Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

ЛЕОНИД АНДРЕЕВ
(9 (21) августа 1871, Орёл, Россия - 12 сентября 1919, Нейвола, Финляндия)
 
 
  
 


СОДЕРЖАНИЕ

Письмо Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху (30 сентября 1918 г.)
Из воспоминаний Л.Н. Андреева (21 октября 1918 г.)
Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. (25 ноября 1918 г.)
Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. (28 ноября [1918])

Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. (3 января 1919 г.)
Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. 14 февраля [1919 г.)
Леонид Андреев. "ДЕРЖАВА РЕРИХА". 1919 г.
Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. (25 февраля 1919 г.)
Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. (1 марта 1919 г.)
Л.Н. Андреев "S.O.S." (Приложение к письму Л.Андреева от 1 марта 1919 г.)
Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. (12 марта 1919 г.)
Письмо Л. Андреева к Рериху Н.К. (19 марта 1919 г.)
Письмо Л.Н. Андреева к Рериху Н.К. (29 марта 1919 г.)

*********************************************************************************

'Колумб открыл Америку, ещё один кусочек всё той же знакомой земли, продолжил уже начертанную линию - и его до сих пор славят за это.
Что же сказать о человеке, который среди видимого открывает невидимое и дарит людям не продолжение старого, а совсем новый, прекраснейший мир!': (Л. Андреев. 'Держава Рериха').

***************************************

30 сентября 1918 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху

Дорогой Николай Константинович! Когда я узнал от Гуревичей, что Вы в Финляндии, я был чрезвычайно обрадован. Я ещё не знал, как и когда удастся нам повидаться, я не знал даже Вашего адреса, чтобы написать, но один факт, что Вы здесь, в том же кругу ада - сделал самый ад не таким угрюмым и чёрным. Ведь я живу за границей не только в смысле территориально-политическом, но и в отношении душевном, а Вы для меня - свой.

Со всею радостью и со всем душевным приветом я буду ждать Вас, у меня посветлело на душе, когда нынче я прочёл Ваше письмо. Приезжайте, дорогой Николай Константинович! Дорога простая: станция Тюрисева, оттуда две версты прямой шоссированной дороги до имения Орловского, где находится и наш временный приют, именно на даче Левстрем. Можно на извозчике, легко и пешком. Если бы я знал, с каким поездом приедете, то встретил бы Вас на станции.
Дружески обнимаю и крепко целую. Будьте здоровы, приезжайте - жду! Любящий Вас
Леонид Андреев

Простите, что пишу на машине, совсем отвык рукою, царапаю так, что трудно разобрать.

Публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. М.; СПб.: Atheneum; Феникс, 1994. С. 255-256.

****************************************************************************


21 октября 1918, ночь.
Из воспоминаний Л.Андреева:

"Днём был перерыв в стрельбе, а вечером снова забухало. Как раз в этот день ко мне приехал Рерих (о котором надо будет особо), с которым мы и утром слушали стрельбу и вечером побежали на Корниш [прибрежная дорога - фр.] смотреть. Вечер был лунный, тёплый и ясный, море штилевое, в голубой дымке, как бесконечность, и оттуда приносились величественно гулкие удары с круглыми катящимися раскатами" (Л. Андреев. S.O.S.).

********************************************************************************


25 ноября 1918 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху Н.К.

Дорогой мой Николай Константинович! Живу чудно. С одной стороны, суета сует, колониальная (тюрисевская) политика, даже некоторая 'студия', где художественно-мейерхольдовская молодёжь досужит свои досуги, и где я вроде развесистого древа, под жидкой сенью которого располагаются путники и просто гуляющие; дома почти не бываю. С другой - почтительно взираю на события в мире.

Они так велики и значительны, эти события, что я впервые смирил гордыни своего ума и еле дерзаю мыслью о том, что в сущности немыслимо. Чувствовать можно, и я чувствую огромнейшую и пресветлейшую радость, но мыслить как? 'Мерзавец, - нельзя объять необъятное!' - сказал ещё Прутков. Недавно, глубокой и чёрной ночью я возвращался домой по длинной и пустынной тюрисевской дороге, не было ни огонька, ни человека. Только раз прошлёпали по грязи чьи-то ноги и испуганно обошли меня: сам он так и остался невидим, как невидим и навсегда неизвестен остался для него и я. И слева от дороги тихо и мутно, по-ночному шумело море, еле плескалось, а справа, через каждый десяток саженей меня встречали и провожали свирепо гудящие телеграфные столбы. Ещё никогда я не слышал, чтобы эти столбы гудели так громко и напряжённо. В их голосе была страсть, торжество и ширь, почти свирепость. Я останавливался и слушал: это было так странно среди молчания, пустыни и непроглядной тьмы! Не знаю, кто говорил там и о чём, вероятно, глупости и ме┐лочь - спекулянты сговаривались, как поднять цену на керосин, или поздравляли с ангелом. Но мне, одиноко шагавшему среди этой ночи и мглы, казалось, что это весь мир шумит, гудит, кричит и возглашает, передаёт свои небывалые вести, почти библейские сказания. Разрушение германской империи... победа, победа!., сообщите всем: пушки замолкли на Западе!., поражение!., победа!., отречение Вильгельма... отречение, отречение... миллиарды сил, золота, людей... революции... революции... победа! Потом, придя домой и улёгшись спать, я всю ночь в полусне всё ещё слышал и этот напряжённый и страстный говор мира, где великая победа и великое поражение слились в один вопль, в одно высокое и жгучее пламя.

Куда тут лезть со своими мыслишками. Взираю почтительно, для суда и суждения объявил самоотвод. Когда настоящее так стремительно переходит в будущее, а из-за спины высовывает свой прогнивший нос полудохлое прошлое, когда сцепились в драке не только все люди, цари, законы, но и самые времена - как тут судить, каким аршином мерить, какими весами взвешивать? С болью сознаю ограниченность моей человеческой мысли, воистину чувствую себя лавочником, которому бросили на прилавок Юпитер: взвесь!

Но наряду с болью, есть и восторг перед этой самой ограниченностью моей мысли. Да, как ни странно: восторг! Мне трудно это объяснить, но как будто в этом движении и сдвигах, в фатальных взрывах и разрушениях я смутно различаю те величавые истинные пути, по которым идёт человеческий мир. Не те правильные дороги, обсаженные тополями или виселицами, которые устанавливает моя человеческая, ограниченная, не самодовольная мысль, а великие и грозные, широкие, но тайные мути, которые пролагает человечество борьбою всех сознаний, всех воль, страстей и мечтаний. Там живёт правда, которой я ещё не знаю, а кто скажет? - быть может, там синайствует и сам Бог, которого мы все так мучительно ищем и разыскиваем. Нет-нет - и мелькнёт среди человеческих рук тень какой-то слишком большой руки, чтобы она принадлежала человеку; нет-нет - и среди наших речей и криков прозвучит глухо и тяжко какое-то совсем иное, совсем иное слово. На каком языке?

Не ведаю. Знаю только, что это не английский, и не немецкий, и не русский, и никакой другой человеческий язык. Так было со мною в самом начале этой войны, когда я будто бы прозрел что-то помимо человека, а потом забыл; то же испытываю я и теперь. И оттого не слишком тяготит меня ограниченность моей мысли, и только одного опасаюсь: как бы опять не забыть, когда застрекочут громко все английские и русские разумные языки. Уже и сейчас нет вблизи меня ни одного лавочника, который вместо капусты не клал бы на весы Сатурна... а ведь и весы-то большей частью фальшивые! А когда придут мудрые социали┐сты со своими платформами! А французы со своей непогрешимой метрической системой!

Так вот я и живу, дорогой мой друг: суета с одной, видения и призраки с другой стороны. Но призраки реальнее этой наиреальнейшей суеты, и я очень люблю порою, когда шумит вокруг болтовня, людишки танцуют, поют и мелодрамят, - опустить занавес у себя перед носом, погрузиться в тьму не освещённой ещё сцены, где уже огромные декорации на месте, и слушать то. Вообще, хотя сам болтаю достаточно, и в этом смысле есть я истинная жертва общественного темперамента, но занавес держу опущенным: моё представление не для публики. Очень рад сказать, что Анна, жена, также в мире видений, и я не одинок в моём зрительном зале. И 'людишки' я сказал не пренебрежительно: есть плохие, но есть и совсем хорошие люди. Но не грезят!

Ваши весточки я получал и каждый раз от души радовался, жалел только, что адреса не было. Чувствую, что заложен хороший камень для будущих отношений наших, и, если поживём, то близко. Если я 'духовидец' только по праздникам, то Вы такой всегда, и Ваша реальность, быт, всюду просвечивает. Жалко, что я не видел и не знаю последних Ваших картин, тех, что на выставке , и не могу моими глазами прослеживать глаза публики: как они смотрят на вот это? это? Конечно, успех должен быть, но, как мне всегда казалось, не у толпы: она примет Вас только на веру, в очаровании красок, а к миру Ваших видений смогут подойти только немногие. Но мне хотелось бы видеть, как они видят? Как они смотрят? Лица и глаза? Вместе с Вами походить бы по выставке и подсмотреть смотрящих. А Вашими глазами я вижу Стокгольм, который люблю, и мне приятно за Ваши глаза.
Что ко мне относятся хорошо, это, конечно, приятно и радует меня. Но недоверчив я! И, когда в толпе хорошо на меня смотрящих, я зрю Арабажина, я смущаюсь и невольно ощупываю себя: всё ли в порядке? Сказать по правде, недоверчивость эта за последнее время ослабела: встречаю действительно хорошее отношение (одно Вы знаете), и тут моя радость действительно велика - её вдыхаешь, как солнце, помните, на берегу?

Крепко жму руку и целую Вас. Сколько Вы ещё пробудете там? Могу написать туда ещё раз или лучше на Выборг? Приветствую сердечно.

Ваш Леонид А.
25 ноября 1918 г.

Публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 263-265.
____________________________________________



28 ноября [1918] г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху

Получил Ваше дополнительное письмо, дорогой Николай Константинович, и тороплюсь ответить. 'Дневник Сатаны' остался в том виде, в каком он и был, - неоконченным. С Вашего приезда я не написал ни строки - и не думаю писать. Все мои мысли о большой газете и о многих больших статьях, где я выплачу и своё горе, и радость. И читателя мне нужно русского, другого не хочу. Отсюда и неизбежный вывод: ничего дать в Стокгольмское издательство не могу, ибо ничего не имею и иметь не скоро буду. Пусть они не обижаются, не принимают это за неприветливость, а войдут в моё состояние. Вас же - ещё раз крепко целую за настоящую дружбу. Когда-нибудь (скоро) будем вместе работать - правда?

Не рассказал Вам ещё, что здесь в конце Октября были пережиты дни жестокой и бессмысленной паники: ожидали немедленного появления красных из Петрограда. Кой-кто сразу сбежал в Выборг, многие укладывались, многодетные (в том числе и мы) были в недоумении, как быть, - и все плакали над сделанными запасами, коим суждено погибнуть в большевистской пасти. Напрасно я клялся, что ничего не будет, - и клятвам не верили. Потом так же беспричинно успокоились, и беглецы вернулись, будто по делам ездили, но полного спокойствия нет. Волнуют слухи и всякие возможные невозможности и невозможные возможности, непонятные обстрелы побережья, таинственная стрельба. Третьего дня встал на горизонте неизвестный броненосец и дол┐го сверкал огнями выстрелов и грохотал, а в кого - неизвестно. И сию минуту, когда я стучу эти строки, со стороны Кронштадта идёт тяжёлая пальба.

А переезжающие из Питера довольно согласно свидетельствуют, что большевики дышат на ладан и будто даже понемногу перевозятся в Москву, и голод в городе ужасный, вымирают целые семьи. Последнее достоверно, а ладаном уже столько раз дымили, что треба подождать, как говорят в государстве Украинском. Но несомненно, что дни большевиков сочтены: англичане так же мало умеют прощать, как сам Фатум, и меч висит над гусиной шеей Троцкого.

Как Вам показалась картина сдачи германского флота? Во всей истории человечества, его войн, его преступлений и наказаний я не знаю ничего равного по силе, простоте и трагичности. Не физическая сила Германии упала, а таинственно сломлен самый дух её: будто не сам флот, потупившись, шёл в английские гавани, а вели его утопленники своими зелёными руками. Сколько было жуткого молчания в этом шествии Кайзеров, Гинденбургов, Вестфалий и Кёльнов! Будьте здоровы, дорогой мой друг, и пишите.

Ваш Л. А.
28 ноября.

Публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 265-266.
______________________________________________

********************************************************************************************


1919 г.

3 января 1919 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху

Дорогой Николай Константинович! Простите, друг, за совсем невольное молчание. 15-го сего [декабря] со мною приключился довольно серьёзный сердечный припадок, и с тех пор я не могу оправиться. По-видимому, астма. Очень ослабел, задыхаюсь при движении и при всяком малейшем волнении, а то и так - вдруг остановка сердца и удушье. Плохо. Завтра буду серьёзно беседовать с врачом. Писать трудно, и только Ваше второе письмо, которое я получил нынче, взбодрило меня на сей под┐виг. Не хотелось бы потерять ни крупицы из Вашего дружеского и милого отношения ко мне.

Справки в гимназии сын достанет . Что касается статьи, то она будет зависеть исключительно от здоровья. Месяц (до конца января?) срок большой, и не останусь же я таким. Если же здоровье не поправится, то - для крайнего случая - нельзя ли будет воспользоваться моим письмом, которое однажды я написал Вам по поводу Ваших картин? По счастью, я нашёл в бумагах его копию .

Настроение не из важных. Впереди целая гора работы, сил, здоровья и энергии нужно, как Геркулесу перед очисткой Авгиевых конюшен, - и быть в это время больным, слабым, инвалидным - нестерпимо. А навозу действительно горы! В нынешнем листке прочёл статью Арабажина и почувствовал трепет перед грядущим архихамством. И быть в одном лагере с этими господами - какое несчастье, какая трагически печальная необходимость! Я невысокого мнения о Керенском, большевики лишают меня жизни, я измучен мучениями России, но когда их, и его, и всю революцию начинает поносить торжествующе и злобно поганый язык осмелевшего труса - мне хочется встать на их защиту. А Струве-Лермонтов?

Насколько видел 'Северную жизнь', это приличная газета. И Ляцкий приличный человек, насколько мне известно, и работать с ними, кажется, возможно. Жаль, что не удалось поговорить с Вами. За время Вашего отсутствия я несколько раз был в Выборге, лечил зубы, и сколько было времени для беседы! А теперь и не знаю, когда пустит здоровье. И на нынешний съезд не поехал главным образом по этой причине, хотя были и другие соображения.

Дружески обнимаю и целую Вас. На днях, вероятно, напишу. Живу я теперь на новой даче (на прежней, было, померли все от сырости и холода) в ста шагах от старого помещения, и принадлежит она моему тёзке, Андрееву, и даже Леониду! Тут тепло и приятно и даже можно бы работать, если бы... да что там!

Ваш Леонид Андреев

3 января 1919 г. Новый год! Что-то в начертании его напоминает звериное число.

Публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 266-267.
_____________________________________________



14 февраля [1919 г.]
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Рериху Н.К.

Дорогой мой Николай Константинович!
Пишу Вам наскоро - и между нами. При всей моей симпатии к Гуревичу, я не доверяю его дипломатическим способностям и боюсь, как бы из его сношений с французским консулом не вышло какого-нибудь недоразумения. Но если Вы думаете, что выйдет хорошо, то - предоставляю рукопись в Ваше распоряжение. Кстати: статья уже пошла тремя путями, о которых Вам расскажет Евгений Густавович .
Крепко жму Вашу руку и жду - ждём! - во Вторник.

Ваш Л. А.

14 февраля.

Леонид Андреев. 'S.O.S.'
_________________________________



Л. Андреев
ДЕРЖАВА РЕРИХА

Рерихом нельзя не восхищаться, мимо его драгоценных полотен нельзя пройти без волнения. Даже для профана, который видит живопись смутно, как во сне, и принимает её постольку, поскольку она воспроизводит знакомую действительность, картины Рериха полны странного очарования; так, сорока восхищается бриллиантом, даже не зная его великой и особой ценности для людей. Ибо богатство его красок беспредельно, а с ним беспредельна и щедрость, всегда нежданная, всегда радующая глаза и душу; видеть картину Рериха - это всегда видеть новое, то, чего вы не видали никогда и нигде, даже у самого Рериха. Есть прекрасные художники, которые всегда кого-то и что-то напоминают - Рерих может напоминать только те чарующие и священные сны, что снятся лишь чистым юношам и старцам и на мгновение сближают их смертную душу с миром неземных откровений.
Так даже не понимая Рериха, порою не любя его, как не любит профан всё загадочное и непонятное, толпа покорно склоняется перед его светлой красотою.

И оттого путь Рериха - путь славы. Лувр и музей Сан-Франциско, Москва и вечный Рим уже стали надёжным хранилищем его творческих откровений; и вся Европа, столь недоверчивая к Востоку, уже отдала дань поклонения великому русскому художнику. Сейчас, когда величие и будущность России так страшно колеблются на мировых весах, этот дар художника мы, русские, должны принять с особым трепетом и благодарностью:

Но ни простодушный, взволнованный профан, ни художественный схоласт в его специфических восторгах перед мастерством Рериха не могут в полной мере насладиться своеобразным гением художника, не имеющего себе подобных: это дано лишь тому, кто сумел проникнуть а мир Рериха, в его великую державу, кто сквозь красоту письмен смог угадать и прочесть их сокровенный смысл. Рерих не слуга земли - он создатель и повелитель целого огромного мира, необыкновенного государства, где живут. Колумб открыл Америку, ещё один кусочек всё той же знакомой земли, продолжил уже начертанную линию - и его до сих пор славят за это. Что же сказать о человеке, который среди видимого открывает невидимое и дарит людям не продолжение старого, а совсем новый, прекраснейший мир!

Целый новый мир!
Гениальная фантазия Рериха достигает тех пределов, за которыми она становится уже ясновидением. Так описывать свой мир, как описывает Рерих, может лишь тот, кто не только вообразил его и воображает, но кто видел его глазами и видит его постоянно. Образы невещественные, глубокие и сложные, как сны, он облекает в ясность и красоту почти математических формул, в красочность цветов, где за самыми неожиданными переходами и сочетаниями неизменно чувствуется правда Творца. Свободное от усилий, лёгкое - как танец, творчество Рериха никогда не выходит из круга божественной логичности; на вершинах экстаза, в самом ярком хмелю, в самых мрачных видениях, грозных и многозначащих, как вещания Апокалипсиса - его богом остаётся блаженно гармоничный Аполлон. Странно
сказать: при изображении своего субъективного мира, Рерих достиг той степени объективности, при которой самое невероятное и надуманное, как какие-нибудь 'лесовики' или 'дом духа', становятся убедительным и несомненным, как сама правда: он видел это. Высшая ступень творчества, последний шаг ясновидения: временами Рерих словно фотографирует картины и образы своего несуществующего мира: так он реален. Странно сказать: вид обречённого города, 'фасад' дома Духа!.. Или он существует?
Да, он существует, этот прекрасный мир, эта держава Рериха, коей он единственный царь и повелитель. Не занесённый ни на какие карты, он действителен и существует не менее, чем Орловская губерния или королевство Испанское. И туда можно ездить, как ездят люди за границу, чтобы потом долго рассказывать о его богатстве и особенной красоте - об его людях - об его страхах, радостях и страданиях - о небесах, облаках и молитвах. Там есть восходы и закаты, другие, чем наши, но не менее прекрасные. Там есть жизнь и смерть, святые и воины, мир и война - там есть даже пожары с их чудовищным отражением в смятенных облаках. Там есть море и ладьи: нет, не наше море и не наши ладьи: такого мудрого и глубокого моря не знает земная география, скалы о его берегов, как скрижали завета. Тут знают многое, тут видят глубоко; в молчании земли и небес звучат глаголы божественных откровений. И, забываясь, можно посмертному позавидовать тому рериховскому человеку, что сидит на высоком берегу и видит - видит такой прекрасный мир, мудрый, преображённый, прозрачно-светлый и примирённый, поднятый на высоту сверхчеловеческих очей.

Ища в чужом своего, вечно стремясь небесное объяснить земным, Рериха как будто приближают к пониманию, называя его художником седой варяжской старины, поэтом севера. Это мне кажется ошибкой - Рерих не слуга земли ни в её прошлом, ни в настоящем: он весь в своём мире и не покидает его. Даже там, где художник ставит себе скромной целью произведение картин земли, где полотна его называются 'Покорением Казани' или декорациями к норвежскому 'Пер Гюнту', - даже и там он, 'владыка нездешний', продолжает оставаться творцом нездешнего мира; такой Казани никогда не покорял Грозный; такой Норвегии никогда не видел путешественник. Но очень возможно, что именно такую Казань и такую битву видел Грозный в грёзах своих, когда во имя Христа, во имя своей крестьянской, христианской, апостольской России поднимал меч на басурман; но очень возможно, что именно такую Норвегию видел в мечтах своих поэт, фантазёр и печальный неудачник Пер Гюнт - Норвегию родную, прекраснейшую, любимую. Здесь как бы соприкасаются чудесный мир Рериха и старая, знакомая земля - и это потому, что все люди, перед которыми открылось свободное море мечты и созерцания, почти неизбежно пристают к рериховским 'нездешним' берегам.

Но для этого надо любить Север. Дело в том, что не занесённая на карты держава Рериха лежит также на Севере. И в этом смысле (не только в этом) Рерих - единственный поэт Севера, единственный певец и толкователь его мистически-таинственной души, глубокой и мудрой, как его чёрные скалы, созерцательной и нежной, как бледная зелень северной весны, бессонной и светлой, как его белые и мерцающие ночи. Это не тот мрачный Север художников-реалистов, где конец свету и жизни, где Смерть воздвигла свой ледяной, сверкающий трон и жадно смотрит на жаркую землю белёсыми глазами - здесь начало жизни и света, здесь колыбель мудрости и священных слов о Боге и человеке, об их вечной любви и вечной борьбе. Близость смерти даёт только воздушность очертаний этому прекрасному миру: и ту лёгкую, светлую, почти бестрепетную печаль, которая лежит на всех красках Рериховского мира: ведь и облака умирают!
Ведь умирает и каждый восход! Так ярко зеленеть, как у Рериха, может только та трава, которой ведом за её коротким летом приход зимы и смерти:

И ещё одно, важнейшее, можно сказать о мире Рериха - это мир правды. Как имя этой Правды, я не знаю, да и кто знает имя Правды? - но её присутствие неизменно волнует и озаряет мысли особым, странным светом. Словно снял здесь художник с человека всё наносное, всё лишнее, злое и мешающее, обнял его и землю нежным взглядом любви - и задумался глубоко. И задумался глубоко, что-то прозревая: Хочется тишины, чтобы ни единый звук, ни шорох не нарушил этой глубокой человеческой мысли.

Такова держава Рериха. Бесплодной будет всякая попытка передать словами и её очарование и красоту; то, что так выражено красками, не потерпит соперничества слова и не нуждается в нём. Но - если уместна шутка в таком серьёзном вопросе, то не мешает послать в царство Рериха целую серьёзную, бородатую экспедицию для исследования. Пусть ходят и измеряют, пусть думают и считают; потом пусть пишут историю этой новой земли и заносят её на карты человеческих откровений, где лишь редчайшие художники создали и укрепили свои царства.

1919 г.

Текст публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 349-352.
Впервые была напечатана в газете 'Русская жизнь'.(Гельсингфорс). 1919 г.
29 марта. ? 23, а также в финском журнале 'Otava'.
_____________________________________________



25 февраля 1919 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Рериху Н.К.

Дорогой мой и милый Николай Константинович!
Опять здоровье немного ухудшилось от (маленькой) простуды, почему в Выборге завтра не буду. Известил об этом Карташёва и просил перенести свидание на другое время. Замотался я ещё здесь! Как-то выходит, что каждый день на людях и в разговоре, недосыпаю и утомляюсь.

О делах. Книгу разрешите задержать ещё на немного дней. Сегодня сажусь за статью о Вашем творчестве и постараюсь быстрее написать.
Фонд 'имени Андреева' оказался созданным исключительно для напечатания и распространения моих статей, так что если мы пожелаем сохранить наш кружок - надо будет изыскать другие средства. На деньги фонда послана телеграммой Бурцеву моя статья. (Стоило 12 000 марок!) И будет издаваться через посредство издательства Тиандера и в его переводе по-фински и шведски. Будет издана и по-русски, также выйдет в обеих газетах . Сегодня был у меня И. А. Меликов, и обо всём мы условились.
Конечно, это не мешает и Вашим добрым 'людям', принёсшим деньги , печатать статью в каком угодно количестве - с удовольствием разрешаю! Меликову об этом заявлено мною. Ваш рисунок - это богатство. Выбирать не решаюсь, пусть то, что ближе Вашей душе. Всё хорошо - и 'Всадник помощи' (С.О.С!),
 
  
 

Н.К. Рерих. Меч мужества. 1919.

и 'меч мужества' (спящим-то!), и не знаю, что лучше; менее подходит град обречённый , поскольку основной звук в призыве и есть элемент пассивности и страдания, а надо именно мужество и быстрого коня! Так что действуйте, и можно уже теперь приступить к печатанию - но не выпускать, пока не выйдет в газетах здешних.

И ещё дело. Приехал И. В. Гессен ('Речь'), и я уже был у него в карантине , поеду и завтра. Вероятно, он увидит Вас и расскажет чудесные вещи о наших художниках и писателях; особенно хорош 75-летний юбилей КОНИ, каковой он справлял с - большевиками! И стыдно, и смешно, и страшно! Но дело в самом Гессене. Его необходимо приспособить к делу и ввести в гельсингфорсский Комитет. Во-первых: это он - тот, кто поставит газету и поставит под нози свои обоих дерущихся... Ах, до чего в газетном отношении слаб Ляцкий! Во-вторых - вообще в лице Гессена мы получаем настоящего, опытного и настойчивого общественного деятеля необходимой сейчас окраски. Напишите об этом Карташёву и просите, ибо многие наверно будут под┐ставлять Гессену ножку и оттирать. Сам Гессен, которому я высказал мои пожелания, с охотою готов идти на всякую работу, стосковался о ней.

Крепко жму Вашу руку, милый друг, и - всё же до скорого свидания! Будет же день, когда мы поговорим по-человечески, а не по-комитетски. Кстати: не особенно доверяйте раздражённому отзыву Ш. о Троцком-Сенютовиче - это человек ещё малоопытный в общественном деле, но энергичный, деятельный и честный, что сейчас так необходимо. Когда он немного приобыкнет, он станет одним из лучших работников. И он здорово всех их будоражит! Привет сердечный.

Ваш душою Леонид А.

25 февраля 19 г.

Леонид Андреев. S. О. S. С. 274-275.
__________________________________



1 марта 1919 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Рериху Н.К.

Дорогой мой друг!
Целился написать статью как раз к первому (российская привычка - в последний срок!) и промахнулся: оказалось, что в феврале, несмотря на декреты, всего 28 дней, и я на день опаздываю. Именно: кончаю статью сегодня вечером и завтра, оставив себе копию на всякий случай, почтою посылаю Вам вместе с этим письмом. Только не судите строго! Говоря по чистой совести, очень трудно (а минутами казалось, невозможно) сосредоточить мысль на чём-либо ином, кроме треклятого большевика. С какою радостью в иное время я не только лизнул бы от Вашего творчества, как сейчас, - а окунулся бы с головой, постарался бы нырнуть на самое дно! А то говорю: красота, и даже как будто чувствую, а в душе: будь ты трижды анафема, проклятый Лентроцбруевич!

А здоровье всё скандально, повторяются припадки удушья и в Выборг пока - не еду. Нынче депеша от Карташёва, что 5-го он приедет ко мне, чему очень рад. Завтра вижусь с Гессеном, он заедет по пути в Гельсинки, получил разрешение. Меня всякие люди убеждают съездить в Гельсингфорс, чтобы основательно поговорить с тамошними и вообще 'повлиять' - я согласился и прошу теперь о разрешении. Но поеду ли - Бог весть.

'Фонд имени Андреева' оказался созданным специально для моих статей, о чём я уже писал Вам, и нашему кружку либо надо изыскивать новые средства, либо - прекратиться. Между нами: я склоняюсь к последнему. Последнее заседание наше внушило мне большие сомнения в приспособленности всех этих [милых] добрых и умных людей к делу пропаганды - а для нас с Вами двоих кружка не надо, мы и так сговоримся. Тут нужны огромные средства, много людей пишущих и пребывание в центре. Именно об этом я хочу поговорить в комитете и с генералом , убедить его, что теперешняя война идёт не столько пушками, сколько прокламациями. Их нужно много, по всей России, по всем фронтам. Вот сегодня прочёл, что большевики ассигновали на пропаганду в Финляндии 8 миллионов. Возможно, что в центре организацию литературной части возьмёт Гессен, а я могу взять на себя редакцию, кроме собственных статеек. Завтра поговорю об [этом] с Г[ессеном] и Вальтером.

О делах. Вальтер передал мне от Вас о предложении (из Стокгольма) Руманова и других издать и распространять С.О.С. и о предложении мне лично 10 000 марок за право издания. Подумав, я решил эти деньги взять, ибо уже давно живу в кредит и никаких даржанов не имею; и, между прочим, я начинаю хлопотать о закладе дачи. В сущности говоря, это дело - моего кормления - надо было бы поставить иначе, но как - не хочется говорить. Уладится! Пустяки, к слову пришлось.

Значит Вы, дорогой, пошлёте им разрешение и благодарность, конечно. Беспокоит меня участь С.О.С. за границей, боюсь, что побоятся напечатать. Но меня это не остановит, раз взялся.
Обнимаю и крепко жму Вашу руку. Как хорошо, что мы оба - тут!
Ваш Леонид А.
1 марта 19 г.

Леонид Андреев. S.O.S. С. 275-276.
__________________________________


ПРИЛОЖЕНИЕ к письму. Л.Н. Андреева от 1 марта 1919 г.:

Леонид Андреев
S. O. S.

То, что ныне по отношению к истерзанной России совершают Правительства союзников, есть либо предательство, либо безумие.
Или они знают, что такое большевики, которых они приглашают на Принцевы острова для примирения их с растерзанной их же руками и окровавленной, умирающей Россией - тогда это простое предательство, отличающееся от других случаев такого же рода лишь своим мировым масштабом. Тот элемент неожиданности, что так остро поразил всех верующих в благость и справедливость союзников, есть также вещь обычная для таких случаев: все предательства неожиданны и если 6ожественный Иисус прекрасно знает, куда и зачем отправляется Иуда, то все ученики его продолжают оставаться в счастливом неведении вплоть до самого классического поцелуя. Впрочем, я не намерен входить в психологию предательства: она всем нам хорошо известна; что же касается обстановки - вместо нежного поцелуя - радио и Эйфелева башня, то она естественно меняется и прогрессирует со временем, не создавая никаких новых ценностей по существу. Нет надобности останавливаться и на целях предательства, они все те же со времени Иуды: Голгофа для одного, серебреники для другого. Иногда, впрочем, и веревка, ... но это уже относится к патологии предательства, а не к его нормальной и здоровой психологии.

Либо другой случай: союзники не знают, что такое большевики, которых они приглашают для дружеской беседы, и тогда это безумие. Ибо теперь, после полуторагодичного властвования большевиков в России, их выступления в Германии и других странах, только безумный может не знать, какую силу зла и разрушения представляют собою эти дикари Европы, восставшие против её культуры, законов и морали. Нужно совсем не иметь Разума, чтобы не понять простых и ясных поступков, действий и вожделений большевизма.
Надо не иметь глаз, как слепому - или иметь глаза, но ничего ими не видеть, - чтобы не различить на поверхности земли этой огромной России, сплошь превращённой в пепел, огонь, убийство, разрушение, кладбище, темницы и сумасшедшие дома, каким стал от голода и ужаса целый город Петроград, да с ним и многие другие. Надо совсем не иметь ушей - или иметь, но ничего ими не слышать, - чтобы не услыхать этих воплей и стонов, воя женщин, писка детей, хрипения удушенных, треска непрерывных расстрелов, что составляют неумолчную песню России в течение последних полутора лет. Надо совсем не знать разницы между правдой и ложью, между возможным и невероятным, как не знают её сумасшедшие, чтобы не почувствовать социалистического бахвальства большевиков и их неистощимой лжи: то тупой и мёртвой, как мычание пьяного, как декреты Ленина, то звонкой и виртуозной, как речи кровавого шута Троцкого, то беспритязательно простой и наивной, как та ложь, какою обманывают маленьких детей, животных и... народы. Что-нибудь в роде клока сена, которым животное заманивают в стойло, или официального заявления Совета, что через Атлантический океан можно перейти вброд, или человеколюбивого приказа: в виду отмены смертной казни, немедленно расстрелять такую-то кучу буржуев. В частности, слух союзных Правительств должен быть поражён особым и смертельным недугом, чтобы не слышать не только воплей России (нынче весь мир вопит), но и тех вразумительных и ясных докладов о сущности большевизма, что делались им г.Нюлансом, г.Скавениусом и другими, очень многими другими достойными доверия людьми.

Далее: надо совсем не иметь памяти, как не имеют её умалишенные, чтобы забыть о пломбированных вагонах, о происхождении русского большевизма из недр германского имперского банка и преступной души Вильгельма, о Брестском мире, который германские агенты совершали с теми же германскими агентами, как последнюю возможность победы над Согласием. При этом попутно следует забыть Пруссию и Галицию, до насыщения пропитанные русской кровью, и Корниловых-Калединых, павших одиноко жертвою долга и союзной верности, и адмирала Щастного, и Духонина, и разрушенный Ярославль, и мальчиков юнкеров, и студентов, доверчиво погибавших во имя России и ваше, дорогие союзники, и те многие тысячи русских офицеров, которых по той же причине гонят, убивают и преследуют, как собак и которых вы - бессознательно, конечно! - ныне так безбожно оскорбили вашей нежностью с убийцами и палачами. Для полноты беспамятства надо забыть и то, что завтракать в Париж собирался Вильгельм - Вильгельм II, германский император, а г.Вильсон завтракает лишь по счастливому случаю, переплыв два океана; Атлантический - и океан русской крови, пролитой в защиту союзного дела.

Далее: надо вовсе не иметь чувства достоинства и даже простой опрятности, надо совсем не знать различия между чистым и грязным, как не знают его умалишённые, употреблять в пищу нечистоты, умываться помоями вместо воды, - чтобы с приятной улыбкой проглотить, как подсахаренный ананас, все те оскорбления, насмешки глумливые издевательства и откровенные, чистосердечные пинки, какими награждались представители всех союзных народов в большевистском Петрограде. Я не говорю об аресте румынского посла г.Диаманди, против которого в своё время протестовали даже абиссинцы: г.Диаманди настолько не 'великая держава', что ему незачем сходить с ума, чтобы скромно и с достоинством молчать. Не говорю о швейцарском посланнике и других малых сих, невинная нейтральность которых также пострадала от беззастенчивой руки большевика. Не смею говорить и о г.Вильсоне, который своевременно в ответ на свою сочувственную радиотелеграмму свежей Советской власти получил совсем дикую и горячую 'пощёчину' от Зиновьева: для христианина и гуманиста это лишь повод подставить другую щёку, что ныне и исполняется. Но - нападение и убийство в английском посольстве? Но соответственное объявление большевиков, стоящими вне закона?

И, наконец: имея глаза и уши, имея разум и волю - надо быть или таким же дикарём, как сами большевики, или человеком, который страдает нравственным помешательством, чтобы остаться равнодушным к бесчеловечной деятельности большевиков и называть её каким-нибудь другим именем кроме преступления, убийства, лжи и грабежа. Нужно быть самому нечеловечески, скотски или безумно безнравственным, чтобы называть 'внутренними делами' тот случай, когда здоровенный мерзавец насилует женщину, или жестокая мать истязает ребёнка и не вмешиваться под тем предлогом, что упомянутые действия некоторой группой людей называются 'социализмом' или 'коммунизмом'. Есть слова священные и велико их очарование для живой человеческой души, но когда эти зловещие шуты своих тёмных и злых китайцев, нанятых для убийства, называют 'авангардом китайской революционной демократии', - то нужно иметь не Живую, а мёртвую душу, чтобы пойти на эту жалкую и постыдную приманку. Здесь наглою шумихою ходячих терминов нагло замазывается преступное существо дела: наём желтолицых убийц для истребления европейцев - случай, доселе небывалый в летописях самой злой европейской тирании!... И страшно сказать: одурелая Европа уже год смотрит во все глаза на этих экзотических зверей, которых кормят нашим телом, - и всё ещё не может сообразить, что такое перед нею: 'авангард демократии' или авангард чертей, выброшенных адом для уничтожения несчастной земли. Зовут на Принцевы острова!

Перечисленные дефекты, какие необходимы для того, чтобы не знать большевика, дают в целом законченный образ совершенного Безумца - человека, лишённого зрения и слуха, памяти и сознания, разума и воли, человека, страдающего нравственным умопомешательством, грязного и тупого. Никто, однако, не может допустить мысли, чтобы во главе величайших современных держав стояли простые пациенты из сумасшедшего дома. Их всему миру известные имена, их энергичная и вполне разумная деятельность в продолжении войны, наконец, то уважение, которое до сих пор питали к ним даже враги, - делают такую мысль не только нелепой и недопустимой, но даже оскорбительной. Конечно, они не сумасшедшие.
Но если это не 6езумие, то...?

Как ни ясен неизбежный вывод, я пока остерегусь его делать. Жизнь не всегда подчиняется суровой и прямолинейней логике. Основы человеческих действий так сложны и многообразны, - в частности, искусство политики, как и чёрная магия, столь тёмное и тонкое дело, что и здесь помимо двух указанных объяснений: предательство пли 6езумие, могут существовать и иные побудительные причины, затерявшиеся в лабиринте громких слов, в пышности декораций и торжественности завтраков, цилиндров, приёмов, процессий и экскурсий по развалинам. Со всех фотографий на меня успокоительно смотрят зубы г.Вильсона, обнажённые широкой и радостной улыбкой, и многие другие такие же обнажённые зубы сопутствуют ему, - но я положительно не уверен в искренности этой успокоительной и беспечной улыбки. Так ли ясна душа г.Вильсона, как его фотографическое лицо? Так ли спокойны и тверды мысли г.Л.Джорджа, как выражение его фотографических глаз? Нет ли там некоторых тайных опасений, неразрешённых колебаний, некоторой смутной нерешительности, основанной на каких-то неясных расчётах?

Тогда не надо и прямого предательства, чтобы свершилось то, что свершилось, и танцующий убийца-большевик отправился на прекрасные острова. И - возвращаясь к Евангелию, столь дорогому для г.Вильсона - не надо ли тогда классический и страшный образ Иуды заменить другим образом, не менее классическим, но гораздо более простым, распространённым и общечеловечным: Пилата, умывающего руки?
Пилат знал, что Иисус - праведник. Об этом предупреждала его и жена. И он не был ни безумен, ни подл, но он был Пилат. И, сказав: 'не повинен в крови праведника сего' - он умыл в доказательство руки и отправил праведника на суд к Каиафе. Каиафа послал к Анне. Анна обратно к Каиафе ... и разве отсыл России на Принцевы острова не напоминает этого хождения по честным судьям с верёвкою на шее? Ходи и ты, Россия, пока доходишься до креста! Не повинны в крови твоей ни г.Вильсон, ни г.Л.Джордж - разве весь мир не видел, как они умывали руки? Все видели и многие услужливо подавали полотенце.

Однако: стоило ли в начале кричать так громко, чтобы кончить - Пилатовым. фальцетом? Стоило ли вступаться за нейтралитет Бельгии, защищать Сербию, поднимать миллионы людей на миллионы, проливать моря крови, грозить Германии Страшным Судом за её бесчеловечность, рыдать над Луненом и Лузитанией, клясться и взывать к небу, пять лет истово бить себя кулаком в грудь перед богом Человечности - и кончить умывальником! Обворожённый речами, декларациями и клятвами - как светлейшего праздничка, как воскресения всех мёртвых ждал мир победы Согласия; её ждали и мёртвые, чьей жизнью было куплено дорогое торжество. Люди верили, что с победою этих хороших господ, которые так хорошо говорят о добре и зле, на землю вступит сама Справедливость; что мир, принесённый ими, будет истинным миром, а не новой кровью, огнём и мукой, истреблением беззащитных, пределом нечеловеческих страданий.
И когда над окровавленной землёю прозвучал колокол победы - сколько 6ледных лиц озарилось улыбкой надежды и счастья - как почернели и исказились зловещие лица убийц, ужаснувшихся перед лицом воскресшего Закона! Это были сказочно-прекрасные, фантастические дни, когда улыбнулся измученный, мрачный Петроград и поверил в англичанина как В Бога; это были страшные и счастливые сны, грёзы мученического 6езумия, когда в. каждом выстреле угадывали английскую пушку и бегали на Неву, чтобы посмотреть на английский флот, 'прибывший ночью'. И дрожали убийцы, и достаточно было показать только чучело англичанина, чтобы вся эта Каинада обратилась в паническое бегство. И ... что вышло?

Обманутые живые и мёртвые. С нелепым упорством вы гоняетесь за старым, жалким, бессильным Вильгельмом, чтобы судить его за грехи народа - и дружески протягиваете руку здоровенным молодым убийцам и ворам, чудовищам и уродам, которые продолжают проливать кровь невинных. Да, она льётся бессмысленно и страшно, и в этой бессмысленности - ужас и преступления большие, нежели в пятилетней войне. И воспрянул духом обласканный убийца, и уже не хочет бежать, а насмехается над вами и не боится даже живого англичанина, так как принимает его только за чучело.

'Война кончена! Больше ни одного убийства! Долой оружие' - вот тот грозный и благостный приказ, которого ждали люди от Согласия и его силы, увенчанной победою. А вместо того - тихое шипение выдохшейся гуманности, которою г.Вильсон обрызгивает раскалённые угли ... и кровь, кровь, кровь.! По-прежнему трещат выстрелы, кем-то берутся и кем-то отдаются города, кого-то бьют и режут, что-то разрушают и уничтожают. С силою лесного пожара, раздуваемого ураганом, распространяется кровавый и бессмысленный Бунт, пробирается под землёю, вспыхивает за спиною и по бокам, бросает искры на солому - и не в силах противиться ему ослабевшая Европа, нервно обессиленная пятью годами лишений, ещё не вышедшая из полосы того психического возбуждения, что создалось войною и ныне превращает все европейские массы в группы неуравновешенных людей, в податливый и беспомощный объект для самых диких внушений. Нерешительность и внутренняя двойственность вождей 'мировой политики', помешавшая им сразу и определённо стать на ту или иную сторону, всё дальше вовлекает их в смертоносные объятия Бунта, который уже удушил Революцию в России, душит её в Германии и не нынче завтра всю Европу (а за нею и Америку) превратит в арену повальной резни и разбоя, войны всех против всех. Сегодня нет электричества в Берлине, завтра в Лондоне не хватит угля, а пройдут ещё недели, и кто знает? - быть может, остановятся все дороги, замрут в своих гаванях пароходы с хлебом и костлявый Голод воцарится над Европой, выметая последние живые остатки правых и виновных...

Так мстит Судьба за нарушение клятв, какими клялось Согласие перед богом Человечности. Да, они были нарушены всенародно и громко в тот роковой момент, когда Эйфелева башня с высоты своей начала рассылать приглашения убийцам и жертвам - и это подтвердили те честные русские деятели, что с презрением и ужасом отвергли лицемерное, малодушное и губительное приглашение. Обмануты живые и мёртвые и об одном нужно молить жестокую Судьбу: чтобы дала она время одуматься - если не поздно! - задержать на миг свою карающую руку ... и не осуществила мрачных предчувствий того, кто уже видел разрушение своей родной страны.

И не к правительствам Согласия, уже сказавшим своё тяжёлое слово, обращён мой молитвенный вопль: 'спасите наши души!' Нет, не к ним, нарушителям клятв, а к ВАМ, люди Европы, в благородство которых я верю неизменно, как верил всегда.

Как телеграфист на гибнущем пароходе, что сквозь ночь и тьму шлёт последние призывы: 'скорее, на помощь! Мы гибнем. Спасите наши души!' - так и я, движимый верою в человеческую благость, бросаю в тёмное пространство мою мольбу о гибнущих людях. Если бы вы знали, как темна ночь над нами, слов нет, чтобы рассказать об этой тьме!

Кого я зову? Я не знаю. Но разве телеграфист знает, кого он зовёт? Быть может, на тысячи миль пустынно море и нет живой души, что услышала бы его мольбу. Ночь темна. Быть может, кто-то далёкий и услышит его, но подумает: зачем я пойду так далеко? я и сам могу погибнуть! - и продолжит свой ночной невидимый путь. Ночь темна и море страшно. Но он верит и зовёт настойчиво, зовёт до последней минуты, пока не погаснет последний свет и не умолкнет навсегда бессильный радио.
Во что он верит?

Он верит в человека, как и я. Он верит в закон человеческой любви и жизни: нельзя, чтобы один человек не помог другому, когда тот погибает. Не может быть, чтобы человек без борьбы и помощи отдал другого человека морю и смерти. Не может быть, чтобы никто не пришёл на помощь зовущему. Кто-то должен придти. Я не знаю его имени, я ясно прозреваю его человеческие черты, его душу, сродную моей. Сквозь холод и ненастье я почти чувствую тёплое прикосновение его энергичной и дружеской руки, напряжённой волею к помощи и человеческим сочувствием. Я ощущаю эту волю к помощи, которая напрягает его мышцы, делает зоркими глаза, озаряет светом и решимостью его быстрый и твёрдый человеческий ум. Я его вижу, я его знаю, я его жду - это человек.

Не о помощи Народу Русскому я его прошу. Это слишком велико - Народ Русский, чтобы спасать его: над его жизнью и смертью властен только Бог. В эти скорбные дни, когда презрение, издевательства и насмешка глупцов стали уделом больной и поверженной России, я с гордостью ношу имя русского и твёрдо верю в её грядущую славную жизнь. Также твёрдо верю, как верю в твоё будущее, благородная Франция, и твоё, Германия, наш побеждённый враг, и в твоё, старая и мудрая Европа, мать мира и наша общая мать! Такие колоссы, как Народ Русский не погибают. Придут ли правительства Согласия на помощь к своему союзнику - России, или предоставят ей самой выбираться из гнилой трясины, - Россия в урочный час встанет со своего одра, и выйдет просветлённою, и по праву займёт своё место среди великих народов мира. То, что так страшно для нас, маленьких и смертных людей, живущих мгновением - то лишь единый удар сердца для великого и бессмертного народа. Сотнею тысяч погибших больше или сотнею тысяч меньше, годами страдания больше или меньше - что это значит для России с её великою и неисповедимою судьбою!

Нет, не о помощи Народу Русскому прошу я тебя, человек. Но вот эти тысячи, которых 'больше или меньше', вот эти тысячи людей, у которых жизнь единственна и так мгновенна и которые гибнут ежечасно в невыносимых страданиях - или живут, но так, что это хуже всякой смерти! Это не важно, что они называются 'русскими', не важно, что это люди, страдания которых начались так давно и продолжаются бесконечно, продолжаются беспросветно, как в настоящем аду, из которого нет выхода и над которым безраздельно господствуют злые и страшные силы. Их страдания ещё можно сократить, смерть ещё можно отвлечь от их голов и о спасении их душ я посылаю мою человеческую мольбу.

Мой друг, я не стану рассказывать тебе, как нам больно и страшно в нашей теперешней России, в нашем мученическом Петрограде. Я не смогу рассказать. Всё что я попробую рассказать, будет бледно и ничтожно наряду с действительностью. Чтобы рассказать - нужны слова, а нынче все слова, как и деньги, стали фальшивыми и уже не стоят того, что в них сказано: целые горы словесной лжи нагромоздились в мире - и под этою грудою бессильным и вялым кажется правдивое слово, отражённое тысячью уродливых теней. Как раскрывать уста для молитвы, когда престолослужительствует сам пьяный Сатана? Вот я скажу слова: ужас - убийство - кровь ... и что это скажет уху, в течение пяти лет почти не слыхавшему иных слов? Вот я стану описывать ужасы вымирающего Петрограда - и разве это не прозвучит чем-то старым, уже рассказанным когда-то, а в худшем случае не покажется ли жалкою выдумкой романиста, патетическим преувеличением адвоката, который хлопочет за своего клиента?

Нет, я не стану рассказывать ни о количестве, ни о качестве наших страданий: уже достаточно сказано слов другими и новых слов не найдётся на человеческом языке. Но на одно свойство этих страданий я позволю себе указать: это - чувство беззащитности для себя и чувство безнаказанности для убийц. Не так страшно умирать или терпеть страдания, граничащие со смертью, когда ты чувствуешь за собою руку Закона, который так или иначе, рано или поздно, но не позволит безнаказанно проливать твою кровь, не уподобить тебя простой бутылке кваса, которую походя вылил на мостовую кто-то пьяный и беззаботный. Не страшно умирать, когда ты ещё веришь в совесть убийцы и думаешь, что в ней он найдёт рано или поздно свою кару. Но страшно умирать, но невыносимо больно страдать, когда это происходит на площади, среди бела дня, под равнодушными взорами людей и самого Неба - и знать, умирая, что нет совести у убийцы, что он сыт, весел и богат, что под покровом лживых слов он не только не потерпит кары, но заслужит чей-то восторг, чьё-то уважение и низкие поклоны! Страшно, когда детишки голодны и умирают, а убийцы сыты, и Троцкий в свой рот опрокидывает последнюю бутылку молока! Страшно знать, что для мертвецов не хватает могил в Петрограде, а для этих господ открыты дороги не только на Принцевы острова, но и по всему миру, что с их награбленным богатством им доступны все лучше климаты, все лучшие места продажной земли! Невыносимо думать, умирая, что на чьих-то бесчеловечных весах ты весишь не больше мошки и твоя драгоценная жизнь выбрасывается из мира, как плевок.

И я не знаю, насколько моя вера в человека может найти себе отклик в мученическом Петрограде: там едва ли верят теперь не только в человека, но и в Бога.. И это: потеря всех верований в человеческую и божескую справедливость, безнаказанное попрание всех высших свойств человеческой души - есть страдание большее и горшее несравненно, нежели все физические муки в большевистских застенках. Оттого мы все почти сумасшедшие, оттого даже наиболее стойких из нас лишь тонкая грань отделяет от последнего отчаяния и самоубийства. Трудно сохранять жизнь - почти счастьем кажется избавление от неё!

Кто знает, - быть может, и это моё обращение к тебе есть также сумасшествие, которым я охвачен наравне с другими: может быть, тебя нет совсем и я ловлю только призрак человека ...

Нет, я верю в тебя, но скажу горькую правду: все силы свои должен я собрать для этой веры, для этого неуместного вопля, всё бесплодие которого минутами так ясно представляется моему уму. Нет, я ещё верю в тебя - и сделай же так, человек, чтобы моя вера стала верою и тех несчастных, кто сейчас, в эту минуту томится отчаянием в беспросветном Петрограде и уже подымает руку, чтобы убить себя и своего ребёнка! Это гибнет душа человека!

Мой друг, встань и протяни нам руку. Каждый отдельный француз - я обращаюсь к тебе и тебя зову. Пусть или слабосильны, или ошибаются твои вожди - исправь их ошибки и твоею силою умножь и подкрепи их силу. Ещё ребёнком я научился любить и уважать тебя, француз, и в истории твоей жизни искать великих образцов рыцарства и великодушного благородства. От тебя я узнал о свободе, равенстве и братстве, с ними жил всю жизнь, с ними хочу и умереть. С тобою я плакал, когда германские полчища топтали твою прекрасную Францию, и знаю, ты не засмеёшься над моими теперешними слезами.

И ты, каждый отдельный англичанин, - к тебе я обращаюсь: спаси наши души! Это ты на твоём языке, создал этот призыв, который стал законом на всех морях и властно поворачивает к гибнущему судну носы всех корабле - и ты не оставишь его звучать напрасно. Когда Германия во весь голос распевала о своей ненависти к тебе, уже тогда в её голосе звучали страх и сознание неминуемой гибели: она знала, что это ты - тот человек, у которого слово подобно закону и обещание равно исполненному делу. Нас ещё надо называть по имени - и достаточно сказать одно слово: человек, чтобы сразу узнать англичанина. Встань же, человек, и протяни руку: здесь гибнуть люди здесь гибнуть женщины и дети!

И ты, каждый отдельный американец, - тебя я зову. Ты молод и богат, ты широк духом и энергичен, ты хочешь, чтобы факел твоей Свободы 6росил свет и на далёкую Европу - приди же и взгляни, как нам тяжело, в каком бесчеловечном рабстве томится наше тело и дух. Только взгляни и, уверяю тебя, ты ужаснёшься и проклянёшь тех обманщиков и лжецов, что злейшую тиранию выдавали тебе за порыв к свободе всего русского народа!

И ты, каждый отдельный итальянец, и ты, швед, индус и кто бы ты ни 6ыл: среди всех народов существуют благородные люди и каждого человека я зову - каждого в отдельности! Ибо настало время, когда не за кусок земли, не за господство и деньги, а за человека, за его победу над зверем должны бороться люди всей земли. Поймите, что это не революция то, что происходит в России, уже началось в Германии и оттуда идёт дальше - это Хаос и Тьма, вызванные войною из своих чёрных подполий и тою же войною вооружённые для разрушения мира!

Пусть ваши нерешительные правительства дают оружие и деньги - вы, люди, дайте самих себя, вашу силу, мужество и благородство. Пусть отдыхает усталый, пусть в свою тёплую нору забирается малодушный, пусть спит, кто может спать в такую страшную ночь, но вы, кто силён и не устал, в ком бьётся мужественное сердце - идите на помощь людям, гибнущим в России.
Организуйтесь!

Только твёрдо организованная, разумная сила в состоянии бороться с безбрежным хаосом, с бесформенным, широким, всё проникающим Бунтом. Огонь не тушат огнём и всякая вооружённая, но не твёрдо организованная, не разумная толпа, вышедшая на борьбу с бунтом, сама становится достоянием бунта и только усиливает пожар. Строго проверяйте самих себя, идите только с ясным сознанием высокой цели, иначе вы сами погибнете на пути. Нельзя посылать пьяниц на охрану винных погребов - нельзя слепому поручать охрану маячных огней.
Организуйтесь!

Формируйте батальоны и армии. Я думаю, в этом помогут вам и ваши правительства, нерешительность которых исчезнет перед вашею благородною волею. Малыми силами, которые ныне разрозненно и одиноко вступают в борьбу с большевиками, только затягивается борьба и проливается лишняя человеческая кровь. Голый Разум не властен над ними: что значит сам Сократ против пулемёта? Они знают только силу и только силе способны они подчиняться. Всякая слабость, хотя бы слабость ребёнка или женщины, укрепляет их, в крови они черпают ярость и веселье. Но перед организованной и твёрдой силой они падут бесшумно - без выстрела, без того сопротивления, которое вызывает неизбежное убийство и кровь. Их просто не станет, они исчезнут, растают, как тает тьма перед светом - кто убивал когда-нибудь темноту? Не надо будет убивать - и этого великого счастья вы достигнете силой. Организуйтесь!

Моё последнее обращение - к тебе, журналист, кто бы ты ни был, англичанин, американец или француз: поддержи мою мольбу о гибнущих людях! Я знаю: сотни миллионов денег брошены на подкуп печати, тысячи станков фабрикуют и выбрасывают ложь, тысячи лжецов кричат, вопят, мутят воду, населяют мир чудовищными фантомами и масками, среди которых теряется живое человеческое лицо. Самый воздух подкуплен и лжёт: эти фальшивые радио, что дьявольскими кругами опутывают всякую редакцию, эти ночные вести, что назойливо стучатся в дверь, лезут в уши, мутят сознание! Но я знаю и другое: как есть люди среди двуногих, так есть и люди-журналисты, те, кому издавна присвоено имя рыцарей св. Духа, кто пишет не чернилами, а нервами и кровью - и к ним я обращаюсь ... к каждому в отдельности! Помоги! Ты понимаешь, в какой опасности человек? - помоги!
Но скорее! Скорее!
Что ещё сказать тебе, мой друг? Скорее - приходи скорее!

6 февраля 1919 года
Финляндия.
*************************************************************************************



12 марта 1919 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху

Дорогой мой Николай Константинович!
Анна Ильинишна словесно передаст мои приветы, а письменно два слова о С.О.С. Возмутительно, что Комитет до сих пор не может узнать (срочной телеграммой) о её судьбе и тем задерживает напечатана в газетах, а также выпуск брошюр на том же английском и французском языках. Если редакции французских и английских газет отказались напечатать статью по своим соображениям, то брошюры могут в известной степени заменить газеты.

Лично я думаю, что статья задержана не иностранцами, а нашими собственными доморощенными политиками и дипломатами. Бурцев усумнился и посоветовался с X. X. решил, что 'при ведущихся переговорах' напечатание С.О.С. может быть несвоевременно, преждевременно и опасно, Y. думает, что можно, Зет - что нельзя и т. д. Я уверен, что при коалиционной редакции Маклаковых, Чайковских, Сазоновых и прочих вообще ни одна моя статья не увидела бы света, хотя, после напечатания, каждый из них приветствует её. Разве с[оциалисты]-
р[еволюционеры] вместе с каде[тами] напечатали бы 'Гибель'?*) Этих 'слишком дипломатов' надо ставить перед совершившимся фактом. Боюсь, что статья пропала в этом болоте - или ином.

Надо во что бы то ни стало ускорить выпуск её в брошюрах. Иначе совсем глупо. И как трудно писать при этих условиях - всё равно, что, родив ребёнка, отдать его на воспитание к Бабе-Яге.

Дружески обнимаю Вас. Жалко, что говорить с Вами будет моя жена, а не я!

Ваш Леонид А.

12 марта 1919 г.

Публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 277.
____________________________________
*) Статья Л. Андреева 'Гибель' была опубликована в газете 'Русская воля' 30 апреля 1918 г. - Ред.
__________________________________________________________________


 
  
 


19 Марта 1919 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху

Дорогой мой Николай Константинович!
Вчера Анатолий Ефимович*) сообщил мне печальную весть, что Вы очень скоро, всего, быть может, через несколько дней можете уехать в Европу. Это производит такое впечатление, как будто я должен ослепнуть на один глаз: ведь Вы единственная моя живая связь со всем миром, который лежит к Западу от прекрасного Тюрисева. И значит - и видеться не будем? И говорить не будем? Дорогой мой, если это действительно случится, приезжайте хоть на один вечерок, переночуете у меня, будем говорить!

Передал мне А[натолий] Е[фимович] несколько утешительных слов о С.О.С. (Руманов и письмо Милюкова), но всё же положение остаётся для меня не вполне ясным - вернее, совсем не ясным. Что Париж? Бурцев? Кстати, хочу Вас попросить, чтобы Вы поставили меня в контакт с Румановым: кажется, у них есть там какое-то издательство , а я скоро думаю кончить свой роман 'Дневник Сатаны' (опять работаю над ним) и, если общие усилия окажутся подходящими, отдать его им - слишком долго ждать, пока можно будет издаваться в России, да и деньги нужны.

Передал мне А[натолий] Е[фимович] и предупреждение относительно
Д[енисевича]. Неприятно всё это. И я, и Анна всегда были далеки от этого
Д[енисевича], человека доброго, но бестолкового, легкомысленного, несмотря на свой почтенный воз┐раст, и безответственно болтливого. По существу совершенно безвредный, своей неосмысленной болтливостью он производит на людей странное и, к своему несчастью и удивлению, даже подозрительное впечатление. До его приезда сюда мы не видали его целый год, и, надо сказать правду, он стал ещё несноснее. С первых дней он начал хлопотать о визе в Швейцарию, каковую, кажется, уже получил, и уже на этой неделе собирается уезжать, чему мы не по-родственному рады. Нелепый человек!

Но нам надо поговорить! Тошно писать коротенькое письмо, когда столько длинных мыслей. А здоровье всё плохо, и последние дни было прямо-таки скверно, так что даже и из дому не выхожу. И будущее смутно. Вот жизнь-то стала! Хорошо, что Вы, дорогой друг, и Ваша жена (о ней мне хорошо говорила Анна) такие бодрые люди...

Сейчас видел Вальтера. По вопросу о выпуске брошюры С.О.С. срок предоставляю Вам, ибо Вы гораздо лучше меня осведомлены о положении за границей, ведь я всё сам узнаю только через Вас. Мне лично кажется, что брошюру выпускать можно, - до каких же пор будем ждать? Газеты (французские и английские) в настоящее время уже должны напечатать, а если не напечатали, то и не напечатают. Если же С.О.С. пойдёт там также брошюрой, то мы повредить ей не можем, наоборот. Отсутствие вестей из Парижа меня поражает. При сём прилагаю любопытное письмецо из Роттердама, показывающее... Впрочем, о нём пишет Вам Анна. Но неужели мы не увидимся до Вашего отъезда? Боюсь, чтобы теперешнее русофобское здешнее настроение не отразилось на Вашей выставке . - Вчера был у меня Кузьмин-К[араваев], только что приехавший, и, слушая его, я прослезился. Доколе, Господи! Крепко жму Вашу руку, милый друг.

Ваш Леонид А.

19 марта 19.

Публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 278-279.
__________________________________________
*) Анатолий Ефимович Шайкевич - ред.
________________________________________________________



29 марта 1919 г.
ПИСЬМО Л. Н. Андреева к Н. К. Рериху

Дорогой мой Николай Константинович! Так зарядился своим 'Сатаною', что едва выцарапал время для письма; да что коротенькое письмо! За кусочек Вашей 'державы' сердечная благодарность, а что Вы уезжаете-таки, серьёзно и окончательно, - для меня невознаградимо. В то же время даже и на судьбу пожаловаться нельзя: в самом деле, Вам надо ехать, это хорошо и для дела, и для Вас. Конечно, я завидую мало-мало: с каждым днём труднее здесь и невыносимее жизнь. С одной стороны - рук приложить не к чему, так они и болтаются в рукавах, с другой - видимо растет чёрная сила. Вдруг начались юдофобские выступления, и довольно решительного характера. И доносы, доносы...

Хотел написать письмецо Маклакову, да не стоит, Вы ему лучше можете рассказать, что здесь, чего ждём, чего боимся и на что надеемся. Теперь, после провала С.О.С. за границей, я начи┐наю опасаться неистовости моих слов - и цензуры. Вот Венгрия обсоветилась ...*) Для меня это факт огромнейшего значения и - если Антанта сразу не возьмёт-таки быка за рога - может вовлечь Европу в новую мировую войну. Голод, полный развал культуры, победа варварства над Римом и новое тёмное Средневековье. А разве их, господ Согласие , об этом не предупреждали? Не заклинали и не умоляли? Все слова сказаны.

'Дневник Сатаны' думаю кончить недели через две. Об условиях издания ничего сказать не могу, теперь всё так изменилось, и я совсем отстал. В рукописи листов 12-13, на целую книгу, а почём брать, не знаю. Прежде за лист в альманахе я брал 1000- 1500 рублей, а за книгу отдельно, а как теперь? При этом рубле? Если издательство вполне добросовестное, то можно брать процент с экземпляра, но сколько, опять не знаю. Между прочим: кто сулил мне эти 10 тысяч марок? Я внёс уже их в бюджет, а теперь недоумеваю; если соврали, то Бог с ними, но нужно знать, на что я могу рассчитывать, а то я из этих денег чуть новых двухэтажных штанов не построил! Простите, милый друг, что я обременяю Вас этими пустяками, но так уж вышло. Скажите им (а кто это?), чтобы они прямо сносились со мною.

Надо было сделать Вам пожелания на дорогу, да что! Поезжайте, и пусть Вам будет там лучше, чем здесь нашему брату. Всё-таки думаю почему-то, что расстаёмся ненадолго: должен же быть конец этому треклятому периоду! Но пожалуйста, дорогой, пишите оттуда, это будет мне чрезвычайно дорого. Только ничего не пишите соблазнительного: о весне, вежливости, музеях и книгах.

Крепко обнимаю Вас и целую. Будьте здоровы, живите и работайте, у Вас ещё такая дорога впереди. Бог в помощь!

Неизменно любящий
Леонид А.

29 марта 1919 г.
Голубчик, пришлите мне полсотни экземпляров брошюры С.О.С. и с Вашим рисунком - ведь я его ещё не видал. Нужно для раздачи хорошим людям.
 
  
 

Обложка брошюры Л. Андреева S.O.S. с рисунком Н.К. Рериха 'Меч мужества'

Публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 280-281.
_____________________________________________
*) 21 марта 1919 г. была провозглашена Венгерская советская республика.

**********************************************************************************************