Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

ИВАН ЯКОВЛЕВИЧ БИЛИБИН

(1876 - 1942)
- живописец, график, театральный художник.
 
СОДЕРЖАНИЕ

ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К. [Осень 1906 г.]
ХРОНИКА. Новые художественные классы (6 октября 1907 г.)
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К. (31 марта [1907 г.] Новгор.. губерния.)
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К. (28 июля [1907 г.] Новг. губ.)
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К. (29 августа [1907 г.] Новг. губерния)
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К. (22 апреля 1910 г. Ярославль.)
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К. (11 сентября 1913 г. СПб.)
ПИСЬМО И.Я. Билибина К Рериху Н.К. (14 сентября 1914 г. Крым.)
Хроника. Художественные вести. (Речь. 22 января 1916 г. Петроград)
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К. (17 апреля 1920 г.)
ПИСЬМО И.Я Билибина к Рериху Н.К. (15 июля 1922 г.)

*************************************************************************************************

[Осень 1906 г.]
Письмо И.Я. Билибина к Рериху Н.К. ( б/д.)

Дорогой Николай Константинович,
Пользуюсь случаем, что податель этого письма, Нарбут, отправляется к Вам, чтобы выразить Вам мой привет. Я недавно приехал и собираюсь зайти к Вам, но не знаю, когда Вас теперь удобнее застать. Может быть, напишете два слова, когда обыкновенно бываете, так сказать, видимы, и передадите Нарбуту.

Этот Нарбут снял у меня одну комнату. Я познакомился с ним только недавно. По-моему, он очень способный малый, но пока ещё (по юности) совершенно без индивидуальности. Он подражает моим первым сказкам, от которых я сам давно отказался и не может ещё, кажется, понять, насколько он не то, чем они должны бы были быть.

Я всё время твержу ему, чтобы он искал самого себя; а как он поймёт после сырые материалы, и будет ли рисовать широко или с микроскопом на носу, это уже дело его индивидуальности, которая пока ещё не проявилась.
Потом, он не умеет рисовать. Он хочет поступить в Вашу школу. Мне кажется, что это хорошо. Пускай порисует.
Я очень хочу посмотреть на Ваши новые вещи.

Пока до свидания. Жму Вашу руку.
Ваш
И. Билибин

Отдел рукописей ГТГ, 44/623, 2 л.
_____________________________



31 марта [1907 г.] Новгородская губерния.
ПИСЬМО А. Билибина к Рериху Н.К.

Суббота, 31 марта.

Дорогой Николай Константинович.
Во-первых, Христос воскресе, а вторых, я: при смерти. То есть, не совсем, но всё же, несомненно, умру. Когда - это неизвестно, но таковой прискорбный день настанет.
Вдобавок, глухарь, смертельно раненый, жестоко клюнул меня (в отместку) за нос, так что я временно обезображен и, наконец, у меня, кажется, тифо-скарлатино-менингит.

Степан Степанович, видевший, как я удирал из Петербурга (мы с ним столкнулись на вокзале), может подтвердить, что он уже и тогда усмотрел первые признаки этой ужасной болезни. Мы даже говорили с ним на эту тему.
Из всего выше нагороженного следует, что я приду в Школу в самом начале Фоминой недели, т.е. в субботу.

В общем же, я здесь и рисую и пытаюсь охотиться. Но ток ещё не начался, хоть и должен начаться со дня на день. Я стоял сегодня вечером, в сумерки, в оттаивающем моховом болоте, чтобы подготовить себе утреннюю охоту, но глухарей ещё не было слышно; только гоготали кругом белые куропатки.
Сижу же я где-то в дебрях Новгородской губернии за несколько десятков вёрст от Боровичей; одним словом, сел в бест.

Твой
И. Билибин.

P.S. - Какое счастье иметь ноги, и иметь возможность ходить по лесу, увязая по колено в воду!

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/618, 2 л.
_________________________________


28 июля [1907 г.]. Новгородская губ.
Письмо И.Я. Билибина к Рериху Н.К.

Дорогой Николай Константинович,
Простите, что так долго не отвечал я. Летом на меня нападает какая-то чисто медвежья неспособность брать перо в руки; я, буквально, ежедневно собираюсь писать целую кучу писем; наступает вечер, и всё это откладывается до другого дня. Конечно, хорошего тут мало, и я и не оправдываюсь. Меа сulpa [Моя вина (лат.) - ред.].

Относительно Ваших кремней должен сказать Вам следующее. Ещё в июне от одного нашего постоянного поставщика провизии из Велья я узнал, что барон Ваш ещё весною (до моего приезда) переехал к своему брату куда-то в Сибирь, так к. его дом зимою сгорел. Я сказал этому нашему поставщику относительно того мужика, о котором Вы мне говорили. Когда я увидел этого же поставщика в следующий раз, то он сказал, что Ваш мужик собирает нужные Вам вещи.

Потом я ездил в те края, но Вашего <...> не оказалось, т.к. он был в отлучке. Скоро я опять туда отправлюсь на охоту и тогда уже предупрежу заранее, чтобы всё было приготовлено.

Объявление о моём курсе в Школе Поощрения будет Вам скоро доставлено.
Ещё раз простите меня. Поклон Елене Ивановне.
Жму Вашу руку

Ваш И. Билибин
28 июля.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/620, 2 л.
_________________________________



29 августа [1907 г.] Новгородская губ.
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Н.К. Рериху

29 авг.
Дорогой Николай Константинович,
Пишу Вам в Петербург, не будучи уверен, что Вы ещё в Финляндии. Во всяком случае, если Вы ещё там, думаю, что Вам это письмо перешлют. Привезу Вам гостинцев от Тюри, но немного, небольшая кучка. Он говорил мне, что в этом году их почти невозможно было доставать ввиду особенно высокой воды в Пиросе. Там где-то на каких-то шлюзах удержали воду. Он просил, чтобы вы сами оценили его раскопки; мне это и лучше, так как я в этом отношении окончательный профан.

Видели ли Вы г-на Тюри старшего? Прелюбопытный старик, высказывавший своё предположение, что эти стрелки должны быть очень старинны-ми: 'должно быть, при царице Екатерине такие были'.
Я оставил Тюри-сыну Ваш адрес и велел ему продолжать его археологическую деятельность.

Я уже писал Вам, что Ваш барон погорел и уехал к брату в Сибирь. Теперь же я узнал, что он вдобавок умер.
Я буду Вам очень признателен, если у Вас в Школе составят пока временное объявление о моём курсе (такими наклейными, напр., буквами). Может быть, это возможно? Я сейчас так завален работами Кнебелю и т.д., что не имею, решительно, свободной секунды, а денег нет ни гроша. На написание же
объявления уйдёт, по крайней мере, два дня, т.к. я пишу буквы тихо.
Буду Вам неизмеримо благодарен.

Ещё очень прошу Вас написать мне, когда самый поздний срок моего не-обходимого приезда в Питер, и в какие, приблизительно, дни будет у меня графическое искусство и уроки по композиции.
Я бы очень просил Вас не назначать этого на субботу и понедельник; конечно, если возможно.
Итак, жду от Вас ответа. До скорого свидания. Привет Елене Ивановне.

Жму вашу руку.
И. Билибин

Почт. ст. Валдайка, Новг. г.
(Ник. ж.д. Ст. Лыкошино)

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/621, 2 л.
_________________________________



6 октября 1907 г.
ХРОНИКА

НОВЫЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ КЛАССЫ

Нам передают, что при училище Императорского Общества поощрения художеств открываются, по инициативе нового директора Н.К. Рериха, классы графического искусства с целью подготовки молодых художников, желающих посвятить себя делу воспроизведения рисунков для художественного печатания. В классе будут преподаваться композиции рисунка во всевозможных стилях, специально приноровленного для репродукции, причём учащиеся будут ознакомляться со всеми современными способами художественного печатания - как теоретически, так и практически, в лучших столичных художественных типографиях, литографиях и др. графических заведениях. Руководителем этого нового класса приглашён художник И.Я. Билибин.

Петербургский листок. 1907. 6/19 октября. ? 274. Суббота. С.3.
______________________________________________________



22 апреля 1910 г. Ярославль.
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО И. Билибина к Рериху Н.К. (22.04. 1910 г.)
На открытке фото: Г. Романово-Борисоглебск. Яросл. губ. Дом XVI стол. в котором по преданию жил Бирон в ссылке.

На штемпеле дата: Ярославль. 22.4.10

ВСЕМИРНЫЙ ПОЧТОВЫЙ СОЮЗ. РОССИЯ.
UNION POSTALE UNIVERSELLE. RUSSIE.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО. - CARTE POSTALE

С. Петербург
Его Высокородию
Николаю Константиновичу Рерих

Мойка, 83
______________________________

22 апр.

Дорогой Николай Константинович,
Живём в Ярославле прекрасно. Устроили нас на славу. Встретил нас
на вокзале член управы, довёз до места.

Все довольны. До скорого свидания.
Твой И. Билибин

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/616, 1 л.
__________________________________


11 сентября 1913 г. СПб.
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К.

СПб.
II/ IX 1913.
Коломенская 42, кв. 20
Т. 546-53.

Многоуважаемый Николай Константинович.

После долгих и всесторонних обсуждений вопроса, я пришёл к тому заключению, что занятий на Архитектурных курсах я на себя взять не могу.
При той громадной педагогической работе, которой я завален, и принимая в расчёт мою работу на Политехнических Курсах, где она оплачивается временно весьма условно и носит весьма 'идейный' характер, я не могу взять на себя ещё 4 часа (+экзамены + советы + составление записок по двум предметам) лекций на курсах, т.к., разумеется, 75-ти рублевую плату приходится тоже отнести на счёт 'идейности' работы. А это мне не позволяет ни моё время, ни мои средства. И затем я совсем упустил из виду, что в весеннем полугодии у меня, вместо 6-ти лекций на Политехническ. курсах, будет целых 10. А Вы сами видали, с каким трудом мне удалось найти два окна между лекциями на том листе, который слишком красноречиво и схематически изображает мою зимнюю жизнь.

Между прочим, я говорил сегодня с одним математиком, моим сослуживцем по Артиллерийскому училищу, преподавателем Артиллерийских училищ и Михайловской Академии, Валерианом Валериановичем Мечниковым. Это, во всех отношениях, блестящий математик не только как лектор, но и как восходящее математическое светило. Обладая большим запасом свободного времени, чем я, а главное, не имея, подобно мне, педагогического детища в стиле наших или Ваших курсов, он очень заинтересовался идеей Ваших курсов и я его чуть было не склонил на согласие с его стороны, выставить свою кандидатуру на Ваши курсы. Его я увижу завтра в училище и он ответит мне окончательно. В лице В.В. Мечникова Вы бы могли приобрести очень ценную рабочую единицу в Вашем новом деле. В случае принципиального согласия с его стороны, сообщу Вам.

Мне очень жаль, что приходится отказать Вам и Вашей просьбе. Но я долго обдумывал этот вопрос, прежде чем вынести окончательное решение. И переменить его теперь уже не могу.

Очень Вам благодарен на Ваше любезное внимание и доверие к моим скромным педагогическим силам.
Прошу принять уверение в искренней моей преданности и уважении.
А. Билибин

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/615, 2 л.
________________________________


14 сентября 1914. Южный берег Крыма.
ПИСЬМО И.Я. Билибина к Рериху Н.К.

14 сент. 1914.
Дорогой Николай Константинович,
Занятия в Школе, насколько я помню, начинаются 18-го с.м. Я очень хотел, как и в прошлом году быть пунктуальным, но, к сожалению, мне придётся опоздать урока на два, самое большое, на три, т.е. я выеду отсюда, надеюсь, никак не позже 20-го.

Дело вот в чём, я состою одним из 30-ти пайщиков нашего имения Бати-Лиман, где в этом году из-за войны и, вероятно, из-за угрожаемого южному берегу Крыма со стороны Турции, никто не живёт. У нас уже довольно много построек, которые все пустуют.

17 го или 18-го в Ялте будет заседание Земской управы на тему о предоставлении выздоравливающим раненым помещений на Южном берегу, и от нашего имения, как от крупного южнобережного, приглашается представитель, равно как и от всех подобных имений. Если на этих днях подъехал бы кто-нибудь из пайщиков (иногда наезжают дня на два), то я передал бы эту обязанность и сам бы не поехал, а то - придётся, вероятно, на день съездить, чтобы узнать, в чём дело, и доложить в Питер нашему Общему Собранию. Вот - причина. Здесь было бы очень хорошо, если бы не эта ужасная война.

Настроение скверное, работа совсем не клеится. А что будет в Питере, и подумать страшно! Общий застой; работ, кажется, никаких; остаётся Школа. Ну, а этого весьма маловато; придётся прикупить шарманку и поступать так, как я написал однажды в нашей канцелярии в одном стихотворении, которое оказалось пророческим:

::::но если выйдет
на изнанку,
Тогда я, высунув язык,
Взвалю на кряж себе
шарманку:
О, aзиатик! Таналык!

Привет всем нашим. До скорого свидания.
Твой
И. Билибин

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/ 617, 2 л.
____________________________________


22 января 1916 г. Петроград

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ВЕСТИ
Начались занятия в художественно-ремесленных мастерских для увечных воинов в помещении гимнастического зала училища св. Петра. Устроены мастерские : иконописная, столярная и резная. Иконописной мастерской заведует Д.М. Тюлин под руководством акад. Н.К. Рериха, в столярной и резной мастерских - Н.Н. Дубровский под руководством Б.К. Рериха. Игрушечным отделом руководит И.Я. Билибин.

Речь. 1916. 22 января/ 4 февраля. ? 24. С. 5.
____________________________________________


17 апреля 1920 г.
Письмо И. Билибина к Рериху Н.К.

Дорогой Николай Константинович,
Привет! Пишу Тебе из Ливийской пустыни из-за колючей проволоки. Но, прежде чем изложить Тебе, как я попал в Африку, сделаю некоторое отступление в область недавнего прошлого.

Два года я просидел у себя в Крыму, и это было хорошее время. Я жил совершенно один, был себе и дворником, и поваром, но был сам себе и хозяином и художником. В общем, не раз приходил к нулю в финансовом отношении, а потом появлялись какие-то незначительные рубли, которые быстро таяли. Пережил первых большевиков, немцев, французов, первых добровольцев, вторых большевиков и вторых добровольцев. Большевики не трогали, т.к. я был на положении безобидного художника, хотя, между прочим, я чуть не был взят на службу вторыми большевиками, но отвертелся.
Первую зиму я прожил в Бати[лимане] почти один, а вторую вместе с моими большими друзьями, с семьёю Чириковых.

В конце лета 1919 г. Чириков и я получили приглашение приехать в Ростов на службу в Отдел Пропаганды (Осваг). Я получил очень патетическое письмо от Е.Г. Лансере, где он писал, что ехать в Ростов на службу Доброармии есть долг каждого, и пр. и пр. Ну, и поехали. В Ростове Е.Г. Лансере, я и бар. Рауш составляли из себя при Отделе Пропаганды Художественную Коллегию (должность по V классу, и Рауш ходил в погонах Ст. Сов.), т.е. высшую художественную инстанцию при Осваге.
Жить в Ростове было скверно: до невероятия переполнено (я только через три недели спанья на полу раздобыл себе конуру буквально величиною с железнодорожное купе); цены росли с каждым днём, сосредоточиться на какой-нибудь работе было трудно. Когда я прибыл в Ростов, то общий клич был: 'На Москву!', и мы начали даже обдумывать темы будущих воззваний и манифестаций к московскому населению; уверенность была полная. Вскоре, однако, волна хлынула обратно, тревога постепенно нарастала и, в конце концов, приобрела панический оттенок. Хаос царил невероятный. В двадцатых числах декабря, за несколько дней до падения Ростова, мы с Чириковыми с большими трудностями перебрались в ещё более переполненный и перегруженный Новороссийск.

Родители Чириковы остались на несколько дней в Екатеринодаре, а я с двумя барышнями приехал в Новороссийск, где мы, после многодневных мытарств, нашли приют в одной канцелярии, где я спал на столе вместе с какими-то рассыльными, А Чириковские дочери в кабинете начальника. Вши попадались. Вы не можете себе представить, как завшивел весь юг России; все, и культурные, и некультурные люди занимались этой охотой; наиболее распространённое название этих милых насекомых 'танки'. Сейчас некогда описывать все эти перипетии нашего свинарского житья. Цены взлетели до невероятной высоты. Самые дешёвые предметы стоили сотни рублей. 250 р. ф[унт]. колбасы; 400 р.ф[унт]. масла и т.д., и т.д. Конец в городе (город-то невеликий) на извозчике в декабре стоил рублей 200, через недели полторы рублей 500-600; а потом уже и тысячу, и даже более. Какие-то деньги имелись, зато и мы их не жалели, сорная бумага, старые тряпки. В общем, какая-то вакханалия дороговизны и отсутствия ценности, в одно и то же время. У меня, например, украли из кармана кошелёк. - 'Экая обида' - говорил я. - 'Там был ключик от чемодана' - 'А сколько денег?' - спрашивали меня. - 'Да ерунда, с чем-то две тысячи'. И действительно, это было всё равно, что потерять рубля два, даже меньше.

В сочельник заболела сыпным тифом младшая Чирикова, Валентина, в
канун Нового Года и другая, Людмила. Эпидемия была ведь невероятная. Приехали родители их из Екатеринодара. Мы поместили больных дочерей в сравнительно хорошую больницу, а затем родители Ч. уехали в Крым, где младший сын их находился на военной службе. Я остался при больных верным стражем и опекуном. Я ежедневно ходил в больницу, носил им разные снеди; а к тому времени, когда обе начали выздоравливать, выяснилось, что надо, пока было время, куда-нибудь выбираться, большевики наседали, Крым казался местом тоже временным и ненадёжным. Я же (мне это было известно ещё в Ростове) был объявлен большевиками вне закона, так что встречаться с ними мне было нельзя. В Новороссийске была объявлена запись на английскую эвакуацию.
Чтобы иметь какие-нибудь деньги, я продал одному местному коммерсанту, Бейкшну, торговавшему маслинами, салом, мёдом и ещё чем-то и желавшему стать коллекционером, несколько своих вещей (штук 7 или 8) за 300 000 рублей. Правда, сумма, звучащая гордо? Ведь прежде выигрыш в 200.000 был обеспечением на всю жизнь. Но когда я превратил всю это гордую сумму в фунты стерлингов (по курсу от 4 до 6 тыс. за фунт), то у меня оказалась жалкая пачка в 70 фунтов; а нас трое!

Ещё недели за три, за четыре до отъезда из Новороссийская, в разгар болезни Чириковых, я познакомился там с одним чехом, занимавшим видное место в издательской, и вообще, в литературной и газетной части в Праге. Он предложил мне приехать туда. Туда же он звал и Е.Н. Чирикова, которому я с оказией послал письмо в Крым.
Было решено, что мы двинемся в Прагу.

22-го февр. ст. ст., как после оказалось, ровно за 10 дней до Новороссийска взятия большевиками, мы двинулись на пароходе 'Саратов' на Константинополь. Дни были очень тревожные. Начинались местные большевистские брожения; так, например, за день до нашего отплытия местными большевиками были выпущены все уголовные арестанты из тюрьмы. Пахло надвигавшейся катастрофой и близким концом. Поместились мы втроём, вповалку, на полу. Хотя народу было и очень много, но всё же был какой-то порядок. Как мы узнали уже здесь, наш пароход был последний с регулярной эвакуацией. Что было после нас, поддаётся трудно описанию,: говорят, что садившиеся спихивали друг друга в воду, стреляли из револьверов, и т.д.

Не знаю, что сталось с Лансере. Он не эвакуировался, т.к. семья его осталась в Ростове. Он поговаривал, что, в случае крайности, будет бежать в Грузию. Его семья меня очень беспокоит. Он такой очень милый человек.
На другой день, по отплытии, ещё до Константинополя, у нас появились сыпно-тифозные больные. Потом начались наши мытарства, В Босфор мы вошли с жёлтым сигнальным флагом, а жёлтый сигнал - плохая штука: на пароходе, дескать, имеются заразные. Простояли день у каких-то строений в Босфоре, не доходя Константинополя, хотели нас мыть и дезинфицировать. Не вымыли, однако, а повезли дальше. Словно движущаяся панорама, проплыли мимо нас берега Босфора, какие-то старые крепости, потом, не останавливаясь, мы проплыли мимо Стамбула с его бесконечными минаретами и, не останавливаясь, вошли в Мраморное море. Проплыли мимо Принцевых островов, уже населённых русскими беженцами. Приплыли к какой-то Тузле на Малоазийском берегу. Стояли на рейде. Должны были нас мыть и чистить, а жёлтый сигнал развевался. Простояли дня четыре на рейде, на берег никого не спускали. Но почему-то нас не вывели. Тиф на пароходе разрастался; насекомые умножались. Повезли обратно в Константинополь, остановились. Я с оказией послал письмо в Чехо-Словацкую миссию, причём мы с Чириковыми ре-шили, если о нас известно, высаживаться в Константинополе и ехать в Прагу. Простояли дня три; стало известно, что пароход идёт на о. Кипр. На третий день ко мне прибыл посланный от чехов с извещением, что чехи окажут нам помощь в смысле временной остановки в Константинополе и продовольствия; но тут мы сделали великую ошибку, в которой сейчас очень раскаиваемся. Перспектива попасть на Кипр, туда, где из пены морской родилась Киприда, сделать там несколько этюдов, показалась нам очень заманчивой. Мы не знали ещё, что такое быть в гостях у королей.

Решили, воспользовавшись даровым проездом и бесплатными харчами, проплыть на Кипр, прожить там месяц-полтора, а затем, вернувшись, ехать в Прагу. Так было сказано и чехам. Двинулись дальше. Проплыли Мраморное море, Дарданеллы; два дня плыли по дивному архипелагу, вышли в Средиземное море; плыли два дня и подошли к Кипру, к городку Фамагуста. Отслужили благодарственный молебен (на пароходе было целых четыре священника), но, увы! Всё дело испортил всё тот же жёлтый флаг. Киприоты испугались нашего тифа, кори и скарлатины и мы, простояв три дня у пристани, конечно, не сходя на берег, поплыли дальше. Привезли нас на Александрийский рейд. Перед нами на плоском знойном Африканском берегу расстилался громадный город; много пальм, столь чуждых нашему глазу. На другой или на третий день нас, наконец, стали выгружать и мы стали твёрдой ногой на плиты Александрийской набережной. Моментально нас посадили в какие-то вагончики, заставив предварительно погрузить самих в багажные вагоны свой багаж, и куда-то повезли. Так, через полчаса привезли к карантину, большому кольцеобразному одноэтажному зданию с большим круглым двором посередине, место нашего заключения. Перед комнатами обнесённые железной изгородью квадратные дворики, совсем зоологический сад. Повели мыться. Холодный душ и кусочек мыла. Одежда была взята в дезинфекцию.

Потом начались дни карантинного томления. Спали рядышком друг с другом. В нашей комнате на нарах, правда, нас на тюфяках, дрыхло 30 мужчин. Я был выбран уполномоченным от 168 чел., мужчин и женщин. Приходилось целый день ходить на кухню за продовольствием, делать рационы, и, вообще, печься о целой куче народа. Бродили по кругу; гуляли со своими и чужими дамами; жаловались на тоску, без конца пили чай; спорили из-за рационов; поднимались бурные разговоры, кончавшиеся ссорами из-за кусочка сала или сыру; вообще, публика измельчала и омещанилась, а ведь среди нас не только полковники (самый распространённый теперь чин) и офицерские жёны, но и профессора, литераторы и др. Работать было нечего, да и невозможно, когда изображаешь из себя селёдку в бочонке, наполненной другими сельдями. Просидели дней 10, а то и больше. Новые случаи тифа всё продолжались, ибо спали вповалку и насекомые не прекращались; мытьё же было чисто фиктивное. Наконец, нам объявили, что нас повезут куда-то под Каир, причём пообещали массу прелестей: 20 мин. езды в трамвае до города, свободный проезд в Каир, возможность проехать к пирамидам и в др. места, и пр., и пр. Три дня откладывали наш отъезд; наконец, нас посадили в поезд, и мы тронулись. Вдруг мы узнаём, что нас везут не в Каир, а в Тель-Эль-Кабир, в пустыню между Каиром (два часа до Каира по ж.д.) и Суэцким каналом.
Нас надули самым безбожным образом!

Промелькнули в окнах вагона тучные обработанные равнины Египта, Серо-жёлтый Нил в плоских берегах, поросших камышом; тучные нивы, рощи финиковых пальм, земляные деревушки местных жителей, ослепительно белые большие дороги, а на них арабы, едущие на микроскопических осликах, верблюдах, арбы с женщинами, одетыми в чёрное, всё очень интересно, но опять быстро и мимолётно, словно видовая фильма в кинематографе.

И вот, пашни стали сменяться песками и, наконец, мы прибыли. У всех упало сердце. Сплошной голый песок; ни единого дерева; колючая проволока, а внутри палатки; это - наш лагерь. Тюрьма самая настоящая. Опять карантин.
Сказано, что карантин прекратится через десять дней или через две недели после последнего случая тифа, а у нас нет-нет, да и заболеет кто-нибудь, а нас ведь тысяча.

Жара, безделие, споры о еде, абсолютная невозможность работать и тосчища неописуемая. Люди осточертели; временами хочется всех убить, только бы не слышать вечных сплетен, споров и, вообще, человеческого голоса. Мои белые барышни, записанные моими племянницами, скучают ужасно. Я стараюсь их подбадривать и устно, и лакомствами, апельсинами и шоколадом. Вдобавок, задул хамс; это - знойный ветер пустыни, большой силы, несущий облака и песку.

Вот, вкратце, наши злоключения. Конечно, спасибо королю, что нас кормят, увезли от большевиков и спасли наши шкуры, но всё же иногда сидишь в палатке на чемодане, без всякого дела, и думаешь: полно, так ли? Может быть, я забыл, что убил или ограбил кого-то, а то, за что же меня посадили за колючую проволоку?

Надеемся (dum spiro - spero - лат. [Пока дышу - надеюсь - ред.]), что вырвемся. Мне необходим какой-нибудь англичанин или американец (конечно, не в концентрационном лагере, в Каире или Александрии), которому я мог бы продать что-нибудь из моих произведений и получить фунты, т.к. моих жалких денег (это из 300 000 р.!) недостаточно на троих, а Чириковых, конечно, я не брошу. В Каире есть русский посланник, но я не знаю, может ли он мне быть полезен. Говорят, что для полной свободы надо показать англичанам по 80 ф. на человека, а у меня одного неполных 70 ф., нас же трое, т. что нужно что-то кому-то продавать. Рисунки (этюды и пр.), правда, имеются.

Извини, что так долго утомляю Тебя, но мы давно не писали друг другу, я был бы очень рад, если бы получил от Тебя ответ - Грядущий адрес мой неизвестен. Думаю, что самое верное 'Каир', русскому консулу для такого-то (можно, вероятно, poste restante).
Мне бы хотелось, чтобы англичане знали, кто я, что я известный художник с двумя племянницами, дочерьми известного русского писателя, а не про-сто рядовой русский беженец ? 3374. Пока же я безнадёжно пришит к этому безличному номеру.

После Ростова, после Новороссийской клоаки, после пароходного трюма, после карантинов и колючей проволоки так хочется настоящей культуры и возможности беспрепятственно окунуться в художественную работу. Я с грустью вспоминаю мою милую и уютную Крымскую мастерскую, но теперь туда не попасть.
В Праге я надеюсь приняться за продолжение русского эпоса, сказок и пр. В таком смысле я и говорил уже с Чехами.
Но, как говорит пословица, рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше. М. б., есть какая-нибудь определённая работа в Англии; но опять-таки я еду с моими обеими опекаемыми. Одна из них художница, т.е. не художница, а будущая художница, моя ученица уровня хорошей ученицы Поощренского класса графики.

Если бы явилась возможность ехать в Англию, то я должен получить оттуда именной вызов на английском языке с упоминанием имён обеих Чирковых, Людмилы и Валентины Евгеньевен. Такой вызов облегчил бы возможность вырваться из Египта, вообще, и из-за колючей проволоки, в частности. Письма посылать отсюда страшно трудно. Почему-то наши гостеприимные хозяева (они же - тюремщики) делают то, что письма цели не достигают и где-то испаряются. Письма мы посылаем с оказией.

Ну, всего хорошего. Мой привет Елене Ивановне. Кланяйся всем знакомым, кого увидишь.
Твой И. Билибин.

- Если ты знаком с Анной Серг. Милюковой, то м[ожет] б[ыть] ты покажешь ей это письмо; ей будет интересно узнать о судьбе Чиковых

Архив Музея Рерихов, Москва.
___________________________


15 июля 1922 г. Каир.
Письмо И. Билибина к Рериху Н.К.

Дорогой Николай Константинович,
Я был очень рад получить от Тебя открытку, но, по-моему, посылая письмо через океан, Ты бы мог написать и немного побольше.
Не имея никакого касательства к народам библейским, я не стану придерживаться правила: 'око за око', а потому напишу побольше, чем Ты мне.
За последнее время я писем от Тебя не имею, было одно в самом начале моего здешнего пребывания; я в те времена тоже что-то Тебе отправил. Это было очень давно. Другие же Твои письма были, вероятно. такие тяжёлые, что не выдержали и утонули в океане.

Ты сообщил мне очень интересную для меня новость, которой я и не знал, а, именно, то, что я еду в Америку. Пока ещё об этом я не думал, а что будет дальше, не знаю. Ведь мне даже и не снилось, что я буду торчать два с половиной года в этом самом Египте. Наше положение таково, что попасть мы может решительно всюду.

Пока же мои планы таковы: в начале октября я сдвигаюсь с места, конечно, если буду жив, и еду в Европу. Куда, не знаю точно. В Париж или Берлин.
Я не могу больше жить в этой интереснейшей, но проклятой по своей скучище стране. Ведь я совершенно один; среды, родственной по духу и интересной нет совершенно. Я безумно соскучился по местам, где движутся живые люди, люди нашего духа, что-то устраивают, вообще, живут.

Работаю я много, написал я здесь одну декоративную композицию с фигурами в византийском стиле, в размере 5,5 х 2,5 метров, громадину; затем - иконостас для одной греческой церкви; затем- панно, в византийском же стиле (корабль, море, скалы и библейский город); сейчас делаю два панно высотою с лишком 2,5 метра, но довольно узким в стиле :::: Louis XVI! (тут всё берёшь, что дают) и одну большую византийскую акварельную композицию (всадник); кроме того, сделал и продал ряд портретов, византийских и персидских миниатюр и этюдов. Византийский корабль (небольшая вещь - 1 кв. метр) я сдублировал для себя и повезу в Европу, равным образом дублирую и византийского всадника; везу ряд визант. и персидских (т.е. a la) миниатюр и этюдов; также и эскизы с других сданных здесь вещей. Многому научился, и вообще, иду пока в искусстве вперёд. Размеров не боюсь. Это, конечно, для меня новость.

За это время я постепенно втянулся в понимание древнего Египта и очень полюбить его искусство. Сейчас я пытаюсь проиллюстрировать одну вещь, не выходя из строгого древнеегипетского канона. Это - знаменитая в Древнем Египте поэма Пентаура, начертанная. Как очень популярное в своё время произведение, на стенах многих храмов, воспевающая царя XIX дин. Рамзеса II, его победу над врагами, где он, оставленный своим войском, кото-рое запоздало, ринулся один в своей колеснице на вражеские полчища, и, покровительствуемый богом Амоном, разбил их на голову.

Если с помощью Амона-Ра мне удастся довести э то дело до конца, то я буду первым из художников нашего времени, который даст опыт египетской канонической композиции в исполнении ХХ века.
Жить здесь тяжело. Художники, в общем, здесь не нужны. Денег дают мало; еле хватает на жизнь. Сберечь ничего не удалось, да и не умею я.
Одинокая жизнь тоже штука угрюмая. Вот уже скоро пять лет, что я живу холостяком, а это пренеприятно. Вина я не пью совершенно (сердце окончательно не разрешает) и единственное развлечение - кинематограф. Жарища такая, какая обыкновенно бывает в Африке, да ещё летом; обалдеваешь, да и только.

У меня несколько подмастерий. Одна подмастерица Тебе не безызвестна - ныне г-жа Сандерс, а прежде Белобородова, наша школьная ученица. Её муж, доктор, очень милый человек, и сама она - тоже. Была и другая подмастерица, да уехала в Европу, куда и я скоро поеду. Потом ещё мне помогает архитектор А.С. Бибиков; он хорошо знает Твоего брата. Где сейчас Б.К.?
Ну, если напишешь мне настоящее письмо, то и я напишу Тебе всякой философии по искусству, жизни, старости и юности и пр., а пока пойду спать, ибо час ночи, а завтра с утра надо браться за работу. Мой искренний привет Елене Ивановне.
Целую Тебя, Твой
И. Билибин

Архив Музея Рерихов, Москва.
_______________________________