Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

СТЕПАН СТЕПАНОВИЧ МИТУСОВ
************************************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

1922 г.
Письмо С. Митусова к Рериху Н.К. (8 апреля 1922 г. Петроград).
Письмо С.С. Митусова к Рериху Н.К. (1 мая 1922 г. Петроград).
Письмо С.С. Митусова к Рериху Н.К. (7 октября 1922 г. Петроград)
____________


1922 г.

8 апреля 1922 г. Петроград.
Письмо С. Митусова к Рерихам

Дорогие Антиподы!
Очень благодарю Вас за весть. Трудно Тебе представить, Николай Константинович, какую радость принесла нам коротенькая Твоя записка. Очень хотелось бы знать о Вас о всех подробнее. Если не затруднит Тебя или Лялю [Елену Ивановну Рерих. - ред.], то доставьте нам удовольствие и пришлите фо-тографии с Юрика и Светы.

Очень это хорошо, что Ты написал мне, Николай Константинович, а то я думал, что Ты совсем забыл обо мне. О себе могу сказать, что ни мор, ни глад, ни холод, ни трус, ни разорение меня доконать не смогли. Правда, в борьбе со всеми другими чудами я лишился многого: постарел несообразно, потерял много волос, почти все зубы, здоровьем стал слаб, вообще, привлекательного во мне ныне нет ничего. Всё же не унываю, прыгаю, работаю.

Во многих ролях приходилось выступать в революции. В 18-ом году был хранителем Музея при дворце Труда. В 19-оюм году я перешёл на службу в Музыкальный отдел, где назначен был заведывающим концертным отделением. Это было очень интересное дело.

В то время концерты были монополизированы государством и число концертов, устраиваемых Отделом, доходило до 60-ти в неделю. Я образовал то-гда маленькую группу артистов, которая исполняла по районам города концерты-оперы (во фраках), Иногда же эти оперы инсценировались. Тут у нас пошли трения с Марией Фёдоров[ной]. Андреевой (она стояла во главе Театрального отдела). В отместку за наши оперные представления она стала устраивать концерты. Пошла нескладёха, которую, к счастью, мне не пришлось расхлёбывать, т.к. в это время меня запрягли в работу по музыкальному образованию.

Ещё до моего назначения зав. концертным под'отделом я разработал программу и смету 18-ти народных школ, основанных музыкальным отделом; эту смету я и защищал в Петербурге. В виду этой моей работы меня вовлекли в работу по предстоявшему тогда в Москве съезду по реформе музыкального образования. Мы работали, главным образом, втроём, В.Г. Каратыгин, Гандшин и я. Все были отправлены в Москву защищать наш проект. В Москве пробыли две недели. Приняли нас хорошо, кормили отлично (2 раза в день), и наш Петербургский проект прошёл целиком.
В Петербурге меня уже ожидали неприятности: Гражданская война приняла грозный характер и меня, того и гляди, могли взять в Красную армию. Приходилось много хлопотать и мои музыкальные занятия отошли на второй план.

Между тем, в Муз. отд. произошло событие, которое повлияло сильно на моё дальнейшее процветание: Музыкальному Отделу был предоставлен Эрмитажный театр Зимнего дворца для показательных оперных спектаклей. Заведывающий Муз. Отд. был отозван в Москву и по его распоряжению я принял его заместительство по Отделу. Для показательных выступлений я принялся подбирать персонал. С этой целью мной был объявлен конкурс голосов в зале бывшей Невской капеллы. В качестве членов жюри были приглашены Зилотти, Пастухов, Каратыгин.

В течение месяца я собрал милую Труппу, в состав которой входил и Коля Рихтер, как концертмейстер. Вот тут-то всё и лопнуло. Труппа была составлена, контракты со всеми были подписаны мной и членами коллегии. Содержание артистам в контрактах обозначено, а денег из Москвы не отпущено. Вот где я повертелся. Вспомнить жутко. За артистов вступился Союз и мне ничего не оставалось, как принять сторону артистов против Муз. Отд. Тем самым временем меня забрали в Красную армию, где я промучился более трёх месяцев, пока Худ. Отд. не выхлопотал меня оттуда.

По возвращении в Музо я занял место заведывающим издательским под'отделом. Эта штука оказалась мне не по темпераменту. Да и издавать-то было нечего; бумаги нет, типографии нет, рабочих нет. Вот и издавай, как хочешь. Стало скучно и я попутно стал преподавателем в одной из Госуд. муз. школ по теории музыки. Это дело меня заинтересовало и я вложил много себя в него. Это, пожалуй, было самое лучшее, что я сделал за все эти годы.
Каратыгин, Щербачёв и Астафьев очень заинтересовались моими методами преподавания и все явились сами экзаменовать мою труппу. Правда, успех был полный. Решительно все меня благодарили, и я сам почувствовал удовлетворение. Школу пришлось бросить за недостатком времени. За два месяца до вышесказанного полугодичного экзамена, а именно, в конце сентября 1920 года я получил приглашение от К.А. Марджанова работать с ним по созданию нового театра 'Комической оперы'. Я принял предложение и сделался сотрудником театра, трупу которого я сам себе набрал, будучи в Музыкальном отделе. Это была труппа Эрмитажного театра вместе с Колей Рихтером в качестве концертмейстера, принявшая меня в свою среду радостно, помня моё отступничество от Музо ради неё.

Работа с Марджановым в Театре меня до того увлекла, что пришлось бросить все другие занятия. Я проводил в Театре целый день. Марджанов - это большой талант. Из моего Моцарта у нас выходили такие постановки, что вся труппа после премьеры плакала от счастья. Я управлял хором оперы, кроме того, на репетициях приходилось дирижировать ансамблями. При театре была студия, руководство которой было возложено на меня. Да вообще, работы было столько, что не хватало дня и части ночи. Своего апогея наш Театр достиг в мае 1921 г., когда была осуществлена прямо-таки изумительная постановка Марджанова оперы 'Cosi fan tutte' ['Так поступают все женщины' - ред.] Моцарта.

Летом того же года Марджанов вздумал, как он сам говорил 'пошалить' и затеял вместо летнего отдыха оперетту. Это было началом распадения театра; многие из Труппы не хотели участвовать в оперетте. Произошёл раскол. Марджанов пригласил профессиональных опереточных артистов в качестве гастролёров, и всё дело так засорилось и испошлилось, что осенью уже к плановой работе приступить не удалось. Государство отказалось субсидировать наш театр, и мы перешли на положение частных антрепренёров.

Кончилось тем, что сам Марджанов бросил труппу и уехал в Москву создавать новое дело. Я же пока оставался хормейстером оперетты и исполнял скучную неинтересную работу и только и думал, как бы мне оттуда уйти. Да пока ничего не подвёртывается.

Вот так, дорогой Николай Константинович, всё обо мне. Предоставляю Твоей фантазии кое-что дополнить, напр.: сколько раз я был в очень затруднительном положении, и если и выходил из него, то не без Твоей помощи: многому я у Тебя научился самым незаметным образом; и только теперь ясно вижу я результаты Твоего влияния на меня. Несказанно, несказанно благодарен я Тебе за это. Военная служба тоже помогла. Всё сложилось мудро.

Домашние мои обстоятельства много хуже. Начать с того, что оба Катины братья и мать умерли. Смерть последней нанесла большой ущерб нашему благосостоянию, т.к. она была действительно нашей кормилицей и до самого последнего времени своей жизни работала, не зная усталости, питаясь сама, Бог знает чем, чтобы только детям моим прислать масла, творогу, яичек и т.п. Вот уже скоро 2 года, как её нет. Тётя Аня жива, но постарела страшно, совсем худенькая горбатенькая старушка, но до сих пор проявляет чудеса храбрости: грузит на железной дороге дрова и этим доставляет нам топливо, ездит в деревню, чтобы взамен всякого тряпья доставить продукты (эти поездки чудовищно тяжелы), пилит дрова, таскает всяческие тяжести, вообще, работает, не жалея себя. Катя все эти годы провертелась как белка в колесе. Самое скучное, самое грязное выпало ей на долю.

Кроме плиты, посуды, стирки, половых щёток и горшков она, бедняга, ничего не видела. Но самое больное моё место - это ребята. Ни физического здоровья, вследствие ненормального питания, ни должного образования, ни правильного воспитания я не в состоянии им дать. А между тем, Злате уже 13 лет, и девочка она очень способная и к языкам, и к музыке, и к рисованию, а учиться чему-нибудь систематично нет возможности. Все силы семьи направлены к тому, чтобы накормить. Нет слов для выражения моей скорби. Зюма далеко не такая способная. Всё ей даётся с большим трудом, в особенности математика. Зато она отличается добросовестностью к своим обязанностям и питает трогательное уважение к своим учительницам в гимназии. Танюшка - просто голодный общипанный рябчик, который только и думает о том, как бы ей чего-нибудь вкусного съесть. Особенно трогательно и забавно на неё смотреть во время вечернего чая, когда она, против своей воли, провожает глазами каждый кусочек булочки с маслом, который баба Дуня кладёт себе в рот. Она отлично знает, что это нехорошо, но это у ней выходит против воли, и выходит ещё смешнее, когда она желает замаскировать свои наблюдения, так что и замечания ей делать за это и несправедливо, и жестоко. Она ещё ма-ленькая. Баба Дуня живёт у нас и здорова. За последние годы она помолодела, пополнела и похорошела. Очень красивая старуха. Она просила меня кланяться Вам, целовать Лялю и детей (как вспомним про философа и Архитектора, так слово 'дети' покажется неуместным). Про знакомых писать совсем нечего. Мало с кем приходилось видеться. Андрей Р.К. живёт недалеко от меня, но окончательно заперся в своей скорлупе, никуда почти не ходит, и у него редко кто бывает, ведёт жизнь очень скучную, для меня непонятную.

Из наших общих знакомых у меня бывает Татьяна Владимировна Бакулина, которая, кстати сказать, вышла замуж и обзавелась собачкой. Хороший она человек. Пользуется исключительной любовью Златы. Боба Рыжов тоже нас не забывает. Вот чиновник, которого ничто не может изменить. Про него только и можно сказать, что он всё тот же, каким был. За многое, чему очень благодарен, много раз выручал он нас и помогал в беде, делая это с видимым удовольствием. Много в нём хорошего есть, и детей любит он искренно. Виделся он и с Ольгой Дмитриевной, которая у Тебя на квартире живёт.

Дорогой Николай Константинович, Ты, конечно, уже знаешь, что вся Твоя коллекция картин перешла в Эрмитаж. Мебель же перешла в собственность Музея Поощрения. Остальные вещи просто разграблены. Тебе наверно сообщили о краже, происшедшей в Музее и в Твоей квартире. Бедную Ольгу Дмитриевну усыпили какими-то снотворными каплями. Проснувшись утром, она нашла у своей постели пустые пузырьки. Все оставшиеся в Вашей спальне и детской шкафы взломаны и изуродованы. Я, без Вашего разрешения, моментально перевёз некоторые вещи к себе на квартиру (конечно, переговоривши с Ольгой Дмитриевной и Владимиром Фёдоровичем), а именно:

1) Некоторые хорошие книжки из маленьких шкафов в детской.
2) Коллекцию насекомых и портрет Юрика Бориной работы.
3) 32 эскиза Н.К. Рериха, висевшие в спальне (должно быть прозёванные). Кстати, об этих эскизах, не будет ли каких-либо распоряжений с Твоей стороны. Это почти всё собственность Ляли и, кроме их художественной ценности, они, наверно, дороги Вам, как домашние боги. Напиши, что с ними делать. Может быть, через миссию можно было бы переслать её Вам.
4) Железную дорогу с рельсами и станциями. На эту дорогу точили зубы Петры.
5) Все рисунки философа и Архитектора, сделанные ими в детстве.
6) Папка с Твоими археологическими заметками.
7) Фарфоровые изделия Ш. И.О.П.Х.
8) Знаменитая коллекция марок и Динамомашина.

Все вышеозначенные предметы хранятся ныне у меня, и за их целость и сохранность отвечаю я всем своим существом. Почти все они мне также дороги по воспоминаниям о самой счастливой поре моей жизни. Кроме означенных предметов Ольга Дмитриевна сумела из корзины Лялиной прислуги изъять три Лялиных бальных платья. Эти платья мы получили и съели их. Ещё съели два Лялиных корсета, а туфли оказались несъедобными, т. к. таких ног ни у кого нет. Но это ещё не всё: - у меня к Вам большая просьба, не разрешите ли Вы мне воспользоваться кроватями Юрика и Светика для моих детей, они из маленьких кроватей выросли, а больших нет вообще. Я пытался вывести мебель из канцелярии школы, но опоздал. Владимир Фёдорович сказал, что её уже сожгли, чернильницу мою украли. Николай Константинович, пожалуйста, если только, действительно, ни Ты, ни Ляля не имеете ничего против того, чтобы я воспользовался кроватями Юрика и Светика, то напиши мне об этом скорее, т.к. нельзя поручиться за то, что через месяц или 2 они также чинно будут стоять у Вас в спальной, и тогда я, придя за ними, уже не найду их.
Вот и всё, что я могу сообщить о себе, своих и знакомых.

Мне иногда кажется, что Вы все нас разлюбили и забыли. Я очень извиняюсь за пёстрое и грязное письмо. Но есть оправдание: я лежу в постели и пишу с температурой 38. Помнят ли меня племянники, не думаю, чтобы они вспомнили своего дядю с большим уважением и особливым вниманием, да дядя на это и не претендует и сам готов склониться перед молодыми учёными, всё же на некоторое тёплое чувство он рассчитывать имеет право. Но я, право, не знаю, как говорить со своими племяшками. Ведь они стали совсем другие, а я говорю с теми, с маленькими. Вот, если каждый мне написал бы по строчке (я-то ведь тот же), я сразу заговорил бы так, что и они удивились бы, и удивились бы, что дядя их не только способен козьи конфетки кушать.

Ещё раз благодарю за память. Я лично часто думаю о Вас. Ляля мне очень часто снилась. И во сне являлась то строгой, то ласковой.
Все мы Вас крепко целуем и ждём от Вас подробных известий.
Ваш Стёпа

8/4 22 г.

Архив Музея Рерихов, Москва.
__________________________


1 мая 1922 г. Петербург.
Письмо С. Митусова к Рерихам Н.К. и Е.И.

Дорогие Николай Константинович и Ляля.
Не знаем, как и благодарить Вас за посылку. Это весьма и весьма существенная поддержка для всей семьи. Сыты будем почти месяц. Катя, дети, Ка-тина тётя, все мы безмерно благодарим Вас, дорогие, (Мама получила такую же посылку от Сони.)

Получили ли Вы моё письмо, в котором я писал Вам о моём житье, но в котором умолчал о нашем бедственном положении и страдании от ужасного питания. Теперь, по получении от Вас посылки, я могу свободнее поговорить с Вами на эту тему. Приходилось иногда так туго, что и самому не верится в то, что это действительно было. Катя укладывала детей в 6-7 часов, чтобы они не чувствовали голода. У меня появились ежедневные головные боли, и я попросту при всяком удобном или неудобном случае падал с потерей сознания. Питались мы мороженым картофелем, лепёшками из картофельной шелухи и кофейной гущи из овсяного кофе. Чёрный хлеб, (который и на хлеб-то мало похож был) - это был деликатес, т.к. мы имели его 3 фунта на 2 дня на всю мою семью. От этих 3-х фунтов ничего ровно не оставалось через ¼ часа после его получения. И при всём этом ни капельки жиров, а в квартире 8 °, в кухне - 1°, пролитая вода замерзает, согреться положительно негде. От мороза лопаются трубы, вода не идёт; лопаются фановые трубы, и из уборной течёт сначала вонючая вода, а потом вода с каками. И всё это течёт по коридору. Всё это теперь, кажется, отошло в область предания. Жизнь кое-как постепенно налаживается. А теперь Вы ещё поддержали посылкой, так что можно некоторое время отодвинуть от постоянной тревоги за завтрашний день. Теперь моё горе в том, что стал я стар и хвор. В посту сделался у меня плеврит, и до сих пор не могу вылечиться. Театр, в котором я работаю - погреб, там сыро и холодно. Бросить его я ещё не могу, т.к. ничего другого пока не нашёл. Уехать на время из Петербурга тоже не могу; вот плеврит и не проходит - температура всё время больше 37°.

Пишите, дорогие, подробнее о себе. Я, кажется, достаточно подробно написал о себе, и ещё напишу, лишь получу от Вас реплики. Не сердится ли Ляля, что я её платья продал и съел. Напишите также, что делать с 32 эскизами. Ещё раз сердечно благодарю за то, что не забыли и крепко целую Вас и мальчиков. (Хоть бы на фотографии посмотреть, какие они такие.) Эх! Ну да что тут.
Прощайте пока, жена и ребятишки тоже целуют Вас всех.

Ваш Стёпа

1/V 1922 г.
С.-Петербург.

Архив Музея Рерихов, Москва.
___________________________


7 октября 1922 г. Петроград.
Письмо С.С. Митусова к Рерихам Н.К. и Е.И.

Дорогие Николай Константинович и Ляля.
Письмо Ваше от 31 Августа меня потрясло. Как Вас благодарить, не знаю. При чтении Ваших писем мы с женой были сильно взволнованы. И этот трогательный и столь существенный доллар. Спасибо Вам, дорогие. Чем и когда сумею отблагодарить Вас? - должно быть, никогда и ничем.
Я на следующий день получил и 'Цветы Мории'. Как хорошо, как просто, какое всё родное и мне понятное. Когда читал, словно с Тобой, дорогой Николай Константинович, беседовал наяву.

Вспоминается самое далёкое: первое наше знакомство. Разве не понятно теперь, что я сразу почувствовал Тебя близким. Ведь и Ляля понимала тогда, что по отношению к Тебе я ей во всём сочувствовал бы. Потом привыкли друг к другу, и многое заслоняло, ведь много было всего. Были влияния и прямо враждебные, а большею частью просто что-нибудь отвлекало. И теперь Вы, далёкие, быть может, ближе мне, чем когда-либо. И жалко, так жалко того времени, когда были вместе. И мог я тогда приятное слово сказать и не сказал, мог лишний раз услужить, и не услужил. Прости, что пишу не очень ясно, но хочется дать Тебе хоть намёк на то, что чувствую настолько глубоко, насколько умею.

Дорогие мои, терпение: ещё немного лирики, а потом к делу. Напоминания нашей жизни наводняют меня. Каждый мелкий факт приобретает теперь большое значение. Сколько ошибок, сколько ошибок. И какие они ясные теперь, какие выпуклые. Благодаря им, я теперь в трудное время почти безоружен. Да, безоружен и одинок. Кроме Вас, у меня никого. Мама? Между мамой и мной - пропасть безмерная. И хотя соблюдается полный мир, и кажется иногда, что и пропасти совсем нет, а просто луг большой с цветами. Однако через этот луг ходить друг к другу не дерзнём. Товарищи и близкие люди погибли все. Остальное - дым. Вот Ты и подумай, что значит для меня получить от Вас Такое письмо.

Вот теперь напишу о насущном и о всех моих сомнениях. Дело вот в чём. По настоятельным предупреждениям О.Д. Машуковой, что вещам, не попавшим в список реквизированных Об. Поощр. Худ., оставаться в квартире опасно, т. к. помещение квартиры каждую минуту может быть занято и тогда ни одна вещь сохранена быть не может, а также и по моим собственным соображениям (так как непригоже мне видеть, как вещи тают, а это я уже видел, и ничего не предпринимать). Я решился действовать самостоятельно: вывести из квартиры оставшиеся вещи, что и сделал, напутствуемый наставлениями и одобрениями Ольги Дмитриевны и Комитета Об-ва в лице С.П. Яремича. Вывел и ликвидировал: мягкую мебель в спальне Вашей (диван, два кресла и два стула с той же обивкой (100 миллионов рублей), умывальник в детской (50 миллионов) и Лялин шифоньер персидского (в спальной) (75 миллионов), столовый сервиз братьев (скверный) (100 миллионов). Перевозка всех вещей обошлась увы! 272 миллиона рублей. Я не переплатил, это по уверению знающих людей, дёшево. Вот может быть дёшево продал Ваши вещи, но и тут не виноват, т.к. продать пришлось спешно - нужно было расплатиться с вещами в течение нескольких дней.

От продажи осталось у меня около 80-ти миллионов, из которых 36 я заплатил в гимназию за детей за октябрь месяц и на 25 миллионов купил самые необходимые учебники для них же. Остаётся, как видите, немного.
Конечно, дорогие, мне было бы гораздо выгоднее оставить вещи там, на квартире, и продавать мелочи, посуду и ковры по мере надобности. Но этого сделать никак нельзя было, т.к. кроме опасности, грозившей всем вещам, самое ценное уходило: так, ковры, которые я с помощью О.Д. отыскал сам, наполовину взяты Белым (3 самых больших), школьные живописные стёкла - тоже, граммофон - тоже, столовая, лампа и часы - тоже; кроме того, А.Ф. Белый, который теперь перестал уже говорить намёками, утверждает, что хрусталь, фарфор и бронза и ещё что-то, чего он и сам не знает, всё у В.Ф. Белого, о котором он не может говорить иначе, как приняв брому. Куда девалась вся кухонная посуда - не знаю, остались только формочки для заливных и разные странные вещи, значение коих в хозяйстве для меня темно. Посуду чайную <: Ник. времени> ликвидировать боюсь без Бори, может быть им и Вам нужна будет.
Ещё одну посуду столовую не ликвидирую, а прошу оставить мне для пользования, т.к. своей нет. От Белого получил 23 эскиза Твоих, так что у меня теперь около 60 Твоих вещей (рисунки и эскизы в красках).

Из крупных вещей у меня остались:
1) Столовая (стол, 18 стульев, два буфета, шкафчик, зеркало и ещё круглый стол, и маленький столик c мраморной доской).
2) Спальня (кровати, зеркальный шкаф, хорошенький высоконький комодик и зеркальные ширмы).
3) Коридор (3 шкафа). 4) Зелёная комната (стол и горка).
5) Твоя мастерская (стол и 3 шкафа, один - оружейный).
6) Детская (2 книжных шкафа, кровати). 7) Гостиная (рояль).
Из мелочи: все камни, много книг и журналов, немного хрусталя (один графин, рюмки, бокалы и стаканы) и малопонятные остатки кухонной посуды.
Да, ещё зелёный стеклянный прибор для крюшона, 3 ковра (2 небольших, и один порядочный и мало попорченный). Вот с этими вещами я сижу теперь и молю Бога, да пришлёт он скорее Борю мне на выручку.

Это всё фактическая сторона дела. А моё отношение ко всему этому крайне сложно. Кроме того, что я потонул в книгах и камнях (проходу нет) и Катя измучилась переноской и уборкой, на дне сердца моего шевелится какой-то червь и каждая вещь, кажется мне, с укоризной на меня смотрит. Посмотришь на какую-нибудь мелочь, вспомнишь что-нибудь, так сердце и сжимается. Что делать? Как поступить правильно? Как честно и справедливо, со спокойной совестью воспользоваться Твоим разрушением, облегчить себе существование продажей Твоих вещей. Всё это покоя мне не даёт. Продавать Твои эскизы я прямо не могу, о чём уже писал Тебе. Тоже и с <:>. Оно у Белого. 'Три короны' тоже у него. Если Боря поедет к Тебе, то он, думаю, сможет захватить и 'Три короны' с собой. Скорее бы он приезжал или бы дал знать о себе. Где он? Боюсь напутать без него. Берёт меня сомнение, так ли я поступаю, а ведь, когда человек сомневается, то действия его хороши никогда не бывают. Научите дорогие, что мне делать, если Боря не приедет, или пока не приехал. Если что я худо сделал, напишите, пожалуйста, прямо, чтобы я знал. Вас обидеть или злоупотребить Вашим доверием для меня равносильно полному бесславию и потери всякой чести.

Не подумайте о моём безмерном честолюбии или о неуважительном отношении к Вашим вещам (которые и так на меня уже дуются). Ещё раз прошу написать откровенно, если что не так сделал. Твоими словами: 'Сны, вводящие в грех, и сновидения правды я Тебе отдаю. Сделай так, чтобы осталась у меня к Тебе преданность и любовь!'

Здоровье моё лучше. Уже давно в обмороки не падаю. Должно быть, отъелся, благодаря Вашим посылкам. Завтра иду к Асафьеву насчёт статьи о Тебе. Помог бы Бог в этом деле. На днях напишу ещё. Очень много нужно сказать ещё. Ты всё пишешь об Эрнсте. Я его много раз видел и передавал ему, чтобы он написал Тебе. Он так противно снисходительно говорил о Тебе, что мне кажется, о нём не стоит и думать. Может быть, это просто его манера так жеманно выражаться, быть может, он Тебя и очень любит, не знаю, только мне что-то не нравится. Прошу ещё, если можешь и не трудно, пришли репродукции того, что работаешь.

Лялю благодарю за многое, о чём не пишу, и о чём, может быть, Ляля и не подозревает. Дорогие, увидеть бы Вас. Целую крепко Всех Вас.
Со всею своею семьёй весь Ваш,
Стёпа
19 7/X 22 г.

Архив Музея Рерихов, Москва.