже с самого начала содержали внутренний ключ к последующей его устремлённости' (письмо от 11 апреля 1963 г.). В этом свете и следует подходить к раскрытию подлинного значения поэтического творчества Н. К.,
в котором за поэтическими образами и аллегориями скрываются автобиографические моменты, связанные с опытом осознания первоочередных задач эпохи и своей роли в их осуществлении.

Приступая к новому прочтению книги 'Цветы Мории', прежде всего, необходимо обратить внимание на её структуру. Книга поделена на
циклы: 'Священные знаки', 'Благословенному', 'Мальчику' и поэму 'Наставления ловцу, входящему в лес'. В первый цикл входят стихи 1911 -1920 гг., во второй - 1916-1921 гг., и в третий - 1907-1920 гг. Поэма относится к 1921 году.

'Священные знаки' - это вехи для прозрения духа на его земном пути. Кармически они расставлены, но по закону свободной воли должны быть найдены и опознаны самостоятельно и, также самостоятельно применены при выполнении Поручения в каждом воплощении. Это общий Закон для всех рождённых, и, именно, в силу этого Космического Закона каждое воплощение Великого Духа, который опережает свою эпоху и появляется, чтобы возводить земные ступени светлого будущего,- является Жертвой.

'Благословенному' - это связь с Учителем М., поиск Его Ведущей Руки, Его касаний, ощущение Его Присутствия, неустанное предстояние перед Ликом наиболее Близким и вместе с тем наиболее Непосредственным в наших земных условиях.

'Мальчику' - это обращение к самому себе, проверка своих сил, своей готовности, своего умения распознавать окружающее и окружающих. Это автобиография пробуждения накоплений Чаши в сложнейшей обстановке земного существования с начальных ступеней самоосознания до конкретно намеченных действий по Плану Владык.

'Наставления ловцу, входящему в лес' - это уже Наставление Учителя М. своему ученику, зрелому воину, который во всеоружии приступил к выполнению Порученного ему Владыками. Возраст мальчика - за спиной.
Впереди битва с полной ответственностью за всё Доверенное.

Книга 'Цветы Мории' с незначительными сокращениями вышла к столетнему юбилею Н. К. в издательстве 'Современник' под названием 'Письмена'. Сам факт выхода книги, являющейся первой ступенью к книгам 'Живой Этики', как и заслугу инициатора и составителя этого издания, трудно переоценить. Книге предпослано интересное и глубокое по анализу предисловие составителя, в котором структура сборника, пожалуй, впервые рассматриваемого как единое целое поясняется так:
1. 'Знаки' ('Священные Знаки')-пробуждение пытливого духа человека.

2. 'Вестник' ('Благословенному') - осознание своего 'Я', своего внутреннего голоса, творческой индивидуальности.

3.'Мальчику' - первые самостоятельные творческие шаги, проявление и развитие творческих возможностей человека.

4. 'Наставления ловцу, входящему в лес' - голос творца, осознавшего своё назначение, своё место среди других, своё служение человечеству.

Будет ли такое пояснение противоречить вышеприведенному? Ни в самой малой степени! Оно лишь ещё раз подтверждает ту истину, что подлинная 'эзотерика' всегда имеет и 'экзотерический' аспект, то есть выход в каждодневность человеческого бытия. По существу почти все
литературные произведения Н. К. являются блестящим примером аналогий, позволяющих давать Основы Учения по сознанию, по времени, сообразуясь с конкретными условиями места и неотложными задачами эволюции. Это относится и к книге 'Цветы Мории'. Как и книги Живой Этики, она неоднозначна уже потому, что личный опыт Общения Е. И. и Н. К. с Учителем не может быть в полной мере перенесён на других и применён другими, хотя, именно, об этом опыте, как стихи Н. К., так и книги Живой Этики трактуют и на этом опыте строятся. Вполне понятно, что там, где для Е. И. и Н. К. звучал Голос Благословенного, где они ощущали Его протянутую Руку, там для подавляющего большинства должен прозвучать сначала внутренний голос своего 'Я', ещё едва-едва пробуждающегося к Зову Истины. Поэтому и тот 'ключ', который даётся к стихам Н. К. в предисловии книги 'Письмена', является подлинным ключом, открывающим затвор на один поворот. Без этого первого поворота дальнейшее приоткрытие Завесы невозможно.

Стихотворения Н. К., безусловно, имеют много 'ключей' прочтения, в их числе и ключ биографической расшифровки текста.

При такой расшифровке необходимо проанализировать стихотворения в ином порядке, чем они размещены в книге 'Цветы Мории', а именно: в хронологическом с разбивкой на три периода: первый - жизнь Н. К. в Петрограде, второй - в Карелии (1917-1919) и третий - жизнь за рубежом после отъезда из Карелии. Стихи первого периода сопоставимы с некоторыми общеизвестными фактами биографии Н. К. Второго - с дневниковыми записями, опубликованными и неопубликованными литературными произведениями. Стихи третьего периода получают новое звучание при сопоставлении их с перепиской Н. К. этих лет и частично с книгами 'Зов', 'Озарение' и 'Община' (монгольское издание).

В каждом из поименованных периодов имеются стихотворения всех трёх циклов или, как их называл сам Н. К., сюит. Та последовательность, о которой упоминалось выше, не изолирует один период приближения к Учителю от другого, а вносит в каждый из них новое качество. 'Ловец', перестав быть 'мальчиком', остаётся учеником своего Учителя, распознание 'Священных Знаков' не прекращается на всём земном пути и обращение к Благословенному, меняя с годами свой характер, не меняет своей сути. В 1914 году вспыхнула первая мировая война. Ёе начало застало Н. К. в Талашкине за окончанием алтарной росписи 'Царица Небесная'. Е. И. и Н. К. ждали приближения грандиозных катастроф и прозревали за ними коренное переустройство мира. Много позже Н. К. в 'Листах дневника' писал: 'Первое августа 1914 года встретили в храме, первое сентября 1939 года встретили перед ликом Гималаев. И там храм, и тут храм. Там не верилось в безумие человеческое, и здесь сердце не допускает, что ещё один земной ужас начался'. (Из литературного наследия', стр. 169).

Перед первой мировой войной, одновременно с 'апокалиптическими' вещами, Н. К. работал над картинами 'Пречистый град врагам озлобление' (1912), 'Заклинатель змей', 'Прокопий Праведный' (1913), 'Гнездо Преблагое' (1914) и другими 'обороняющего' характера. Так ожидание великих катастроф сопровождалось усилиями не допустить их, повернуть ход событий по другому руслу. В этом отношении показательно трёхстишие 'Заклятие', первый стих которого 'заклинает' возможную напасть: 'Лихих спалит огонь. Пламя лихих обожжёт. Пламя лихих отвратит. Лихих очистит... От лихих берегите. Змеем завейся, огнём спалися, сгинь, пропади, лихой'. Второй стих - это уже вызов на неизбежный бой: 'Рысь, волк, кречет, уберегите лихих! Расстилайте дорогу! Кийос, Кийозави! Допустите лихих!'

Нечто подобное мы находим и в стихотворении 'Лакшми-победительница'. Созданное в 1909 году, оно так же, как и 'Заклятие', включено в сборник 'Цветы Мории'. Сива Тандава, символизирующая в этом произведении Шивуразрушителя, уговаривает свою сестру Лакшми (олицетворение творческого начала жизни) разрушить всё разом и начать земную жизнь человечества изнова, что противоречит кармическому обновлению форм жизни во времени. Лакшми отвергает это коварное и жестокое предложение: 'Не разорву для твоей радости и для горя людей мои покрывала. Тонкою пряжею успокою людской род. Соберу от всех знатных очагов отличных работниц. Вышью на покрывалах новые знаки, самые красивые, самые богатые, самые заклятые. И в этих знаках, в образах лучших животных и птиц пошлю к очагам людей добрые мои заклятия. Так решила благая. Из светлого сада ушла ни с чем Сива Тандава. Радуйтесь люди! Безумствуя ждёт теперь Сива Тандава разрушения временем. В гневе иногда потрясает землю она. Тогда возникает и война и голод. Тогда погибают народы. Но успевает Лакшми набросить свои покрывала. И на телах погибших опять собираются люди. Сходятся в маленьких торжествах. Лакшми украшает свои покрывала новыми священными знаками'.

Через шесть лет - в 1915 году - появилось стихотворение 'Священные знаки' - первое в одноименной сюите. В нём перекликаются мотивы жизни и смерти, вечного и преходящего, свободы и Высшей воли. Это - 'Сантана' человечества, безначальный Поток искрящейся жизни:

'... 'Знать" -
сладкое слово. 'Помнить" -
страшное слово. Знать
и помнить. Помнить и знать.
Значит - верить.
Летали воздушные корабли.
Лился жидкий огонь. Сверкала
искра жизни и смерти.
Силою духа возносились
каменные глыбы. Ковался
чудесный клинок. Берегли
Письмена мудрые тайны.
И вновь явно все. Всё ново.
Сказка-предание сделалось
жизнью. И мы опять живём.
И опять изменимся. И опять
прикоснёмся к земле.
Великое 'сегодня' потускнеет
завтра. Но выступят
Священные знаки. Тогда,
когда нужно. Их не заметят.
Кто знает? Но они жизнь
построят. Где же
священные знаки?'.

Здесь утверждается, что сознательное строительство жизни достижимо в слиянии приобретённых в каждом новом воплощении знаний с накоплениями прошлого, отложенными в 'Чаше'. Пробудить индивидуальную память помогает 'коллективная' память человечества. Н. К. как бы фиксирует связь времён, запечатлённую в анналах истории, ту преемственность знаний из поколения в в поколение, которая хранит в веках Путеводные Знаки Плана Владык. Этот План предусматривает обновление жизни через
духовное преображение человека. Стихотворение 'Жезл' из сюиты 'Мальчику', написанное тогда же, дополняет эту мысль:

'Всё, что услышал от деда,
я тебе повторяю, мой мальчик.
От деда и дед мой услышал.
Каждый дед говорит.
Каждый слушает внук.
Внуку, милый мой мальчик,
расскажешь всё, что узнаешь!
Говорят, что седьмой внук исполнит.
Не огорчайся чрезмерно,
если не сделаешь всё, как сказал я.
Помни, что мы ещё люди'.

К 1915 году относятся также стихотворения 'Увидим' (сюита 'Священные Знаки'), 'Украшай' и 'В землю' (сюита 'Мальчику'). Их мотивы - поиск взаимопроникновения двух миров - плотного и тонкого, поиск значения земного плана лично для себя. Знание, догадки о расставленных Кармой и Поручением Вехах имеются. Но как их узнать? От кого? Как согласовать поиск Вечного с прохождением земной 'майи', с отработкой нужных отношений к окружающим людям, событиям, вещам:

'Мы идём искать священные
знаки. Идём осмотрительно и
молчаливо. Люди идут, смеются,
зовут за собою. Другие спешат
в недовольстве...
... Но
угрожающие пройдут. У них
так много дела. А мы
будем искать священные
знаки. Никто не знает где
оставил хозяин знаки свои'.

Или:

'Мальчик, вещей берегися.
Часто предмет, которым владеем,
полон козней и злоумышлении,
опаснее всех мятежей'.
:::::::::..
'Если кто уцелел от людей,
то против вещей он бессилен.
Различно цветно светятся все твои
вещи. Благими вещами жизнь свою
украшай'.

Особенно интересным является стихотворение 'В землю':

'Мальчик, останься спокойным.
Священнослужитель сказал
над усопшим немую молитву,
так обратился к нему:
'Ты древний, непогубимый,
ты постоянный, извечный,
ты устремившийся ввысь,
радостный и обновлённый".
Близкие стали просить:
'Вслух помолися,
мы хотим слышать,
молитва нам даст утешенье".
'Не мешайте, я кончу,
тогда я громко скажу,
обращуся к телу, ушедшему
в землю"'.

На пороге смертного часа скрещиваются два плана, определяются и два разных подхода к ним. Плану 'непогубимому' подобает 'немая молитва', то есть посылка чистой мысли. Тонкому миру чужды меры земные. Однако мир земной юдоли нуждается в словах утешения, нуждается в помощи 'рук человеческих'.

Вспомним, что именно в 1915 году сам Н. К. пережил острое воспаление лёгких и ощутил дыхание смертного часа. Состояние здоровья было критическим, в мае о ходе болезни появился бюллетень в газете 'Биржевые Ведомости'. Болезнь вызвала осложнения в лёгких, что в ближайшие годы не раз выводило Н. К. из строя и побудило расстаться с городскими условиями жизни в Петербурге. В архиве Третьяковской галереи имеется запись Н. К. без даты:

'Мне сказали, что я болен!
Сказали, что я буду лежать.
Буду смотреть в небо
за окном. Может быть,
больной я увижу иное
небо! Может быть облака
построятся в храмы.
Дрожит воздух.
Мелькают невидимые мушки.
Когда же увижу иное небо?
Не знаю, скоро ли буду болен опять.
Если встану и уйду к делу,
опять не увижу дальнего неба.
Сегодня, может быть, мы
его не увидим, но завтра, я знаю,
мы найдём дальнее небо. Но
чтобы молиться, я выйду
из душного храма. Я уйду
под облачный свод'.

Поиск 'иного неба' ассоциируется с поисками 'священных знаков'.
Скорее всего, приведённая запись относится к 1915 году, лето этого и следующего года Н. К. действительно провёл 'под облачным сводом' - в Валдайском крае, а в декабре 1916 года переселился из Петрограда в Карелию.

Процитированные стихи 1915 года и почти все стихи, датированные 1916 годом, написаны Н. К. как раз в летние месяцы, среди природы, сближающей плотный и тонкий планы Бытия. Война, тревожные предчувствия, сосредоточенный поиск 'священных знаков', проверка своей готовности к Служению, ощущение Направляющей Руки - всё это нашло яркое выражение в стихах Н. К. этих лет.

В 1916 году был начат цикл 'Благословенному'. Судя по стихам этого цикла, Явления Учителя имели место ночью, во сне. Они рождали новые мысли и устремления, которые трудно было сочетать с повседневными личными заботами и с той кровавой эпопеей, которая решила тогда судьбы народов и государств. Знание, вера во Владыку были непоколебимыми, но Указы, приходившие в кратких ночных прикосновениях, в осторожных намёках, в иносказаниях, требовали самостоятельной расшифровки, собственных выводов, инициативы в действиях. Сюита ' Благословенному' приоткрывает завесу над первыми Посещениями Учителя:

* * *
Глаза Твои могут сверкать,
Голос Твой может греметь.
И рука может быть тяжела
даже для чёрного камня.
Но Ты не сверкаешь,
Ты не гремишь,
И не даёшь сокрушенья. Знаешь,
что разрушенье ничтожней покоя.
Ты знаешь, что тишина
громче грома. Ты знаешь,
В тишине приходящий и
уводящий.
('Уводящий')

* * *
Ты, в тишине приходящий,
безмолвно скажи, что я в жизни
хотел и что достигнуто мною?
Возложи на меня свою руку,-
буду я снова и мочь и желать,
и желанное ночью вспомнится
утром.
('Утром')

* * *
На вершинах гор и на дне
морей прилежно ищи. Ты
найдёшь славный камень
любви. В сердце своём
ищи Вриндаван - обитель
любви. Прилежно ищи и
найдёшь. Да проникнет
в нас луч ума. Тогда
всё подвижное утвердится.
Тень станет телом.
Дух воздуха обратится
на сушу. Сон в мысль
превратится...'.
('Как устремлюсь')

Претворение 'сна в мысль', 'тени в тело', 'Указов из Тонкого мира в Священные знаки' земного плана отражено и в цикле стихов 'Священные знаки'. Много запретов на пути к Истине, они отпугивают робких и обращаются ступенями восхождения для безбоязненного, дерзающего искателя:

'Нам сказали 'нельзя".
Но мы всё же вошли.
Мы подходили к вратам.
Везде слышали слово 'нельзя".
Мы хотели знаки увидеть.
Нам сказали 'нельзя".
::::::::.
Но на последних вратах
будет начертано 'можно".
Будет за нами 'нельзя".
Так велел начертать
Он на последних
вратах'.
('На последних вратах')

Под разными ликами проходят несущие Весть Учителя, нужно проявить величайшую находчивость и внимание, чтобы не пропустить их:

'Я вижу след величавый,
сопровождённый широким посохом
мирным. Это наверно
наш Царь. Догоним и спросим.
Толкнули и обогнали людей.
Поспешили.
Но с посохом шёл слепой
нищий'.
('Нищий')

Знания рассеяны всюду, но даже накопленное самим в прошлых воплощениях не лежит на поверхности и не даётся в руки без усилий:

'...Ещё вчера я многое знал,
но в течение ночи всё затемнело.
Правда, день был велик.
Была ночь длинна и темна.
Пришло душистое утро.
Было свежо и чудесно.
И озарённый новым солнцем
забыл я и лишился того,
что было накоплено мною...'.
('Завтра')

Много вестников на земном пути и подчас их задача только в том и состоит, чтобы передать к нужному сроку нужным лицам какие-то сведения, даже не догадываясь об их истинной сути и назначении. Эти вестники идут среди людей, речь которых 'наполнена бессмысленными словами', для которых 'нет никакой тайны дальше настоящего', они готовы 'утопить себя в танце' и увлечь за собой неопытного 'мальчика', только ещё вступающего на новый этап жертвенного земного Служения. Но упорная, ни на миг не ослабевающая работа над собой, самоконтроль, чувство ответственности, ощущение касаний Учителя оберегают 'мальчика' от ложных шагов. Всё это находит отражение в цикле 'Мальчику'. Он открывается стихотворением 'Вечность'. В нём призыв к неотложности Служения. Зрелость приходит в действии, а не в пассивном ожидании:

'Мальчик, ты говоришь,
что к вечеру в путь соберёшься.
Мальчик, мой милый, не медли.
Утром выйдем с тобою.
В лес душистый мы вступим,
среди молчаливых деревьев.
В студёном блеске росы,
под облаком светлым и чудным
пойдём мы в дорогу с тобою.
Если ты медлишь идти, значит
ещё ты не знаешь, что есть
начало и радость, первоначало
и вечность'.

Все необходимые на пути Служения доспехи, все подступы к Общению с Учителем, преломляясь в призме личного опыта Н. К., выражены в цикле стихов к 'Мальчику'. Этот цикл является своего рода 'подготовительным курсом' к испытаниям на 'аттестат зрелости'. Как при настройке сложного музыкального инструмента, Н. К. перебирает струны человеческой души своими стихами, подготавливая её к усвоению Высшей Мудрости. Поэзия, как и все виды искусства, развивает чуткость, утончённость, индивидуальность, без чего восприятие аллегорических образов, ритма, гармонии звука вообще невозможно. Но ведь без развития этих качеств люди остаются глухими и к Указаниям из Высших Сфер, так как по закону Кармы они приходят не в виде готовых циркуляров с постатейной разбивкой, а в формах, требующих свободного творческого восприятия.

Доподлинные страницы душевных переживаний Н. К., претворённые в прекрасные поэтические образы, являют собой стройную систему доступных каждому ищущему духу уроков соизмеримости и, целесообразности, диалектики и целенаправленности, бесстрашия и благоразумия, дерзания и осторожности. Так, например, неотложность действия, высказанная в стихотворении 'Вечность', корректируется ответственностью за Порученное и указанием на закономерную ритмичность всех жизненных явлений. Космический ритм, пронизывающий всё живое, включает в действие также и моменты накопления сил, периоды разрядки народной или личной кармы:

'Мальчик, с сердечной печалью
ты сказал мне, что стал день короче,
что становится снова темнее.
Это затем, чтобы новая радость возникла:
ликованье рождению света.
Приходящую радость я знаю.
Будем ждать мы её терпеливо.
Но теперь, как день станет короче,
всегда непонятно тоскливо проводим мы
свет'.
('Свет')


* * *
'Не подходи сюда, мальчик.
Тут за углом играют большие,
Кричат и бросают разные вещи.
Убить тебя могут легко.
Людей и зверей за игрою не трогай.
Свирепы игры больших,
на игру твою не похожи.
Это не то, что пастух деревянный
и кроткие овцы с наклеенной шерстью.
Подожди - игроки утомятся,-
кончатся игры людей, и пойдёшь туда, куда
послан'.
('Послан')

В стихотворениях 'Вечность', 'Свет', 'Послан' духовные прозрения 'мальчика' развёрнуты на фоне конкретных событий из жизни Н. К. и общественных событий эпохального масштаба. Война - эта 'болезнь Планеты', выбившая из обычного ритма целые народы, и собственное заболевание Н. К., обострившее ощущение грани 'потустороннего', свирепая 'игра больших' на призрачной паутине 'Майи' и строительство новой жизни на незыблемых основах Бытия - всё служит 'мальчику' уроками самоусовершенствования, всё мобилизует на проверку своего умения разбираться в сложной диалектике жизни. В чередовавшихся ритмах активности 'сосредоточения' тонкого и земного вырабатывалась стройная система их постоянного взаимосвязанного присутствия. Наглядно это можно представить в виде нотного письма. Если сами начертания нот уподобить действиям земного плана, то нотные линейки - это мир тонкий, который являясь основой земного, пронизывает его и определяет высоту нот. Их точное значение указывает ключ, альтерация и другие нотные знаки. При отсутствии нотных линеек (ощущения Высшего мира) нотные начертания (земные действия) рассыпаются в хаотической пляске:

'...Бойтесь, когда люди сочтут
сохранными сокровища только
на теле своём. Бойтесь, когда
возле соберутся толпы. Когда забудут
о знании. И с радостью разрушат
указанное раньше. И легко исполнят
угрозы. Когда не на чем будет
записать знание ваше (...)
Маленькие танцующие хитрецы!
Вы готовы утопить себя
в танце'.
('В танце')

Знания, приобретённые в каждом воплощении, 'не на чем будет записать' без ощущения того, 'что есть начало и радость, первоначало и вечность' - без опоры на своё истинное 'Я', пребывающее в трёх Мирах. Однако само по себе ощущение Тонкого мира в нашей земной жизни ещё не решает задач существования и развития личности. Нотные линейки могут остаться незаполненными, обилие 'пауз' способно свести на нет начатую мелодию, неправильный 'ключ' - увлечь в беспросветную бездну. Человек всегда остаётся 'композитором', свободным творцом своей 'песни', своей судьбы. Она может вылиться в прекраснейшую симфонию, или в безобразную какофонию, или в шакалиный вой, или в цыплячий писк. Делясь с нами в стихах собственным 'композиторским опытом', Н. К. не покушаясь на чужую индивидуальность, не навязывая готовых решений на все случаи жизни, открывает нам глаза на невидимые в привычных условиях 'нотные линейки' тонкого мира и чутко направляет нас на 'свободную композицию' в ключе Космической эволюции человечества.

Конкретная жизненная канва придаёт поэзии Н. К. особую убедительность, однако то, что сам Н. К. назвал 'настроениями жизни', отнюдь не подчёркивает 'личного', не выдвигает 'Я' поэта на первое место. Обобщённые образы и средства выражения, к которым прибегает Н. К., как бы уводят читателя из субъективного мира поэта в мир людей, принадлежащий всем и тревожащий всех. По разным поводам и в разное время каждый мыслящий человек может сказать себе словами Н. К.:

'...Приятель, опять мы не знаем?
Опять нам всё неизвестно.
Опять должны мы начать.
Кончить ничто мы
не можем'.
('Не можем')

Или:
'...Мальчик спросил: может ли
он для добра и для знанья
убить человека?
Если ты умертвил
жука, птицу и зверя,
почему тебе и людей
не убить?'
. ('Не убить?')


Или:
:::::::::..
'...Уговори себя думать, что злоба
людей неглубока. Думай добрее
о них, но врагов и друзей
не считай!'
('Не считай')

Или:
:::::::::::.
'Над водоёмом склонившись
мальчик с восторгом сказал:
'Какое красивое небо!
Как отразилось оно!
Оно самоцветно, бездонно!'
'Мальчик мой милый,
ты очарован одним отраженьем.
Тебе довольно того, что внизу.
Мальчик, вниз не смотри!
Обрати глаза твои вверх.
Сумей увидать великое небо.
Своими руками глаза себе
не закрой'.
('Не закрой')

Многосторонняя 'проверка доспехов', показанная в цикле 'Мальчику' - это обязательная программа для каждого, серьёзно решившего вступить на путь Служения. Вместе с тем, эта программа столь универсальна, что реализация любой её части совершенствует человека независимо от того, осознал ли он задачи Служения или ещё далёк от этого. Н. К. как бы испытывает на 'мальчике' готовность к положительным действиям во всех жизненных обстоятельствах, и основное заключается в том, что эта готовность - готовность духа. Духовная подготовка и развитие зоркости в распознавании 'Священных знаков', то есть Плана Владык, протягивают и укрепляют между учеником и Учителем, 'Серебряную Нить', канал постоянного Общения. Этому мы находим подтверждение даже в самой структуре книги 'Цветы Мории'. Так, если в 1915- 1916 гг. на 24 стихотворения циклов 'Священные Знаки' и 'Мальчику' приходится 4 стихотворения 'Благословенному', то в 1917-1921 гг. соотношение меняется: на 14 стихотворений циклов 'Священные Знаки' и 'Мальчику' приходится уже 17 стихотворений цикла 'Благословенному'. Стихи этой сюиты, как и поэма 'Ловцу, входящему в лес', больше всего насыщены автобиографическим элементом. И это вполне понятно. 'Священные Знаки' расставлены для всех, и 'мальчик', которому надлежит сдать экзамен на 'аттестат зрелости', живёт в каждом из нас. Услышать же Голос Благословенного и получить право Общения с Ним - этой черты достичь нелегко. Она предопределяется Кармой и Избранием. К этому готовятся и этого заслуживают жизненными подвигами многих воплощений. 'Трижды позванным' назван Н. К. в 'Ловце', что и определяет дистанцию между ним и подавляющим большинством людей, его окружающих, людей его времени.

К книге 'Цветы Мории' нам придётся неоднократно ещё возвращаться, а пока обратимся к другим источникам биографии Рерихов карельского периода их жизни. Здесь, прежде всего, необходимо обратить внимание на повесть 'Пламя'. Она публиковалась у нас дважды,- в журнале 'Север' с предисловием В. Бондаренко и в 'Избранном', где В. Сидоров также уделяет немало места её разбору в предисловии к книге. Упоминание о повести приводится и в книге ЖЗЛ о Рерихе, причём, там впервые указано на некоторые автобиографические моменты повествования. Это послужило основанием для сравнительных оценок жизни и поступков Рериха с героем, выведенным им в 'Пламени', что завело в отдельных случаях слишком далеко. Безусловно, герой повести - художник, уединившийся на острове,- это отнюдь не Рерих, и меньше всего побудило его к написанию повести желание рассказать свою личную жизнь. Правильнее будет сказать, что в 'Пламени' Рерих пытался показать некоторые обязательные моменты для жизни каждого человека, стремящегося к самосознанию, к духовному самоусовершенствованию, причём не просто показать, а подкрепить их личным опытом. Для этого Рерих придумывает героя повести, известного художника, написавшего серию картин и не желавшего их выставить, столь дорога эта серия ему была. После долгих уговоров он всё-таки картины выставил, они имели большой успех у публики, и один издатель добился согласия художника воспроизвести их в печати. Однако художник не согласился на выдачу картин в типографию, а дал своему ученику снять с них копии, с которых и должны были сделать воспроизведения. Эти копии издатель застраховал на большую сумму как оригиналы, в типографии случился пожар, издатель получил страховку, и художник, чтобы не подводить его, вынужден был её принять. А между тем в студии художника стояли целыми и невредимыми сами картины, которые он уже не мог показывать, ибо весть об их гибели получила широкую огласку и ему были высказаны сочувствия по случаю гибели столь прекрасных произведений.
Вокруг этого случая и построена фабула повести. С самого начала здесь можно проследить художественную выдумку и канву, на основе которой она была придумана. В 1914 году издатель Кнебель готовил монографию о Рерихе, и в типографию были сданы многие картины, причём оригиналы, а не копии. Все они благополучно вернулись обратно. Но с началом войны русские черносотенцы учинили ряд погромов, в том числе из-за немецкой фамилии разгромили и типографию Кнебеля. В огне погибли клише для монографии Рериха, погибло и около 150 картин других русских художников к готовящейся Грабарём Истории русского искусства. Ни о каких страховых премиях Рериху за погибшие клише вопроса вообще не возникало. Как мы видим, фабула 'Пламени' целиком придумана автором. Художнику потребовался этот вымысел для того, чтобы поставить своего героя в исключительно сложные условия, вызвавшие его бегство от людей. У него самого были другие причины для неудовольствий и разочарований окружающим миром, которые мы в повести и находим. Вернее, даже не столько в самой повести (там они обезличены и обобщены), сколько в черновых записях к ней. Они носят чисто дневниковый характер. Среди последних имеются такие: 'О звере и человеке надо сказать. О злобных лукавцах Боткине и Толстом, о негодяях подкупных Лазаревском, Кравченко, о глупцах Сабанееве, Зарубине, Бергольце,- много их. О друзьях - Куинджи, Григоровиче, Бенуа, Яремиче, Химоне, Рылове, Тенишевой, Мартене, Д. Роше, Ремизове, Горьком, Андрееве.

Хочу написать о жизни. Вспомнить, что забываемо, но что часто значительней закреплённого печатью... Назвать мою жизнь бедной нельзя. Жизнь была особенной.
Немногие её знали. Волком в стае я никогда не ходил. Одиноким медведем иду я. Человека каменного века в первой книге моей я сравнил с медведем. Этот медведь похож на меня. Пусть буду медведем, лишь бы волком не быть. Поймёте?'... 'Будет так, как должно быть. Медведь вышел на меня, но остался цел. Огонь касался меня, но не сгорел. Подломился лёд подо мною, но не утонул. В тумане остановилась лодка у стремнины, но не погиб.
Лошадь шла горной тропинкой и оступилась, но удержался. Терял накопленное богатство и потери проходили бесследно. Злобная погоня неслась за мной, но не настигла. Клевета и ложь преследовали меня, но побеждала правда. Был обвинён в убийстве человека, но пережил и это измышление зла. Сидел со злобными лукавцами Боткиным и Толстым, но уберёгся. Беседовал с глупцами Сабанеевым, Зарубиным, Бергольцем, но устоял. Это правда!'

Многие приведённые строки, с выпуском личных имён, почти без изменения вошли в повесть 'Пламя'. Здесь необходимо отметить ещё один факт, а именно то, что первоначально Рерихом была задумана статья 'Единство', для которой и были написаны эти отрывки, датированные 26 октября 1917 г. Все указанные в них факты - случаи из жизни Рериха. В этом черновике описаны и другие факты, имеющие прямое отношение к личной жизни художника. Например: 'И вещие сны вели нас. И друг моей жизни, жена моя Лада, прозревала на всех путях наших. Нашла она водительство духа. И укрепила она путь наш', или: 'У меня есть работа. Я люблю искусство. В нём опора моя. И в жизнях будущих хочу быть художником. Верю, что творчество нужно на всех путях человечества', или: 'Настроения, рождённые жизнью, дали притчи: Священные Знаки, Друзьям, Мальчику'.

Впоследствии Рерих использовал дневниковые записи к статье 'Единство', исключив в них все личные имена, всё, что могло быть истолковано как сугубо его собственная жизнь, в двух произведениях: в статье на искусствоведческую тематику под таким же названием и в повести 'Пламя'. Для последней и был придуман герой повести, художник, в уста которого автор вложил многие свои мысли. Чтобы обострить все те моменты, которые лично повлияли на него, Рерих заставил своего героя выставить картины вторично, объявив при этом, что они повторены им. И что же: 'Опять картины стояли на тех прежних местах. Было то же самое освещение. На полу лежали те же самые ковры. И, казалось, воздух мастерской был тот же. И люди были те же. За исключением трёх, четырёх случайных, все сошлись. Так же ходили но кругу. Так же шептались. Но глядели смущённо. Они не поверили. Долго молчали потом. Искали часы. Вспоминали о назначенных часах. Куда-то спешили. И ласково, ласково жали руку. Они не поверили. Смотрели. Смотрели - слепые. Слушали - глухие. Неужели мы видим только то, что хотим увидеть?'

Художнику не поверили, что он мог повторить столь же хорошо картины, на первый вариант которых было затрачено около двадцати лет. Все сожалели о гибели картин, и те же самые полотна посчитали жалкими, неудавшимися, в спешке сделанными, повторениями их. Высказывались даже мнения, что первые картины были написаны не самим художником, а заказаны им за большое вознаграждение заграничным мастером. Всё это так подействовало на героя рериховской повести, что он решил уединиться и поселился далеко на севере, на отдалённом острове. Так он обрёл спокойствие, предавшись творчеству, осознал свои собственные ошибки, подвёл черту под пройденной жизнью и стал готовиться к новому её этапу. 'Знаю, что пламя моё уже не алое. А когда сделается голубым, то и об отъезде помыслим'.

Мы знаем, что на самом деле Рериха вынудила выехать из Петрограда в Сортавалу болезнь, а на острове Тулонсаари, где была написана повесть 'Пламя' и ландшафты которого в ней узнаются, он провёл лето 1918 года в доме выборгского купца Баринова. Так что в повести были использованы лишь внешне похожие автобиографические моменты. Тем не менее, по своему внутреннему содержанию 'Пламя' подчас достигает степени искренней исповеди самого Рериха и его провидческой мысли.
Сколько раз он сталкивался с 'закрытым глазом', с людскими предубеждениями, и сколько раз предвидел события, опасности, подстерегающие человечество на его путях! Не случайно под конец жизни им была написана картина 'Бэда проповедник', эта настойчивая 'песнь глухим'. Но Рерих всегда оставался оптимистом и свою повесть 'Пламя' он заканчивает словами из 'Бхагават Гиты': 'Знай, что то, которым проникнуто всё сущее, неразрушимо. Никто не может привести к уничтожению то Единое, незыблемое. Преходящи лишь формы этого Воплощённого, который вечен, неразрушим и необъятен. Потому - сражайся', Рерих готовился к новому этапу жизни, к новым битвам, что в полной мере проявилось в повести 'Пламя', и в этом заключается смысл и сила этого произведения. Зов был услышан и принят безоговорочно.

Он исходил из Тонкого мира и звал к его освоению. Но эта непременная часть бытия коварна, правильное её значение каждый находит сам для себя. Ещё труднее решить задачу связи двух миров. Многие в её решении безнадёжно запутываются. Тонкий мир засасывает людей со слабой волей, как алкоголь пьющего человека. Проявляясь в плотном мире, как некий потусторонний феномен, он заставляет поверить в свою абсолютность, в свою непререкаемую правоту. Раз получив зов из тонкого мира, человек следует за ним вслепую, не желая считаться с тем, что он ещё более относителен, чем плотное состояние материи, в котором мы живём, и который является также обязательной областью Бытия. Здесь не может быть приоритета, а есть взаимосвязь, порождающая множество факторов. Имеющий такие же, даже ещё большей амплитуды, градации, как мир плотный, тонкий мир находит проявления в нём наиболее близкими к земле аспектами, а именно - астральными построениями. Ими же зачастую пользуются и Силы Высшие при вынужденных вмешательствах в человеческую жизнь. Своим сердцем человек должен почувствовать откуда он слышит зов, будет ли он Голосом Иерархии или голосом пустой оболочки, застрявшей в Астрале и твердящей то, что ему удалось на земле совершить. Как отличить 'Вещие сны' от простых, навеянных мимолётной земной мыслью или чьими-то несбыточными фантазиями? И этот вопрос стоял перед Рерихами, которые уже знали Водительство Высшее и Руководительство Учителя. Во всём приходилось разбираться самостоятельно, идти на ощупь по едва различимым кармическим вехам. В схихотворениях сюиты 'Священные Знаки' Рерих замечает:

'...Иногда, кажется, будто звучит
Царское слово. Но нет.
Слов Царя не услышать.
Это люди передают их
друг другу. Женщина - воину.
Воин - вельможе. Мне передаёт
их сапожник сосед. Верно ли
слышал он их от торговца,
ставшего на выступ крыльца?
Могу ли я им поверить?'
( 'Поверить' )

Или:
::::::.
'...Никто не идёт. Ни одной
точки. Путника - ни одного.
Не понимаю. Не вижу. Не знаю.
Глаз свой ты напрягал бы
напрасно'
( 'Напрасно' )

Как настроить себя на правильное понимание случайно брошенных намёков, снов, видений? Как убедиться, что они действительно посылаются Учителем, а не являются астральной шелухой, искажением передаточного канала? Надо было считаться и с последней возможностью; ведь Рерихи широко пользовались астральными способами сообщения до того, как у Елены Ивановны окончательно не открылись центры. Да и тогда, когда это произошло, Голос Учителя нужно было различить, а сказанное Им понять. В какой-то мере это оставалось всегда, так как закон Кармы нерушим.

Но у Елены Ивановны была мера, особенное чутьё Высшего Присутствия. Николай Константинович так описывает это в стихотворении 'Властитель ночи'. Оно было создано в Карелии, в 1918 году, одновременно с одноимённой картиной. Картина представляет собой коленопреклонённую женскую фигуру перед откинутым пологом шатра.
 
  
 

Его текст таков:

'Должен Он придти - Властитель ночи. И невозможно спать в юрте на мягких шкурах.

Встаёт Дакша, и встают девушки. И засвечивают огонь. Ах, томительно ждать. Мы его призовём. Вызовем. Огонь жёлтый, и юрта золотая. И блестит медь. Начинается колдовство. Пусть войдёт Он, желанный. Придёт ведунья. И зажжёт травы. И вспыхнет зелёный огонь. Надежда!

И ожидание. Но молчат тени, и нейдёт Он. Ах, бессильны добрые слова. Пусть войдёт та, злая. И бросит красные травы. И заволочёт туманом стены. И вызовет образы. И духи возникнут. Кружитесь. И летите в пляске.

И обнажитесь, откройтесь. И мы удержим образы возникшие. И сильнее образы и багровее пламя. Ах, приди и останься. И протянулась и обняла пустое пространство. Не помогло красное пламя. И вы все уйдите. И оставьте меня. Здесь душно. Пусть тухнет огонь. Поднимите намёт. Допустите воздух сюда.

И вошла ночь. И открыли намёт. И вот она стоит на коленях. Ушёл приказ. Ушло вдохновение. И тогда пришёл Он, властитель. Отступила Дакша. Замирая. И опустилась. Он уже здесь. Всё стало просто. Ах, как проста ночь. И проста звезда утра. И дал Он власть. Дал силу. И ушёл. Растаял.
Всё просто'.

В этом стихотворении показана вся история общения Елены Ивановны с Учителем. 'Властитель ночи' потому, что первые указы происходили во сне. Вспомним стих 'Сон', образы снов переходили в картины и разгадывались задним числом. 1913 год. Спящим стражам приносится меч огненный. 'Меч мужества' понадобился. Приходят сроки. Тогда же в начале 1914 года спешно пишутся: 'Зарево' - с бельгийским львом, 'Крик змея', .'Короны' - улетевшие, 'Дела человеческие', 'Город обречённый' и все те картины, смысл которых мы после поняли.

Вначале были только подсказки, непонятные даже самим Рерихам. Они породили интерес, втягивали всё больше и больше, захотелось знать обо всём. И сразу же была показана граница. О ней очень образно выразился Святослав Николаевич: 'двери Туда открываются только с одной стороны. Насильно их не открыть, сколько бы мы не старались'. Дакша пытается прибегнуть к различным, ведомым ей способам, но всё напрасно. И тогда она догадывается - нужно лишь открыть своё сердце навстречу Властителю ночи, изгнав из него всё постороннее. Кажется очень просто, но достигните этой простоты. Попробуйте изгнать все привычные мысли, все обыденные заботы, все настроения дня, все накопившиеся убеждения и предубеждения, все желания, все вопросы и вы почувствуете тогда, что в этой простоте заключена Высшая Мудрость самообладания. Лишь считанные единицы способны открыть полог своего сердца, изгнав из него всё земное, а без этого не может состояться общения с Высшим, без этого всегда происходит навязывание своего вопроса, своих забот Учителю. А кто лучше знает нужное миру и ненужное ему в настоящий момент? Или только нужное для вас лично может заставить Владыку забыть о мире и заняться вами? Сказано: 'Пошли волю Твою, Владыко, или дай, или возьми'. До того, как навязывать свою волю Высшей Силе надо научиться познавать Волю Учителя. Много позже Елена Ивановна задавала вполне конкретные вопросы, она имела на это право, но эти вопросы никогда не затрагивали личной кармы и, кроме того, на усмотрение Учителя оставалось, как ответить на них, и если не было сразу ответа, или он приходил в словах, которые требовали разгадки, то это принималось как должное.

В начале же было полное самоотречение как единственный способ допустить Учителя до своего сердца. Именно, в такие моменты становилось 'Всё просто', в такие моменты 'Он давал власть. Давал силу', чтобы укрепить сознание, и ...'Уходил'. Формула 'Руками человеческими' вступила снова в силу, заботы каждого дня давали себя знать, и уже не с помощью Учителя, а с помощью силы, данной Им, самостоятельно принимались решения.

Такие, переживаемые время от времени, просветления лучше всего доказывали доподлинность связи с Учителем. В остальное время Рерихи были предоставлены самим себе, должны были сами решать, что им надлежит делать, как строить свою жизнь, чтобы выполнить завещанный им жизненный подвиг:

'Начатую работу Ты мне оставил.
Ты пожелал чтоб я её продолжил.
Я чувствую Твоё доверие ко мне.
:::::::::::::.
Но многое не сказано Тобою,
когда Ты уходил. Под окнами
торговцев шум и крики...
Тебя не мог спросить я:
мешало ли Тебе всё это?
Или во всём живущем Ты
черпал вдохновенье? Насколько знаю,
Ты во всех решеньях от земли
не удалялся'.
('Не удалялся')

И это неудаление от земли порождало множество сложных проблем. На свой страх и риск нужно было распознать лики сотрудников, в малом нужно было разглядеть большое и никогда не упускать из виду главного, 'руководящего знания', как основную меру вещей и событий. Всё это достигалось в трудах, в неимоверной сложности постижения плана Высшей Воли, причём собственного постижения:

'Не знаю, когда сильно слово Твоё?
Иногда Ты становишься обыкновенным.
И, притаившись, сидишь между
глупцами, которые знают так
мало. Иногда Ты скажешь и будто
не огорчаешься, если Тебя не поймут.
Иногда Ты смотришь так нежно
на незнающего, что я завидую
его незнанью. Точно не заботишься
Ты свой лик показать. И когда
слушаешь речи прошедшего дня,
даже опускаешь глаза, точно
подбирая самые простые слова.
Как трудно распознать все Твои
устремленья. Как не легко идти
за Тобою. Вот и вчера, когда Ты
говорил с медведями, мне показалось,
что они отошли, Тебя
не поняв'
('Не поняв')

Трудно в земных условиях распознать Указания Учителя, Его Весть, ибо она приходит издали и вещает о далёком. Что надо делать сейчас, чтобы это далёкое сбылось, надо решать самому. В этом отличие истинной Вести от подсказок из Астрала; последние всегда очень конкретны, они толкают на действия сегодня и недальновидны. Им неизвестен день завтрашний, или вернее сказать, они не думают о нём, высказывая полную безответственность перед будущим.

Рерихи в Карельский период жизни настроили себя на приём Вестей издали. Об этом говорят и картины 1917-1918 гг.: 'Приказ', серия 'Вечные всадники', 'Облако-вестник', 'Послание Федору Тирону', 'Экстаз', 'Неведомый судья', 'Сыновья неба' и многие другие, перемеживающиеся с карельскими ландшафтами. Но может быть о том, что Весть получена и принята, лучше всего показывает 'Героическая серия' Рериха. В ней в художественных образах карело-скандинавской легенды очень точно указан дальнейший путь Рерихов. Эта серия состоит из семи картин:
1. 'Клад захороненный',
2. 'Зелье нойды',
3. 'Приказ',
4. 'Священные огни',
5. 'Ждут',
6. 'Конец великанов',
7. 'Победители клада'.

 
  
 

Картина 'Клад захороненный' изображает глухой фиорд, где прячет клад одинокая фигура человека, приплывшего сюда на лодке. Пейзаж скандинавского характера. Мы знаем эту картину по повторению 1947 года. Она отличается от первого варианта интенсивностью красок и более обобщённым рисунком. Захороненный клад - это скрытая правда жизни. Все подступы к ней загородила злая колдунья (нойда - в карельской и скандинавской мифологиях - колдунья), но люди получают Приказ разыскать этот клад. Священные огни ведут к нему, но нужен ещё Знак, чтобы пуститься на розыски. И люди терпеливо ждут, зорко всматриваясь в горизонт далёких островов. Это первый вариант картины 'Карелия. Вечное ожидание'.
 
  
 

В ней мы видим четыре фигуры, три мужских и одну женскую. Явный намёк на четверых Рерихов. В позднейшем варианте этой картины, созданной в 1941 году 'Ждущая' Рерих оставил только одну женскую фигуру. В том и другом варианте - ожидание Вести, оповещающей, что путь открыт. Но на пути ждёт ещё немало опасностей. Наконец, они преодолены. Об этом оповещает картина 'Гибель великанов'. Великаны - в скандинавской мифологии - демоны зла. И как апофеоз героического подвига, в последней картине мы видим 'Победителей клада' - четыре фигуры выносят Огненное Сокровище из горных ущелий.

Характерно, что в 1947 году Рерих, как бы подтверждая исполнение завещанного, повторяет первую и последнюю картины 'Героической серии' - 'Клад захороненный' и 'Победители клада'. Учение Жизни принесено человечеству. То, что в 1917 году только ещё намечалось сделать, было исполнено.

Карельская природа, невольное уединение, сосредоточенность, которой нельзя добиться, живя в городе, много способствовали тому, что Зов был услышан и правильно истолкован. Это был Зов для всех четырёх Рерихов, для Елены Ивановны, о которой Николай Константинович писал: '...жена моя Лада прозревала на всех путях наших. Нашла она водительство духа и укрепила она путь наш'. Для их сыновей Юрия и Святослава, впервые познавших Священные Красоты Природы и значительность всего происходящего. Впоследствии Святослав Николаевич так скажет о впечатлении, которое произвела на него Карелия: 'Среди многих переживаний как источников вдохновения я живо помню один случай, когда я был четырнадцатилетним мальчиком. Это было памятное богослужение в подземном склепе двух великих русских Святых, проводимое всеми отшельниками и анахоретами, которые вышли для этого из мест своего уединения. Здесь, в этом храме, вокруг гранитного саркофага стояли в торжественных одеяниях отрешившиеся от мира старцы. Их неподвижные, суровые и добрые лица были скрыты под покровом схимнических одеяний, и виднелись только серые, серые бороды. Худые пальцы держали длинные восковые свечи. Что может быть ещё значительнее, чем состояние духа, когда находишься среди подвижников и можешь к их молитве присоединить свою? Я вижу это столь отчётливо, как много лет тому назад. Такие воспоминания не проходят, не тускнеют и вечно излучают свою Благодать'. ('Мой источник вдохновения', индийская радиопередача 7 марта 1980 г.)

Скажем больше - вся торжественная обстановка и вынужденное одиночество учили Рерихов прислушиваться к Голосу Безмолвия. Впервые он прозвучал для них, именно, среди Природы Карелии. Она явилась для них рубежом между освоением плотного мира и сознательным началом достижения плана мира Тонкого. До пребывания в Карелии мы наблюдаем лишь отдельные, не связанные между собой прикосновения к Тонкому миру.
Они стоят вне всякой связи с действиями Рерихов, не оказывают на их жизнь сколько-нибудь значительного влияния. Рерихи прислушиваются к его феноменам, стараются разобраться в них, но их земная жизнь проходит в подчинении земным обстоятельствам. Они явно превалируют при принятии тех или иных решений.

В карельский период происходит что-то существенное, что заставляет; их в дальнейшем корректировать свои действия и направлять свою жизнь согласно Указам, которые они получают тем или иным путём от Учителя.
Способов общения множество, вплоть до широко распространённых тогда оккультных сеансов. Все они опробуются, пока не приходит тот единственный канал чисто духовного общения, при котором становится 'всё просто'. Но эту простоту надо ещё понять, осознать те образы, которые появляются, чтобы подсказать те или иные обстоятельства, навести на мысль то или иное решение. Даже когда Общение сделалось ежедневным и вошло в жизнь Рерихов как обязательный её компонент, лишь в отдельных случаях давался готовый ответ и то не касающийся личной кармы. Хозяином своей судьбы всегда остаётся сам человек.

В Карелии Зов Учителя стал для Рерихов уже главным. Его старались они услышать и правильно разгадать, так как осознали саму Его природу, не признающую готового, раз и навсегда обязательного для человека. Не случайно в черновике статьи 'Единство' Рерих записывает: 'Знаем властные зовы и провозвестия, не знаем происходящего, вспомним прошлое'. В 'Пламени' последняя фраза выпущена, она указывает на немаловажную деталь. А именно: то, что к этому времени Рерих начал 'вспоминать' о прошлых жизнях, что позволяло лучше осознать самостоятельно те задачи, которые поставила перед ним Карма. И эта же Карма закрыла от него происходящее, которое всегда творится, не нарушая свободной воли людей. Оказывается, в помощь даётся План будущего строительства жизни. В 'Пламени' мы читаем: 'Делаю земной поклон учителям. Они внесли в нашу жизнь новую опору. Без отрицаний, без ненавистных разрушений они внесли мирное строительство. Они открывали путь будущего. Они облегчали встречи на пути. Встречи со злыми, встречи с глупыми и безумными... И природа помогала в этих встречах. В ней копились силы против злобы и против глупости. Невежество и пошлость. Ещё страшнее злобы они'. В записях к 'Единству' мы находим уточнения: 'Делаю земной поклон Учителям Индии. Они внесли в хаос нашей жизни истинное творчество и радость духа, и тишину рождающую. Во время крайней нужды Они подали нам Зов. Спокойный, убедительный, мудрый знанием'.

Учителя Индии и природа Карелии совершили в Рерихах тот переворот, для которого Рериху понадобилось своего героя из повести 'Пламя' столкнуть с придуманными обстоятельствами. Но что в ней главное - события или духовное обновление человека? Для читателя, который отдаст первенство второму, автобиографичность повести несомненна. Кто же начнёт сравнивать с биографией Рериха внешнюю сторону жизни героя его повести, тот вправе усомниться в том, что Рерих списывал его с себя.

Для духовной биографии Рерихов повесть 'Пламя', стихи из книги 'Цветы Мории', стих 'Властитель ночи' (он нигде опубликован не был), серия картин 'Героика' имеют огромную роль. Они рассказывают о постепенном приближении Рерихов к Учителю, о том, что сначала необходимо 'сосредоточение земное', без которого выполнить задачу текущего воплощения нет никакой возможности. Оно даёт силу твёрдо стоять ногами на земле, и чтобы завоевать это качество - 'сосредоточение тонкое' отодвигается во времени. Мы видим вокруг сотни примеров, когда преждевременное познание Тонкого мира останавливало человека в своём развитии. Происходило погружение в него, человека завлекала феноменальная сторона 'надземного', и в результате не состоялось главного - сосредоточения огненного, 'когда сердце вмещает и небесное и земное'. Соблазняет человека лёгкость достижений, 'всезнание', якобы присущее тонкому миру. А где она эта лёгкость?

Сказано: '...Без зова никто не дойдёт. Без Проводника никто не пройдёт! В то же время нужно личное неукротимое устремление и в то же время готовность на трудности пути. По обычаю, приходящий должен известную часть пути пройти одиноко. Даже бывшие в непосредственном сношении с Нами перед приходом не ощущают Наших вестей, так должно быть по-человечески...'. ('Листы Сада. М., книга 2, ч. 3, V, 18.)

Рерихи закончили часть пути, который суждено было пройти одиноко. Отныне они знали о Покровительстве, о возложенной на них задаче и приступили к её исполнению. Приступили с полным знанием всех трудностей Служения и полной готовностью преодолеть их. Этим и заканчивается их срок пребывания в Карелии.

Во всяком случае, это не основное, что дала им Карелия. Сосредоточению земному она как нельзя больше способствовала и подвела к сосредоточению тонкому. Для тех, кому нужно воплощение только для собственного усовершенствования, это уже много. Но Рерихи имели воплощение с вполне определённой задачей, и эта задача звала их в Индию, откуда был получен Зов. Теперь туда были направлены все их устремления. К тому же дальнейшее пребывание в Карелии для Рерихов теперь связано с рядом неудобств. Они оставались русскими подданными, финны же относились весьма неодобрительно к русским, осевшим в пограничной полосе. К этому времени относится переписка с финским художником Акселем Галленом. Рерих пишет ему из Тулонсаари:
'...С 1 сентября снова начнётся выселение русских, проживающих в Финляндии. На этот раз никто не сможет остаться. Потому что оставят только тех, у кого есть работа или жильё. Не имея ни того, ни другого, я окажусь среди высланных. ...Я сразу подумал о Тебе. Твоё имя мне поможет. Мне очень неловко Тебя снова беспокоить, но что делать. Я утешаюсь тем, что может позже смогу Тебе помочь. Как бы хотел видеть Тебя, поговорить с Тобой, знать, что Ты думаешь о том хаосе, который нас окружает. Если бы нас не преследовали, мы бы остались здесь ещё на три недели, а на зиму остались бы в Выборге (там у нас намечено жильё)'.

Мы не располагаем сведениями о вмешательстве Галлена в защиту Рериха, но знаем, что приблизительно к этому времени поступило ему предложение из Стокгольма организовать там персональную выставку. Её вернисаж состоялся 8 ноября 1918 года. Впервые за продолжительное время Рерих вышел из изоляции на широкую европейскую арену. Между тем, его уже успели похоронить. В далёкой Сибири распространился слух о его якобы гибели там. Известный русский поэт, друг Маяковского, Николай Асеев написал по этому случаю стихотворение, датированное 14 октября 1918 года и прочтённое на вечере, посвящённом памяти Рериха. Вот оно:

РЕРИХ

Тому, кто шёл на безымянный берег,
в могилу клали меч, копье и лук.
Кто ж на щиты тебя поднимет, Рерих,
последний, может, рюриковский внук?

Вели коня в седле за павшим князем,
и посреди вонзённых в землю стрел
гроб на костёр слагали, а не наземь,
чтоб он при всех в живом огне сгорел.

А ты, пленённый древней русской
сказкой, влюблённый в память сумрачных
времён,- твой конь увяз среди трясины вязкой
во тьме, в лесу до шёлковых стремян...

Но верим мы: пройдут года, и ты, чей
упорный взор испепелял века,
восставишь старый, пламенный обычай -
ладью времён вернёт твоя рука.

Не нашим поколением, быть может,
грядущим - исполнен будет он:
зажгут костёр, тебя на щит возложат
и понесут весной на горный склон.

Промчатся снова кругом лета, зимы...
О, юноши, взгляните же назад:
Князь на костре горит неугасимо,
и пламя, пламя плещется в глаза!

Поэт не знал, сколь пророческими окажутся его слова. Через три десятилетия на Гималайских склонах будет зажжён костёр, и тело Рериха предадут всеочищающему огню. Но это случится уже после того, как Учение Агни-Йоги будет дано грядущим поколениям и негасимое Пламя Живой Этики вернёт 'Ладью времён' - издревле живое Слово Истины. Пока же Рериху предстояло самому заботиться о том, чтобы его конь 'не увяз среди трясины вязкой во тьме, в лесу до шёлковых стремян'.

Уже в Стокгольме на выставке он отказался от 'выгодного предложения' немецких дельцов показать картины также и в Германии, хотя и весьма нуждался в деньгах в то время. В своём очерке 'Призраки' Рерих назвал германских дельцов 'призраками с задатком', не поддался на их суления 'прогреметь на всю Европу' и занял выжидательную позицию.

Она там же в Стокгольме оправдала себя. О выставке узнал находившийся в Лондоне Дягилев, который работал с известным театральным постановщиком Вичамом. У них возникла мысль о постановке в Лондоне 'Князя Игоря' и других русских опер. Кто же мог лучше Рериха осуществить их художественную часть? Ему было послано соответствующее приглашение, и Рерих принял его немедленно же. В этом он увидел перст судьбы. Дорога в Индию лежала, именно, через Великобританию.

Но надо было ещё закончить дела в Финляндии. Обычные повседневные дела. Требовались деньги на переезд всей семьи. Для этого была задумана в марте выставка в Гельсингфорсе. За периодом ожидания и подготовки наступил период интенсивной деятельности. 'Мечта о деятельности! И покрытые снегом скалы Финляндии, как первые вестники будущих гималайских высот. Е. И. была так нетерпелива идти, она хорошо знала тяжкие лишения пути, но ничто не могло её остановить',- вспоминает Рерих в книге 'Шамбала'. И ещё: 'В 1919 году я был похоронен в Сибири, а меня даже не было там в то время. Реквием был пропет и некрологи написаны'. ('Письмо' из книги 'Шамбала') А Рерих между тем начинает под этот реквием свой новый этап жизни. Для этого необходимо временно 'надеть маску', стать для большинства просто преуспевающим художником, деловым и расчётливым человеком. Он пишет в стихотворении 'В толпу':

'Готово моё одеянье. Сейчас
я маску надену. Не удивляйся
мой друг, если маска будет
страшна. Ведь это только
личина...
Но скоро личину мы
снимем. И улыбнёмся друг
другу. Теперь войдём мы
в толпу'.

Как бы обращаясь к прошлому, Рерих прощается с друзьями, так как знает, что ему уготовлен далёкий путь:

'...к Тому,
кто меня призывает освобождённым,
я обращюсь. Теперь ещё раз
я по дому пройду. Осмотрю ещё раз
всё то, от чего освобождён я.
Свободен и волен и помышлением
твёрд. Изображенья друзей и вид
моих бывших вещей меня
не смущает. Иду. Я спешу.
Но один раз, ещё один раз
последний я обойду всё, что
оставил'.
('Оставил')

Так, с одной стороны, полная свобода от всего, что задерживает, а с другой стороны - 'маска' и подчинение требованиям окружающих, пусть даже временная, но необходимая подчинённость. Противоречие? Нимало. Такими противоречиями была наполнена жизнь Рериха, и он записал по этому поводу в 'Листах дневника': 'Нелегко описать жизнь, в ней было столько разнообразия. Некоторые назвали это разнообразие противоречиями. Конечно, они не знали, из каких импульсов складываются многие виды труда'. ('Жизнь')

Люди судят обыкновенно по внешней стороне жизни, не зная, что побуждало принять то или иное решение. Например, известный искусствовед Наталья Соколова писала о Рерихе: 'Три последних десятилетия своей долгой жизни, вплоть до смерти в 1947 году, Рерих скитался по разным странам Европы, был в Америке. Более 20 лет прожил он и умер в 'далёкой Индии", завоевав глубокое уважение её лучших людей. Такова эта необычная жизнь, своими руками разломанная надвое'. ('Октябрь', ? 10, 1958).

Конечно, нет ничего более далёкого от истинного положения вещей, чем это представление о 'скитающемся' Рерихе по странам Европы и Америки, и не знающего, где преклонить голову после того, как жизнь его оказалась 'разломанной надвое'. Но в этом случае нельзя многого требовать от автора, она просто не знала внутренней жизни Рериха и не имела представления о побудительных причинах, заставлявших его предпринимать отнюдь не случайные, а строго целенаправленные передвижения. Для людей, не считающихся с ними, жизнь Рериха трудно укладывается в обычную человеческую логику, и им поневоле приходится её 'разламывать'.

Гораздо более непродуманной представляется другая точка зрения. Многие считают, что Рериху было Указано проехать в Индию, что двери туда были широко открыты для него, что Махатмы снабдили его для поездки всеми необходимыми средствами и что встретили его там с распростёртыми объятиями. Разделяющие подобные взгляды считают, что Рерихам был дан дар всезнания, для них кощунственной является сама мысль, что они могли в чём-то усомниться или над чем-то ошибиться. Допустить, что Рерихам приходилось над чем-то задумываться, что-то в своих действиях переиначивать, для таких людей неприемлемо. Им известно, что через Елену Ивановну давалась Агни-Йога, и больше они ничего знать не хотят.
Этого вполне достаточно, чтобы объявить Её всеведущей и молиться на неё. Они не дают себе труда задуматься над тем, нужна ли Елене Ивановне такая молитва и в чём состоял Её жизненный подвиг. Они так же не знают жизни Рерихов, как не знают её люди абсолютно посторонние, вроде той же Натальи Соколовой. Только беда в том, что они и не хотят её знать. Им не понятны те препятствия, те трудности, которые выпали на долю Елены Ивановны, им не приходилось брать на себя великую ответственность - в определённых обстоятельствах, принимать наиболее разумное, человеческое и человечное решение. Для таких людей не существует книги 'Цветы Мории', они не вникают в её суть, и всё, что предшествовало 'Агни-Йоге' и что ей сопутствовало, для них - пустые слова. И не про них ли сказано: 'Из буйной заросли берусь сделать рощу, но камень, полированный униженными лбами, не родит зерна'. ('Община',  15)

Предпочитать жить с закрытыми глазами, успокаивая себя тем, что всё само собой сложится,- наивно, а может быть даже безнравственно.
Конечно, План Владык требует веры, без веры к нему приступать вообще не следует. Требует он и почитания. Но веры и почитания в действии. А каждое действие прежде всего, нуждается в знании, приобретаемом только опытом. 'Ошибочно думать, что восхождение сознания совершается сверхъестественным восхищением. Как внизу, так и наверху, везде труд и опыт'. ('Агни-Йога',  225)

Для того, чтобы понять всё разнообразие жизни Рерихов, все противоречия, преодолённые ими, необходимо вскрыть те внутренние стимулы, которые эту жизнь складывали. Тогда и только тогда мы сможем воспользоваться богатейшим опытом Елены Ивановны и Николая Константиновича, получим право называться их учениками. Короче говоря, для того, чтобы им следовать, надо ЗНАТЬ. С закрытыми глазами многого не узнаешь.

После того, как выставки были проведены в Стокгольме, Копенгагене и Гельсингфорсе, Рерих поехал в Выборг, где его ожидала вся семья. Только в марте 1919 года они, наконец, смогли тронуться в дальнейший путь и кратчайшей дорогой через Швецию и Норвегию направиться в Лондон. По мысли Рериха, Лондон должен был послужить трамплином для перебазирования в Индию. У него не было намерений задерживаться там долго, а тем более сменить Англию на Америку. Суета сует Запада его нимало не привлекала:

'На мощной колонне храма сидит
малая птичка. На улице дети
из грязи строят неприступные
замки. Сколько хлопот около
этой забавы! Дождь за ночь
размыл их твердыни и конь
прошёл через их стены. Но
пусть пока дети строят
замок из грязи и на колонне
пусть сидит малая птичка.
Направляясь к храму, я не подойду
к колонне и обойду стороною
детские замки'.
('Детские замки')

Но суждено было Рериху, именно, не обходить стороною 'детские замки', как бы он этого не хотел. План Владык был иным.

Мы знаем по многим источникам и намёкам, что в Лондоне произошла первая встреча на физическом плане Рериха с одним из Учителей. Подробности встречи нам не известны. Следует предположить, что она была неожиданной и короткой. Ошибочно предполагать, что эта встреча помогла Рериху в устройстве личных дел. Как жить, чем жить, что делать - оставалось решать ему самому. Но при встрече, несомненно, были открыты Рерихам некоторые подробности Плана или его выполненной части, что выразилось в предваряющем книгу 'Зов' послании:

'В Новую Россию Моя первая весть.
Ты, давший Ашрам,
Ты, давшая две жизни,- возвестите.
Строители и воители, укрепите ступени.
Читающий, если не усвоишь,- перечти,
переждав.
Сужденное не случайно, и листы упадают
во времени.
Но зима - только вестник весны.
Всё открыто, всё доступно,
Я вас замкну щитом - трудитесь.
Я сказал'.

В этом отрывке, обращённом персонально к Е. И. и Н. К., как и к каждому, кто примет Учение, указывается конкретно, куда и кому оно даётся. Если в Финляндии Рерих верил в Россию, то это была абстрактная вера, никак не связанная с её настоящим. Рерих недоумевал по поводу происходящего. 'Не знаем настоящего' - записывал он. Сторонник духовной эволюции и культуры, Рерих, враг 'мёртвого капитала' и, всей связанной с ним буржуазной культуры, для 'избранных', не мог принять и того аспекта революции, который оказался для него, как и для большинства русской интеллигенции, неожиданным. Об этом свидетельствует его пьеса 'Милосердие', которую он закончил 12 ноября 1917 года, а начал 1 ноября. В пьесе описывается восстание, потеряна власть над восставшей чернью: 'Перед победой знания всегда возможен бунт дикой черни. Мрак борется со светом. В этом движении учения не ищите. Тут бунт! Грабёж! Захваты! Стремление личное к обогащению. К власти. Малое знание страшней всего. Доносят нам, что вожаки уже в бессилии стремятся скрыться, уйти от власти'- читаем мы в 'Милосердии'. Это всё то, что доносилось до Рериха о революции. В своей пьесе он вносит корректив в неё, в финале появляется Гайятри (посланник неба), который утихомирит толпу и, отменяя казни виновным, обрекает их на изжитие своих преступлений (то есть отдаёт их во власть кармы).

'Когда сердце начнёт ожесточаться, Ты, знающий, повели облаку благодати низко спуститься с вершины. Дай силу высоко вознести дух над уловками жизни. Дай не преклонить колени перед дерзким владычеством. Когда желание ослепит дух ложью и прахом, приди Бодрствующий с молнией и громом. Пошли Твою бурю, полную ужаса и смерти, если так угодно Тебе, и мечами молнии потряси мир от края до края'.

Пьеса заканчивается вольным переводом стихотворения Тагора:

'...Где ты приводишь разум к
священному единству,
В тех небесах свободы, Могучий, дай
проснуться моей Родине!'

Ещё более откровенен он в дневниках того времени. В них имеется такая запись: 'И если когда-нибудь немудрые летописатели сказали бы, что большевики хотели бы что-то творить, то знайте - это неправда. Тирания черни, вызванная ими, не имеет ничего общего с высоким понятием социализма, с трогательной мечтою о мировом единстве и братстве'.

Мнение Рериха основывалось на слухах, доходивших до него через границу, о массовом терроре, о разрушении культурных ценностей. Последнего никак не мог принять и оправдать Рерих. Ему было ясно, что старая Россия прогнила и рушится безвозвратно, потому он никогда не выступал в защиту уходящего строя и не мечтал, подобно эмигрантам, о возвращении царизма или капитализма в России. Рерих ожидал, что на смену культа мёртвого капитала сразу же придёт светлый культ знания. Он не был подготовлен к тому, что народная карма выльется в потоки крови, что надо будет жестоко ответить за всё прошлое, что накопилось в истории страны. Он не предполагал, что никакая сила, даже Высшая Власть Владык не способна в одночасье изменить сознание масс. Рерих надеялся на 'Гайятри', который небесной властью повернёт всё на правильный путь, и честно признавался: 'Знаем властные зовы и провозвестия, не знаем происходящее'. Не исключено, что 'происходящее' до поры скрывалось от Рериха, чтобы не возникало соблазна немедленно вернуться в Россию и принять участие в строительстве Нового Мира. Ведь в таком случае поставленная перед ним задача осталась бы невыполненной. Нужно было, чтобы все помыслы Рерихов были направлены на то, как ответить на 'властные зовы'. И он шёл туда, куда его призывали, куда он должен был идти. Ничто не могло сбить его с этого пути.

Однако на первом же этапе, в Лондоне, с Рерихом происходит нечто вроде прозрения.

Это тем более удивительно, что окружение меньше всего способствовало возникновению тех просоветских убеждений Рериха, которые мы в нём находим. Среди оголтелого антисоветизма русской эмиграции и консерватизма англичан Рерих вдруг признаёт за большевиками право вершить судьбу России. Всё произошедшее там он считает неизбежным, закономерным. Он отныне знает, что 'Мука у середины не чиста, но купить новую нет денег'. ('Листы Сада Морит, книга 1, 1922, апр. 6.). До конца дней своих Рерих становится всеми своими помыслами и действиями ярым защитником Советского Союза, вызывая этим недоумение одних и тайную вражду к себе других. Ему приходится теперь скрывать от многих свои истинные намерения. Главным для него становится призыв Владыки: 'Помогите строить Мою страну', - и он знает, что такой страной является Россия на всех этапах её истории, какими непривлекательными они бы не были. Что ради спасения целого, ради спасения человечества приходится жертвовать частью, пусть даже и наиболее ценной. Потому что рано или поздно, но 'Родина примет дар сердца М. ...' ('ЛСМ', книга 1, 1921, июль 12.)

Внешне жизнь в Лондоне проходила у Рерихов обычным, по английским взглядам, вполне респектабельным образом. Поселились они в особняке номер 25 на Квинсготерас в Кенингстоне, в красивом жилом районе около Гайд-парка, где их и посетил приехавший тогда в Лондон Рабиндранат Тагор. Юрий Николаевич и Святослав Николаевич продолжали свои занятия в колледжах Лондонского университета. По имеющимся сведениям, они уже принимали участие в эзотерической работе своих родителей и воспринимали её вполне сознательно. Живопись, работа для театра, культурная деятельность заполняла дни Николая Константиновича. В поисках переписчика на машинке он столкнулся в одном из издательств с В. А. Шибаевым, ставшим впоследствии секретарём института 'Урусвати'.
Переписка с последним сохранила для нас немаловажные факты из духовной биографии Рерихов, и мы к ней будем неоднократно обращаться.

Как уже упоминалось, все помыслы Рерихов были направлены на Индию. Лондон был лишь промежуточным этапом. Так что по приезде туда Рерих сразу же стал хлопотать визу в эту тогда ещё колониальную провинцию Англии. Русским, к тому же не имеющим эмигрантского Нансенского паспорта, попасть в Индию было чрезвычайно трудно, но Рерих всё-таки добился визы для всей семьи и для Шибаева, который должен был сопровождать его в качестве личного секретаря.

20 июня 1920 года все документы были на руках, мало того, к этому времени были куплены билеты на пароход, отправляющийся туда. Но... отъезда не состоялось, и лишь потом Николай Константинович понял, почему это произошло.

Внешне всё оказалось очень обыкновенно. Обанкротился антрепренёр Вичам, задержались ожидаемые поступления, не состоялась продажа некоторых картин. Одним словом, ко дню отъезда Рерих был без необходимых на дорогу средств. Это и заставило его принять предложение директора Чикагского Института искусств Роберта Харше устроить по американским городам турне выставок. По началу этому предложению не было уделено должного внимания, а тут внезапно Рерих принял его и в конце сентября 1920 года был уже в США. Сам он описывает этот эпизод в таких словах: 'Мои друзья собрались ехать в одну страну, тогда как им была указана совсем другая часть света. Из добрых намерений друзья мои упорствовали и даже уже озаботились билетами в желанную страну. Но всё же указание должно было быть выполнено и произошло нечто необычайное.
Все приготовленные для поездки средства самыми странными способами в течение двух-трёх дней растворились и исчезли. И таким образом моим друзьям ничего не оставалось, как выполнить указание. Такая веха очень определённо показывает, какие меры должны быть приняты, чтобы охранить предуказанное'. ('Вехи')

Очевидно, стремление попасть в Индию было у Рерихов столь сильным, что они даже не вняли или неправильно истолковали Указание Учителя направиться в Америку. И вполне понятно почему. Индия и Америка были по их представлению несовместимы для тех, кто искал духовного совершенствования. Примат денег с одной стороны и примат духа с другой. Рерихи, конечно, избрали второе.

Но в таком случае не состоялось бы центрально-азиатской экспедиции, не было бы института 'Урусвати'. Юрий и Святослав не были ещё подготовлены к самостоятельной деятельности. Короче говоря, с какой стороны мы теперь не посмотрим, поездка в Индию в 1920 году была бы преждевременной. Но это Рериху было сказано не прямо, а лишь после того, как Указание оказалось непринятым, последовал ряд событий, лишивших его возможности отправиться в 'желанную страну'. После этого лишь была выбрана Америка. Такие вмешательства крайне редки, что отмечает и сам Рерих. Большей частью все Рерихи отличались чуткостью и крайне острой наблюдательностью и замечали вовремя все расставленные 'вехи'.

Очевидно, стремление попасть в Индию было у Рерихов столь сильным, что они даже не вняли или неправильно истолковали Указание Учителя направиться в Америку. И вполне понятно почему. Индия и Америка были по их представлению несовместимы для тех, кто искал духовного совершенствования. Примат денег с одной стороны и примат духа с другой. Рерихи, конечно, избрали второе.

Но в таком случае не состоялось бы Центрально-Азиатской экспедиции, не было бы института 'Урусвати'. Юрий и Святослав не были ещё подготовлены к самостоятельной деятельности. Короче говоря, с какой стороны мы теперь не посмотрим, поездка в Индию в 1920 году была бы преждевременной. Но это Рериху было сказано не прямо, а лишь после того, как Указание оказалось непринятым, последовал ряд событий, лишивших его возможности отправиться в 'желанную страну'. После этого лишь была выбрана Америка. Такие вмешательства крайне редки, что отмечает и сам Рерих. Большей частью все Рерихи отличались чуткостью и крайне острой наблюдательностью и замечали вовре┐мя все расставленные 'вехи'.

В Америке Рериху суждено было ещё раз встретиться с Посланником Белого Братства. Встреча тоже была непродолжительной и совсем неожиданной. Вот как описывает её сам Рерих: '...было указано открыть в одном городе просветительное учреждение. После всяких поисков возможностей к тому, он решил поговорить с одной особой, приехавшей в этот город. Она назначила ему увидеться утром в местном музее. Придя туда 'в ожидании" мой друг заметил высокого человека, несколько раз обошедшего вокруг него. Затем незнакомец остановился рядом и сказал по поводу висевшего перед ним гобелена: 'Они знали стиль жизни, а мы утеряли его". Мой друг ответил незнакомцу соответственно, а тот предложил ему сесть на ближайшую скамью и, положив палец на лоб (причём толпа посетителей - это был воскресный день - не обратила внимания на этот необычный жест), сказал: 'Вы пришли сюда говорить об известном вам деле. Не говорите о нём. Ещё в течение трёх месяцев не может быть сделано ничего в этом направлении. Потом всё придёт к вам само". Затем незнакомец дал ещё несколько важных советов и, не дожидаясь, быстро встал, приветливо помахал рукой со словами 'хорошего счастья" и вышел.
Конечно, мой друг воспользовался его советом. Ничего не сказал о деле приехавшей затем знакомой, а через три месяца все совершилось как было сказано. Мой друг и до сих пор не может понять, каким образом он не спросил имени чудесного незнакомца, о котором более никогда не слыхал и не встретил его. Но, именно, так и бывает'. ('Вехи')

Действительно, только так и бывает. В книге 'Надземное' сказано: '...Можно познавать, что сознание не будет подавлено извне, но оно будет питаться всеми энергиями пространства. Наше руководство не может быть насилием, но оно может питать лучшие силы сознания. Тот, кто понимает значение сотрудничества, может познать, как можно помогать без насилия...'. ( 457)
______________________________________
Мы видим, как всю жизнь Елена Ивановна, Николай Константинович и их сыновья опирались на собственное сознание, искали ответы на свои вопросы в себе самих, зная, что их сознание НАПРАВЛЯЕТСЯ и питается энергией, посылаемой Учителем. Можно спросить, а как же тогда обстоит дело с Указами, о которых сказано, что их надо выполнять немедленно и неукоснительно? Но, во-первых, Указ надо услышать и самому правильно понять; во-вторых, Указы никогда не затрагивают личной кармы; в-третьих, Указы даются в исключительных случаях и только людям проверенным;
в-четвёртых, способ выполнения Указа остается выбирать получившему его. Так что Указ всегда только наполовину исходит от Учителя, другая половина должна быть добавлена самим сознанием ученика.


Продолжение следует