Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

Пётр Алексеевич Чистяков


Русский художник и педагог, мастер исторической, жанровой и портретной живописи
 
СОДЕРЖАНИЕ

Письмо П.А. Чистякова к Рериху Н.К. (1 апреля 1923 г. Харбин)
Письмо П.А. Чистякова к Рерихам Н.К. и Е.И. (12 ноября 1923 г. Харбин)
ПИСЬМО П.А. Чистякова к Рериху Н.К. (19 декабря 1923 г. Харбин)
Письмо П.А. Чистякова к Рерих Е.И. (18 мая 1924 г. Харбин)
____________________________________________

1923 г.

1 апреля 1923 г. Харбин
Письмо П.А. Чистякова к Рериху Н.К.

Харбин, 1 апреля 1923
Дорогой Николай Константинович, Много раз я собирался написать Вам и сообщить обо всём, что со мной произошло за последний год, и всякий раз не находил в себе достаточной бодрости для этого: слишком уныла жизнь и постоянная тоска в душе...

Теперь скажу Вам вкратце о себе. Вернувшись из Америки, я положительно не узнал своего 'родного' Харбина. За время семимесячного пребывания моего в Америке, в Харбине произошли три основных перемены:

1. В составе населения Харбина явное преобладание и по численности, и, главное, по стремлению руководить общественной жизнью Харбина и создавать ему как можно скорее физиономию чисто китайского города получили русские беженцы, второпях проглядевшие значение Харбина для будущей (настоящей) России и, в погоне за временным убежищем от большевиков, бросившимися в цепкие объятия китайцев. Если припомните, одной из причин основных расхождений моих с администрацией дороги, командировавшей меня без определённых официальных инструкций в Америку, явился именно вопрос о том, кого нам, при нашем бессилии, держаться: Китая, условного участника нашего в предприятии, или консорциума иностранных держав.
В то время, когда я с большим трудом старался убедить Бахметьева и Угета, что без Стивенса нас моментально проглотят китайцы и что наше опасение лежит в организации международной опеки над дорогой (идею которой горячо поддерживал и Стивенс), в Харбине русские администраторы дороги устраивали уличные китайские демонстрации протеста против вмешательства в дела дороги Междусоюзного Технического Комитета, возглавляемого Стивенсом, а в Вашингтон летели Бахметьеву телеграммы - 'лучше с китайцами, чем со Стивенсом'.

2. Экономический кризис поразил Харбин как-то внезапно и крайне болезнено, но отразился на всех сторонах жизни недальновидных харбинцев. Лопались и закрывались одно за другим самые солидные, казалось бы, предприятия (по газетной статистике во вторую половину 1921 и первую половину 1922 года в одном Харбине закрылось до тысячи различных торговых и промышленных предприятий). Неожиданно оказались без куска хлеба масса служащих и рабочих прогоревших предприятий, а наряду с этим из советского рая всякими правдами и неправдами просачивались в Харбин всё новые и новые потоки беженцев. Нищета и голод породили ряд пороков и преступлений, не виданных до того времени в сытом Харбине. Полицейская хроника запестрела русскими фамилиями. С горьким чувством стыда и обиды приходилось наблюдать за теми мерами, какие китайская полиция Харбина (русская администрация дороги из приезжих с легким сердцем отказалась в пользу китайцев от договорного права 'исключительного и абсолютного' по 'администрированию полосы отчуждения дороги') начала принимать против выведенных голодом и отчаянием на преступление русских граждан. Все мы живём теперь в Маньчжурии по китайским паспортам, подчиняемся китайским законам и должны быть всегда готовы к тому, что китайцы начнут тем или иным способом освобождать свою территорию от излишнего русского населения.

3. Ускоренная 'китаизация' Харбина при условиях, о которых я уже упомянул, проходила без всякой помехи со стороны русской администрации дороги, находившей, что такая китаизация представляет наиболее надёжную охрану дороги от поползновений красной России. В первые же дни по возвращении моём в Харбин я должен был наблюдать, как одетые в ватные кофты несуразные полисмены-китайцы винтовочными прикладами приучали русских извозчиков держаться левой стороны улиц, потому что новому китайскому полицеймейстеру вздумалось, вопреки укоренившемуся обычаю, развесить на столбах грубо остроганные дощечки с надписью: 'всем ходить по левой стороне'. Вслед за тем появилось 'обязательное постановление' китайцев о том, чтобы все русские предприятия Харбина под угрозой штрафа обзавелись китайскими вывесками. Ещё раньше того над зданиями Правления и Управления дороги взвился никому неведомый, специально выдуманный флаг, представляющий в верхней своей диагонали пять цветных полосок китайского национального флага, а в нижней - старый русский трёхцветный флаг, испещрённый, однако, крупными инициалами дороги. Флаг создан специально для того, чтобы подчеркнуть, что КВЖД отныне является китайско-русским предприятием.

С таких, по-видимому, мелочей, касавшихся внешнего облика города, устремились китайцы восстанавливать свой суверенитет, попиравшийся безнаказанно во всём согласно с договорами старым русским правительством. Разумеется, китаизация не ограничилась внешностью Харбина. В средине прошлого года китайцы, несмотря на протесты местного консульского корпуса, подняли свой флаг над городским самоуправлением. В Управление дороги посадили во все службы и отделы помощников начальников служб из китайцев, со штатом переводчиков и секретарей при каждом. В области судопроизводства также наспех уничтожали всякие остатки русского влияния, русских обычаев, русского языка. Нам бросалось в глаза, в особенности то странное явление, что местные исполнители предначертаний китайской власти в большинстве случаев по собственной инициативе переходили границы этих предначертаний в борьбе с русским влиянием. Так, довольно продолжительный период русские адвокаты лишены были права выступать на судах в защиту русских подданных: нужно было обращаться обязательно к китайским поверенным. Последних в Харбине до того времени не было почти вовсе, так как в полосе дороги действовали смешанные русско-китайские суды, где обычно даже с китайской стороны выступали русские поверенные. Спешно приглашены были Китайские адвокаты из: южных провинций Китая, ибо первый председатель судебной палаты в Харбине оказался южанином. Вскоре выяснилось, что приезжие китайцы адвокаты получили монопольное право выступать в судах, так как судьи южане не совсем хорошо понимали северное наречие китайского языка. При таких условиях русскому населению не оставалось ничего иного, как платить бешеный гонорар адвокатам-монополистам, либо отказываться от всякой перспективы иметь защиту своих прав в китайском суде. В конце концов, выяснилась вся подоплека этой истории, председатель был с конфузом удалён, а пекинское министерство юстиции поспешило разъяснить, что русские адвокаты лишены права выступать в китайском суде по делам лишь иностранцев, по делам же русских подданных им и не возбранялось выступать. (Нужно отметить, что 'иностранцы', даже самые захудалые, имеют защиту у своих консулов и никогда в китайский суд не обращаются.) Преемником неудачного председателя палаты был назначен бывший китайский консул во Владивостоке, уличённый в своё время в самом беззастенчивом взяточничестве. На днях его внезапно сменили, и я подозреваю, что здесь тоже не обошлось без конфуза для китайского правосудия.
На дороге я застал тоже огромные перемены. Вся энергия новой администрации оказалась направленной исключительно к внешней, казовой стороне дела. Взамен капитального ремонта сооружений стала практиковаться штукатурка и покраска гнилых зданий. Бесхозяйственно истрачены были большие суммы денег на приведение в весёлый вид фасадов наших квартир, в которых зачастую оказывались дырявые полы и развалившиеся печи. Со сказочной роскошью отделывались вагоны и целые поезда-люкс для проездов знатных иностранцев, открывались на пустых, до того времени, станциях целые курорты, на которых публика бывала только в дни их открытия. А в это же время у кассы дороги кончали жизнь самоубийством её старые пенсионеры, которым месяцами задерживали по недостатку средств выплату их крохотных пенсий.

К отчётному собранию акционеров изготовлялся очень хитро составленный баланс, в котором указывалось, что дорога получила в прошлом году свыше пяти миллионов прибыли, а служащие дороги за весь отчётный год, кажется, ни разу не получили жалованья своевременно. Попытки прессы указать на дефекты нового управления дорогой кончились позорно: прессу умело закупили, а на случай её восстания заручились содействием китайской полиции, которая, впервые в истории Китая, стала закрывать неугодные русские издания. Не к чести, впрочем, русской прессы нужно отметить, что всякого харбинского газетного работника всегда можно либо напугать высылкой в Совроссию, либо купить за не особенно дорогую плату. Мизерный газетный заработок в Харбине, где за год расплодилось до дюжины новых газет, не даёт работникам пера особого мужества, и судить их, пожалуй, я не берусь. Во всяком случае, никогда у нас в Харбине не было такой пошлой, низкопробной, продажной прессы, как теперь. Достаточно, хотя бы, указать на то, что в прошлом году на страстной седмице одна из существующих и поныне русских газет напечатала 'Гаврилиаду' Пушкина, и китайской полиции пришлось напомнить редактору, что неприлично-де в Страстную седмицу преподносить публике в виде фельетона заведомую порнографию.

Кроме перемены во внешних условиях жизни, у меня вскоре по возвращении из Америки обнаружилась чисто субъективная перемена. Поездка в Америку внезапно разомкнула тесный круг моих интересов и указала мне всю ограниченность моего жизненного опыта, всю примитивность моих стремлений. Контраст был так велик, что даже красочная Япония после Америки показалась мне маленькой грязной деревушкой, а окитаенный Харбин первое время вызывал во мне чисто физиологическое отвращение.
В мае месяце прошлого года я подал прошение об отставке и начал подготовлять свои многочисленные отчёты. Работа эта мною намеренно затягивается до самого последнего времени, так как время оказалось моим лучшим судьёй и защитником. Начать с того, что в моё отсутствие, как и следовало ожидать, были распространены обо мне самые невероятные сплетни, и каждая из них постепенно тает без следа. Точка зрения, которую я поддерживал в Вашингтоне, оказывается теперь единственно приемлемой, так как теперь всякому ясно, что, поставив свою карту на китайцев, мы ничего не выиграли и рискуем тем, что, в случае признания Китаем Советской власти, дорога автоматически отойдёт России, а всем не мирящимся с советским режимом придётся искать себе новое убежище. Существую я пока тем, что даёт мне скромно начатое небольшое предприятие по торговле с Германией.
Идея учреждения в Харбине на американские средства университета для русских студентов особого сочувствия здесь не встретила. Причина этого - самая прозаическая: в Харбине уже влачат своё существование зародыши высших школ - технической (так называемый Русско-Китайский Техникум), юридической (Экономико-Юридические Курсы) и медицинской (Медицинские Курсы). Во главе их стали в своё время доморощенные учёные, не имеющие никакого права преподавать в высших школах. Для наших директоров, разумеется, не было никакой выгоды пропагандировать обращение к американской помощи, ибо это означало бы одновременно и конец их учёной карьеры.

Когда я на первых порах всё же пытался пробудить интерес к идее обращения к американской помощи и приглашения из-за границы (настоящих) русских профессоров, один из 'директоров', близкий к новой администрации дороги, заявил мне, что китайцы не позволят открыть на своей территории русского университета, так как это нарушало бы их суверенитет. Я понял, что это означает, и уже не пытался разубеждать своего собеседника. Однако, не-определённые слухи о проекте приглашения из-за границы русских профессоров в Харбин вскоре проникли в среду самой учащейся молодёжи, и летом прошлого года в среде студенчества возникло 'мятежное' движение в пользу замены некоторых заведомо никчёмных 'профессоров' настоящими учёны-ми, выписанными из Америки или Европы.

Организована была студенческая депутация к Попечителю Техникума Гондатти (непосредственное начальство Владимира Константиновича). Тот усмотрел в просьбе молодёжи открытый бунт и раздражённо заявил им, что раз они не желают заниматься своим делом, им придётся прокатиться в Советскую Россию. Острота положения значительно теперь смягчилась, после того как Америка открыла сравнительно свободный въезд для русских студентов. Несмотря на тяжёлые условия жизни (вернее, быть может, именно благодаря этим условиям), в русском обществе заметно развилось за послед-нее время стремление к мистицизму. У большинства славянских натур это стремление вылилось в очень несложную форму какого-то созерцательного фатализма, довольствующегося убеждением, что судьба каждого из них, как и судьба целого народа, заранее предначертана каким-то роком, бороться с которым бесполезно.

Единственная отрада таких людей - попытки отогнуть хоть краешек покрывала, отделяющего их от будущего. Никогда ещё не было в Харбине такого количества различных гадалок, хиромантов, астрологов и просто шарлатанов, как в настоящее время. На днях я был поражён до крайности, узнав случайно, что болезненная жажда знать будущее охватила не одно только бесприютное русское население, но и массы благополучных китайцев. Интересно при этом то, что наша славянская душа не прочь при всём своём фатализме схитрить и с судьбой. Редкому из русских (за исключением натур явно неуравновешенных) придёт на ум, выслушав какое-нибудь печальное предсказание, упреждать события и класть голову на рельсы.
Иначе относятся к предсказаниям своей судьбы китайцы. Один из хороших моих знакомых, солидный купец-китаец на днях заявил мне о том, что он временно прекращает своё дело и уезжает на два года на родину, так как ка-кая-то китаянка-предсказательница, уже не один раз предрекавшая ему вполне точно его будущее, открыла ему, что до сорокалетнего возраста он будет работать для других и что настоящий деловой успех ожидает его только на сорок первом году. Так как купцу теперь только тридцать восемь лет, он добровольно и безропотно решил устраниться на два года от деловой жизни! На фоне этого чисто обывательского мистицизма выступают, впрочем, нередко и более глубокие попытки найти истину.

Вы, вероятно, уже знаете о возникновении на Дальнем Востоке целой сети отделений Теософического общества. Владивостокское Теософическое общество издавало в 1921 - 1922 гг. довольно хороший журнал 'Новые Мысли, Новые Пути'. Самостоятельных статей в этом журнале было, правда, весьма немного, зато давались в приличных переводах труды Безант, Ледбитера, Штейнера, Шюрэ и т.п. Даже маленькая русская колония в Ханькоу обзавелась собственным теософским журналом, в котором самостоятельных вещей я совсем уж не видел. Летом прошлого года появилось Теософическое общество и у нас в Харбине. За недостатком руководителей особого успеха оно не имеет, хотя на собрания публика является необыкновенно охотно. На собраниях читают обыкновенно кого-нибудь из 'классиков' теософической литературы и затем происходят дискуссии по поводу прочитанного. По своему замкнутому характеру я вообще враг многолюдных обществ и на собрания местного теософического общества меня совсем не тянет.
С осени прошлого года я принялся изучать 'Тайную Науку' Блаватской. Временами чтение этой книги доставляло мне истинное наслаждение и заставляло забывать неприглядную действительность. Спасибо большое Елене Ивановне, что посоветовала мне в Нью-Йорке достать эту книгу. Значение труда Е.П. Блаватской стало мне в особенности понятно после прочтения не-большой книжки Гольденберга 'Антропософское движение и его пророк' (Русское Универсальное Издательство в Берлине). Книжка Гольденберга посвящена Штейнеру, главе антропософского движения в Европе, и содержит краткий обзор характеризующих новое направление доктрин. Читая книжку Гольденберга, я часто вспоминал слова Ильи Эммануиловича, что вся современная теософическая литература является пережёвыванием и развитием в другой форме сказанного Блаватской. Кажется, в ноябре месяце, ко мне зашёл случайно поговорить о Германии один немец архитектор, очень милый любознательный скромный человек. Разговор коснулся современных настроений в Германии. Я спросил его о Штейнере, о немецкой мистике, немецких франкмасонах. Узнав из разговора со мной, что я серьёзно интересуюсь подобного рода вопросами, он обещал познакомить меня с весьма осведомлённым в этой области человеком. Через несколько дней ко мне зашёл нервный субъект, оказавшийся полковником русской службы, проведшим два года в германском плену. Разговорились. Отношение моего собеседника и к Блаватской, и к Штейнеру показалось мне каким-то крайне неопределённым, хотя и не оппозиционным. В конце беседы полковник сознался, что он состоит в тайном обществе, совершенно отличном от теософического или антропософического, имени которого он, к сожалению, не имеет права мне сообщать, но которое тесно связано с именем великого учителя Мориа, существование которого, как он понял, прочно вошло в мой символ веры.

Общество это возникло в Харбине совсем недавно и насчитывает пока не больше десятка членов. Во главе стоит один голландец, недавно прибывший из Америки, но сам руководитель общества ещё состоит в очень невысокой степени и продолжает учиться, получая инструкции из Америки. Гораздо выше его по положению в обществе стоит один немец, беженец из Уфы. Он обладает какими-то необыкновенными способностями, лечит магнетизмом больных, безошибочно определяет характер человека и его прошлое и настоящее по одному ему известным и понятным признакам и т.д. Официальное название этого общества (филоматическое) не определило мне его сущности и давало намёк лишь на то, что центр тяжести работ его членов будет лежать не в самовоспитании (как у йогов и отчасти у теософов), а в расширении знания, которое само есть могучая сила, перевоплощающая человека.

Такой путь к истине показался мне более надёжным и, главное, более коротким, чем путь перевоспитания. Я решил, в конце концов, вступить в число членов филоматического общества. Этому вступлению должны были предшествовать некоторые формальности, в том числе подача письменного заявления, в котором нужно было ответить на ряд вопросов, касающихся внутренних чаяний и настроений вступающего. Я написал, что даю обещание с уважением относиться к тому, что узнаю в обществе, но оставляю за собой безусловное право отойти от общества, если оно не даст мне того, что я от него ожидаю, или если я приду к убеждению, что путь, каким общество ведёт к истине своих членов, излишне длинен. С такими оговорками меня всё же допустили к вступлению в общество и предложили проделать довольно сложный ритуал 'вступления', состоящий из трёх различных церемоний, производимых наедине. Должен оговориться, что все эти подробности о внутренней жизни и организации о-ва составляют тайну для 'непосвящённых', и я дал слово соблюдать эту тайну от лиц, старающихся узнать ее из простого любопытства.

Я не сомневаюсь, что остаюсь лояльным членом общества, сообщая Вам, Посланнику Великого Мастера, то, что люди прикрывают Его именем. Дело в том, что, как Вы изволите сами убедиться из прилагаемой фотографической копии журнальной статьи о Мастере М., филоматическое общество или Орден Розенкрейцеров считает своим Верховным Мастером именно М. Ритуал посвящения остался для меня совершенно непонятен и, так как я был всё время настроен очень скептически по отношению ко всему, что идёт из Америки, мне показалось, что он заимствован из церемониала посвящения в масонскую ложу. Никаких видений или таинственных явлений во время этих церемониалов я не заметил, хотя, судя по тексту церемониалов, я должен был видеть что-то в зеркале, заметить какие-то особенные вспышки огня в курящемся ладане и слышать какие-то мелодии в закрытой отовсюду комнате. О своей неудовлетворённости всем испытанным в течение церемониала я откровенно поведал своему руководителю, который успокоил меня тем, что многие из вступающих тоже не замечают никаких таинственных явлений в продолжение первых ритуалов и что это отнюдь не может служить для меня препятствием к вступлению в орден.

Ритуал вступления совершён был в специальном помещении, где-то в подземном помещении, наскоро превращённом в 'храм' ордена. Произносились вслух обеты ордена, вполне приемлемые для каждого мыслящего чело-века, имена наши занесены были в книгу ордена и т.п. Вслед за этим нам предложено было в определённый день недели являться в 'храм' и слушать здесь лекции, постепенно раскрывающие пред нами высшую мудрость. Впечатление от первых же лекций у меня осталось неважное: очевидно, казалось мне, нас либо испытывают, прежде чем дать нам что-то новое и значительное, либо наши руководители должны делать вид, что они что-то знают, и маскировать всячески своё неведение. Наши попытки задавать после лекции вопросы по поводу прочитанного успехом не увенчались: чувствовалось, что руководители наши брели, как и мы, ощупью, и наши вопросы их могли бы поста-вить в неудобное положение. В самом деле, им ничего не оставалось, как успокаивать нас ссылкой на то, что все наши теперешние недоумения сами собой разрешатся в последующих лекциях. А до этого времени нам предлагалось усваивать в крайне тяжёлом изложении (английский оригинал лекций был в Харбине переведён на немецкий, а немецкий перевод - на русский язык) туманные истины из теории чисел и символики розенкрейцеров.

На протяжении нескольких недель я не нашёл в лекциях для себя ничего нового. По теории чисел ещё более интересные данные можно найти в истории пифагорейской школы, а научное объяснение этим числовым фокусам - в курсе теоретической арифметики Бертрана или Таннери (Жюль Т., брат Поля Т., автора выдающихся трудов по истории и философии математики, в том числе и истории пифагорейской школы). Серьёзная болезнь жены в феврале месяце надолго отвлекла меня от посещения лекций в нашем кружке, и сейчас я стою на распутье: притворяться ли мне и далее верующим в то, что в недрах ордена я приобрету необыкновенно глубокие знания, или искать этих знаний в ином месте. Я говорю - 'притворяться', так как пока не видел никаких ясных признаков существования в ордене таких знаний.

В Вашей семье в Нью-Йорке я наблюдал, как эти высшие знания преобразили Вашу жизнь, сделали её чистой, ясной, спокойной. Это обстоятельство и кажется для меня самым большим чудом, о котором я до сих пор слышал. Крайним соблазном для меня было лишь то, что путь общений с существами высшего порядка приводил к необходимости посредников медиумов. Для нас, здоровых представителей своего цикла, медиумизм кажется явлением патологическим и неприемлемым при разрешении важнейших проблем человеческого бытия. Как жаль, что нельзя сейчас попросить у Вас и многоуважаемой Елены Ивановны совета и указания: куда идти и что делать?

Я далеко не один нуждаюсь в Вашей мудрости. Владимир Константинович, несомненно, искренно ищет правильного пути к истине. Есть также ряд других лиц, привыкших к внутренней работе и жаждущих новых путей для этой работы. Есть законоучитель Коммерческих училищ, молодой священник - энтузиаст, уверовавший с моих слов в реальность существования Мастера и почувствовавший, что его сан отнюдь не препятствует ему искать с Ним общения. Он прекрасный искренний человек и пользуется среди нашей молодёжи и родителей заслуженной любовью и уважением. Есть у нас ещё два доктора, оба хирурги с большим стажем. На человека привыкли смотреть свысока - как на мешок, набитый мясом и костями. У одного из них умерла по дороге из Советской России жена, у другого на днях умерла любимая дочь. Личное горе заставило их пересмотреть старый взгляд на человека, а жажда утешения побудила их заинтересоваться миром потусторонним. Оба доктора искренно тянутся теперь к мистицизму. Есть великолепный материал и среди окружающей нас молодёжи. Нет руководителя. Помогите нам своими указаниями. Не требуйте только на первых порах фанатичной веры. Аскетизм йогов в нашей среде тоже трудно привить. Дайте нам хоть крупицу чистого знания, не меркнущего ни пред каким испытанием! У меня и моего друга - священника ум развращён философскими доктринами, и выбить из нас склонность к сомнению и анализу трудно; у Владимира Константиновича, обоих докторов, да и у учащейся молодёжи привычка к позитивным методам исследования каждого вопроса. Во всяком случае, не оставьте нас своим руководством. Особенно хотелось бы нам знать, правильно ли мы поступаем, уклоняясь от активного участия в ордене Розенкрейцеров? Быть может, первые уроки - испытание нашего терпения и на$ шей настойчивости?
Желаю Вам от души всякого успеха во всех Ваших делах.
Искренно преданный Вам. П. Чистяков.

Р.S. Владимир Константинович вчера, 15 апреля, уехал на линию по делам. Сообщил о Вашем письме, которое подняло наш дух. Спасибо за память! Отдельной бандеролью отправляю Вам книжку Гольденберга о Штейнере.

П.Ч.

Вестник Ариаварты. 2005. ? 1(2
_____________________________


12 ноября 1923 г. Харбин
Письмо П.А. Чистякова к Рерихам Н.К. и Е.И.

Харбин, 12 ноября 1923

Дорогие Наставники наши, Николай Константинович и Елена Ивановна, два дня тому назад мы получили бандероль с тремя книгами; внутри одной из них оказалось письмо Николая Константиновича и четыре Знака. Вчера вечером Владимир Константинович зашёл провести с нами вечер и остался у нас на сегодняшний день (воскресенье). И вчера, и сегодня почти единственной темой наших задушевных бесед было Ваше письмо, Ваша книга и Ваши наставления. Сейчас мы остались с Владимиром Константиновичем вдвоём, и, естественно, нам захотелось войти с Вами в общение хотя бы посредством письма. Каждый из нас, разумеется, сочтёт своим долгом написать Вам отдельное письмо с изложением своих дум, запросов и надежд. Сейчас, не ожидая подробного ознакомления с Вашей книгой, нам хочется поговорить с Вами на общую тему о том, к чему мы стремимся и чего ожидаем от Вашей помощи. Все Ваши указания относительно порядка чтения и мысленного сосредоточения мы, конечно, постараемся выполнить по мере наших сил. Все наши наблюдения и переживания в состоянии душевного сосредоточения мы будем сообщать Вам, дабы Вы могли следить за нашими достижениями. Индия кажется нам ближе, чем Париж или даже Америка, и нам хотелось бы верить, что у Вас найдётся возможность хоть изредка издали руководить нами.

Спаянные в данный момент общностью наших целей и интересов, мы подходим к работе с Владимиром Константиновичем с различными настроениями. У него - терпеливая уверенность в достижении намеченной цели, хотя бы с потерей времени и через ряд ошибок; я склонен останавливаться на каждом шагу, чтобы взвесить целесообразность наших усилий, и больше всего боюсь разочарования, вследствие неправильно принятого курса. Разлагающе действует во мне приобретенная в результате школьных занятий философскими науками привычка к скепсису. Я сознаюсь, что временами я не нахожу удовлетворения в Ваших указаниях: они кажутся мне иногда чересчур неопределёнными и субъективными. Но: навстречу сомнениям встаёт всегда память о личном моём знакомстве с Вами и моих личных наблюдениях над Вашей жизнью. Всякий раз приходится сознаться, что Вы живёте так, как учи-те, и что Учение, столь чудесным образом преобразившее Вашу жизнь, не может быть сознательным или даже бессознательным заблуждением. Поэтому я, не склонный ничего принимать на веру, говорю себе в такие моменты слова-ми Блаженного Августина: 'Credo, quia absurdum'['Верю, что это истина' - (лат.) - ред.]. С точки зрения этого моего личного опыта, я с ненасытным интересом буду читать Вашу книгу. Я говорю 'буду', так как я скупо отмеряю себе на каждый день высокое наслаждение находить душой всё новые пути к сближению с Вами, постепенно погружаясь во внутренний Ваш мир, так зачаровавший меня в Нью-Йорке. Книга Ваша для меня - прежде всего человеческий документ, Ваш дневник, раскрывающий Ваши переживания, надежды, моль-бы, подчас даже колебания:

Подходя к книге с такой индивидуальной, субъективной меркой, я в каждом изречении Учителя вижу, прежде всего, ответ на какой-то Ваш вопрос. Возможно, что это и не совсем так, но для меня доставляет огромное удовольствие дополнить своим воображением то, что осталось невысказанным: в этом особенная для меня ценность книги (я точно читаю между строк то, что ускользнет от взгляда случайного читателя).
Знаки Ваши мы сохраним и без Вашего разрешения никому их не выдадим. Лично я боюсь надеяться на возможность, чрез посредство сосредоточения над этим знаком, получить какие-либо откровения. Если даже после не-скольких минут упорного сосредоточения и блеснёт в сознании какая-либо мысль, то ведь это же будет простая проекция в плоскости моего сознания какого-то результата подсознательной работы моего 'я', так называемая 'экстериоризация' мысли, лежащая в основе всяких спиритических феноменов. У меня не будет, однако же, уверенности в объективной ценности творимых таким путём откровений: На этом я пока заканчиваю настоящее письмо, ещё раз оговариваясь, что Владимир Константинович не разделяет моего скепсиса, которым я, кстати сказать, и не пытаюсь его заразить, ибо не хочу причинять ему лишних страданий.
Бога ради, не покидайте нас своими наставлениями и подкрепите нашу веру! Искренно, всей душой желаю Вам на пороге таинственной страны всякого успеха.
Всей душой Ваш, П.Чистяков

P. S. Вторую страницу этого письма пришлось писать в отсутствии Владимира Константиновича, почему и нет его подписи. Он пишет отдельно.

Вестник Ариаварты. 2005. ? 1(2)
_____________________________


19 декабря 1923 г. Харбин
ПИСЬМО П.А. Чистякова к Рериху Н.К.

Харбин, 19 декабря 1923
Дорогой Николай Константинович, сегодня по старому церковному нашему стилю 6-е декабря, день Вашего Ангела. Большую половину этого дня мы провели с Владимиром Константиновичем вместе, и сейчас нам захотелось послать Вам наши душевные поздравления и лучшие пожелания. Елену Ивановну и детей поздравляем с дорогим именинником. Мы надеемся, что Ваше путешествие по океану сошло благополучно, и Вы остановились уже в Калькутте, куда мы адресовали наши письма. Оба мы с крайним нетерпением ожидаем от Вас весточки и дальнейшего руководства. В попытках внутреннего сосредоточения мы оба потерпели пока неудачу. Владимир Константинович почти всё это время провел в служебных разъездах и имел за это время кучу мелких, хоть и несущественных, неприятностей. Для меня это время тоже принесло массу хлопот и забот, большею частью материального характера, отвлекших меня совершенно в другую сторону.
Жизнь наша в Харбине вообще даёт мало возможностей уйти в себя и сосредоточиться. Русская колония расслоена и занимается злобными дрязгами и пересудами. Всё приносится в жертву золотому тельцу. Безрадостный фон нашего существования ещё больше омрачается нашим бесправным положением в Маньчжурии, где китайцы беззастенчиво и грубо уничтожают последние следы русского влияния в крае.

Вам, вероятно, известно уже, что в августе месяце китайцы неожиданно решили отобрать у Китайско-Восточной железной дороги её земли и уничтожить так называемый Земельный отдел дороги, в котором работает Владимир Константинович. Правда, местные иностранные консулы вступились за права дороги и наложили свои печати на документы Земельного отдела. Китайцы, однако, не унялись, и до сих пор Земельный отдел не в состоянии приступить к своей нормальной работе. Эта неопределённость положения страшно отражается, конечно, на нас всех. Не удивляйтесь, поэтому, что мы с Владимиром Константиновичем часто мечтаем выбраться из Харбина, чтобы зажить хоть и трудовою, но свободною жизнью.

Я серьёзно думаю, с весны будущего года, если положение не изменится к лучшему, эмигрировать в Америку, пока есть ещё силы для физической работы. Владимир Константинович живёт надеждой, внушённой ему Вашими словами о великом будущем Сибири, и не намечает пока ничего конкретного для своего будущего, хотя и не менее моего мечтает также об 'исходе' из Китая. Вам понятно, конечно, что при таком настроении мы оба с Владимиром Константиновичем страстно ждём от Вас весточки, которая всегда отвлечёт нас от наших тяжёлых дум, принесёт нам бодрость и даст возможность терпеть: в ожидании лучшего. Не забывайте же нас!

Искренно Ваш всей душой. П. Чистяков

Вестник Ариаварты. 2005. ? 1(2)
______________________________

********************************************


1924 г.

18 мая 1924 г. Харбин
Письмо П.А Чистякова к Е.И. Рерих.

Харбин, 18 мая 1924

Дорогая Елена Ивановна,
От всей души поздравляю Вас с днём Вашего Ангела и желаю Вам дальнейшего роста духовного.
Я с особенной радостью спешу воспользоваться привилегией обратиться непосредственно к Вам, так как в последние недели внешняя обстановка моей жизни особенно удручала меня и вызывала потребность в поддержке более сильного. Ваше же участие в моей жизни всегда сопровождалось для меня какой-нибудь радостью! Я припоминаю особенно живо, как Вы спасли меня от поездки в Вашингтон (в конце января 1922 г.). Теперь я тоже верю, что Ваше участие принесёт мне помощь и даст мне душевный мир. Я верю, я хочу этому верить! Ведь 'чем глубже скорбь, тем ближе Бог'.

На днях я виделся с о. Иннокентием Петелиным, законоучителем Коммерческого училища, о котором я как-то уже писал. По поручению Николая Константиновича, я передал ему присланную для него книгу. Его первое впечатление о ней: в ней много библейских и святоотеческих мотивов. Он собирается в начале июня уехать на глухую станцию и взять с собой эту книгу и несколько любимых им трудов епископа Феофана. Он обещал написать Вам искреннее письмо как людям, родным по духу. По его представлению, Вы - неутомимые 'искатели Бога'. Так это?

Как странно, что в Харбине, окончательно превратившемся в самый гнусный вертеп, среди эпикурействующих людей, привыкших жить интересами только текущего дня, остались затерянные как в океане души, тоскующие по вечному и бессмертному! Я не знаю, удастся ли о. Иннокентию окончательно освободиться от узостей нашего конфессионализма, в котором он вырос. Поэтому попытайтесь отнестись возможно снисходительнее к задуманному им письму. Всё, что он напишет, будет исходить от чистого сердца! Есть в Харбине другой священник - о. Николай Вознесенский, учёный человек, автор многих учебников по религиозным предметам, глубоко верующий и так же, как и о. Иннокентий, вполне искренний. Сдвинуть его из круга заученных им и накрепко усвоенных идей - почти невозможно. Впрочем, я и не пытаюсь никогда разубеждать в чём бы то ни было своих собеседников, раз вижу, что высказанное ими мнение является их искренним убеждением. Нельзя ведь думать, что к истине ведёт только одна дорога. Дорог - много, но вопрос - которая из них прямее (и короче). Отец Николай, зная мой интерес к мистике и оккультизму, предложил мне прочесть на организованных им 'Высших Богословско-философских курсах' ряд лекций об оккультизме, теософии, антропософии и прочих изгибах мистики.

Я, разумеется, отказался, так как положительно чувствую себя в этой области полным профаном. К Розенкрейцерам я не хожу уже более года (после того как Николай Константинович сообщил в одном из своих писем, что 'нам с Р. не по пути'). Книг нет, да из книг ничего нельзя почерпнуть. Нужно живое руководство. И я верю, что рано или поздно найду своего руководителя.
Ваша книга будит мысль, создаёт порыв, но ещё не даёт конкретного руководства. Я умоляю Вас и Николая Константиновича дать нам это конкретное руководство! Жизнь ведь не останавливается, и каждый потерянный день придется впоследствии оплакивать. Искренний привет мой и лучшие пожелания Николаю Константиновичу и Вашим 'Светикам' - Вашей законной гордости. Всей душой Ваш. П. Чистяков

Вестник Ариаварты. 2005. ? 1
___________________________