Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

СЕРГЕЙ КОНСТАНТИНОВИЧ МАКОВСКИЙ

*****************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (2 марта 1904 г.)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (20 июня 1904 г.)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (26 ноября 1904 г.)
1905 г.
Хроника. О творчестве Н. Рериха (о публичной речи Маковского 4 июля 1905 г. на заседании Англо-русского общества в Лондоне)
С.К. Маковский. Н.К. РЕРИХ (Золотое руно. 1905. ? 4.)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (4 октября 1905 г.)
1906 г.
ХРОНИКА. Вести отовсюду (Золое руно. 1906. Май. ? 5)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (16 мая [1906 г.])
ХРОНИКА. В Императорском Обществе поощрения художеств. (11 июня 1906 г.)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (26 сентября 1906 г.)
С. Маковский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ЗАМЕТКИ. XI. (Страна. 13 октября 1906 г.)

1907 г.
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху (5 ноября 1907 г. СПб.)
ПИСЬМО С. К. Маковского к Рериху Н.К. (7 января 1907 г.)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (29 авг./10 сент. 1907. Афины)
ЗАЯВЛЕНИЕ С. Маковского (29 августа / 10 сентября 1907 г. Афины)

1908 г.
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (3 сентября 1908 г.)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (11 октября 1908 г. СПб.)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (16 октября 1908 г. Москва)
ПИСЬМО С.К. Маковского к Рериху Н.К. (11 декабря 1908 г. Москва)

1940 г.
Н.К. Рерих . НЕДОУМЕНИЯ (фрагмент)

**********************************************************************************

1904 г.

2 марта 1904 г.
ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху

2. III. 1904 г.

Многоуважаемый Николай Константинович,
В моё последнее посещение я совсем забыл напомнить Вам О Вашем любезном обещании представить в распоряжение 'Журнала для всех' несколько Ваших заставок. Я не думаю, что это обещание мне примерещилось? На всякий случай прошу Вас очень, очень прислать мне что-нибудь для следующей книжки. Мне удалось провести в Журнал одну мою идею, а именно - образование особого отдела для стихов, которые до сей поры печатались у нас, как и в других журналах, 'для затычки'. Хотелось бы между стихотворениями расположить две-три заставки. Это весьма украсило бы всё издание. Итак, Вы разрешите мне 'ждать и надеяться'? Но не долго! до пятого марта - самое позднее. Пришлите что хотите!
Крепко жму Вашу руку
Преданный вам
Сергей Маковский

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/939, 1 л.
_________________________________


ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху

20 Июня 1904 г.
Дорогой Николай Константинович!

К сожалению, таинственный автор - не я. Но мне очень приятно, что Вы подумали обо мне, потому что его статья Вам пришлась по сердцу. Не имея никаких связей с Нов[ым] Времен[ем], я не мог узнать, будет ли напечатано Ваше 'дополнение'. Во всяком случае, надеюсь прочесть, когда вернусь домой из путешествия. Я уезжаю сегодня, на Вену и дальше в красавицу Испанию или, вернее, к красавицам Испании... какой контраст после милой, но убогой нашей родины без солнца и красок! Впрочем, меня больше всего туда манят не солнце, не краски, и даже не красавицы, а картины. Я хочу, как следует, понять путь от Веласкеса. Чувствую, что замечтаюсь в Прадо. Увидимся осенью, наговоримся.

Нарисуйте что-нибудь по части графики для 'журнала'. <... Сергеевич> просил меня и от себя напомнить Вам. Кстати, в будущем году собираюсь посвятить Вашим произведениям целый номер. Ну, уж тогда, как хотите, а заглавный лист доставьте!

Крепко жму Вашу руку.
Пожалуйста, передайте от меня низкий поклон Вашей жене.

Ваш Сергей Маковский

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/940, 2 л.
_________________________________


ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху

26 Ноября 1904 г.
Дорогой Николай Константинович!

Заезжал сегодня к <Прохудину>. Ваших хромоцинкографий ещё не начали
печатать. В Понедельник (через неделю, т. е. 6 Декабря) пришлют Вам пробные оттиски с машины. Уверили меня, что выйдет 'превосходно'. Просили уведомить Вас, что ждут подписи к рисунку или же извещения, что подписи не будет. Не знаю, удастся ли мне приехать к Вам посидеть вечер раньше Вторника на будущей неделе. <... ...> оживление в Петербурге, что, того гляди, попадёшь в ретрограды, если будешь слишком часто отсиживать на всевозможных лекциях о 'свободах'.
Поправляйтесь! И да зреют в тишине Вашего отшельничества 'поневоле' мудрые грёзы красоты!

Искренне Ваш Сергей Маковский

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/941, 2 л.
_____________________________________


1905 г.

4 июля 1905 г.
О творчестве Н. Рериха

Помещая в настоящем ? ряд рисунков Н. К. Рериха, редакция 'Весов' очень рада, что может сопроводить их прекрасной характеристикой творчества этого художника. Следующие далее строки представляют собою отрывок из публичной речи г. Сергея Маковского, прочитанной (в английском переводе) 4 июля н. ст. на заседании Англо-русского общества в Лондоне. Вся речь озаглавлена 'Дух древней Руси в современном искусстве' ('The Spirit of ancient Russia in modern Art') и даёт как критико-биографические сведения о Рерихе, так и краткий обзор всего творчества молодого поколения русских художников.

Творчество Рериха поразительно многообразно, как по технике, так и по рисунку. Он принадлежит к числу тех художников, которые неустанно стремятся вперёд, никогда не зная самоудовлетворения в покое. Сюжеты его картин всегда различны. Иногда краски у него положены так густо, что рисунок различается с трудом, в других же случаях его кисть только легко прикасается к полотну, передавая сюжет с бархатной нежностью и с тщательностью выработанными деталями. Иногда на его картинах тёмные, почти бесцветные пейзажи, в серых, тяжёлых, как свинец, тонах, - мрачные, мёртвые сумерки, словно видения тех берегов, над которыми никогда не забрезжит заря. Но по временам вырываются у него блестящие пятна и зажигается серебристый свет; тогда его создания горят фантастической радугой, с блеском самоцветных камней, с нежным отсветом жемчуга.

Столь же разнообразна композиция его картин. То перед нами каменный век, отдалённая эпоха языческих обычаев и предрассудков, дикие празднества древних славян и их ужасные таинственные волхования; то - легендарные времена норманнских вторжений; то - времена Московской удельной Руси. Здесь видишь седовласых славянских жрецов, окружённых идолами и выкликающих страшные обеты в священной роще; там толпа викингов с маленькими красными щитами и длинными копья┐ми, на пышно-раскрашенных парусных лодках, уносит добычу к тёмно-синему морю; там - деревянные городки старорусских князей, поставленные на крутых холмах и в светлых долинах; там - куча шалашей на берегах реки, озарённой золотыми лучами месяца, по которой скользят кожаные челноки варваров; там, наконец, - герои старинных песен, 'заморские гости', копейщики и гонцы времён Алексея Михайловича...

Однако, несмотря на то, что творчество Рериха так многообразно, так богато, в этом творчестве можно уловить единый стиль, одну непрерывающуюся мелодию, одну вечно развивающуюся тему. Этот стиль - строгость, страшная сила, неприкрашенная точность линий и красок. Эта мелодия - грёза о седой, родной старине. Эта тема - человек былых времён, первобытный дикарь в своих доисторических лесах и долинах, забытая душа которого просвечивает во всём совершающемся в России. Художник идёт к истинным источникам судьбы своего народа. В своих фантастических срубах, в тех образах, какие он вызвал к жизни, он постоянно ищет глубины; его влечёт то, что утверждено на первичном граните народного духа, покрытом наслоениями столетий. И через это понятно, почему его произведения лишены весёлости, чуждаются блистательного полуденного света и солнечных лучей. Солнце - только незначительная часть реального. Солнце принадлежит земле. Мысли прошлого родились в полумраке.

Тёмные крылья мрачного дня, что веют над творчеством Рериха, подобные тайне, молчаливо напоминают нам о характере его души. Не только люди и животные, святые и ангелы, но и вся природа, каждый камень его старинных крылец, его церквей с колокольнями полны веяньем демонического. Можно не обращать на него внимания, но однажды привлечённый этой красотой уже не может вырваться из-под её влияния. Страшный лик Аримана является перед вами, и вы начинаете любить его. И чем ближе художник приближался к народному, религиозному складу ума, тем неизбежнее становится его падение. В его религиозных композициях нет ничего чувствительного, привлекательного, радостно-невинного. Он очарователь, хотя не волшебник, не маг. Вот на лесной поляне, слабо освещённой блеском костра, 'совет стариков'; согбённые жрецы творят обет в священной роще; волки устало бродят осенней ночью; где-то на высоком холме древние, лишённые индивидуальности, люди 'строят город'; На морском берегу, над серыми скалами сидят вороны - 'зловещие'... И чувствуешь, что соблазняют эти чёрные птицы в холодных сумерках Севера, как мрачные призраки греховной души. И такое же вещее молчание разлито над большинством созданий Рериха, и не смеешь громко говорить перед ними...

Весы. 1905. Август. ? 8. С. 46-47. Помещены ч/б илл. Н. К. Рериха: рисунки к пьесам М. Метер-линка 'Принцесса Мален' (между с. 20-21) и 'Ариана и синяя борода' (между с. 36-37), а также виньетки и заставки.
______________________________________________________



Сергей Маковский
Н.К. РЕРИХ

Есть художники, познающие в человеке тайну одинокой духовности. Они смотрят пристально в лица людей, и каждое лицо человеческое - мир, отдельный от мира всех. И есть другие: их манит тайна души слепой, близкой, общей для целых эпох и народов, проникающей всю стихию жизни, в которой тонет отдельная личность, как слабый ручей в тёмной глубине подземного озера.

Два пути творчества. Но цель одна. Достигая ясновидения, и те, и другие художники (сознательно или невольно) создают символ. Цель - символ, открывающий за внешним образом мистические дали. Так, от вершин одинокой личности к далям близкого бытия, и от них снова к загадочной правде личного человека - смыкается круг творческой прозорливости.
У людей на холстах Рериха почти не видны лица. Они - безликие приведения столетий. Как деревья и звери, как тихие камни мёртвых селений, как чудовища старины народной они слиты со стихией жизни в туманах прошлого. Они - без имени. И не думают, не чувствуют одиноко. Их нет отдельно и как будто не было никогда: словно и прежде, давно, в явной жизни, они жили общей думой и общим чувством, вместе с деревьями и камнями и чудовищами старины.

На этих холстах, мерцающих тёмной роскошью древних мозаик или залитых бледными волнами света, человек иногда только мерещится, или отсутствует. Но полузримый, невидимый - он везде. Пусть перед нами безлюдный пейзаж: пустынная природа севера, овраг, роща, серые валуны; или - в затейном узоре иконной росписи, - не люди, а хмурые угодники, святые, ангел, строгая оранта; или - просто этюд, рассказывающий сказку русско-византийской архитектуры. Уклоны рисунка, символика очертаний, красок, светотени, неуловимый синтез художнического видения возвращает мысль к тому же образу - символу. К нему - всё творчество Рериха.
Кто же он, этот 'безликий'? Какие эпохи отражаются в его слепой душе? К каким далям возвращает он нас, избалованных, непокорных, возвестивших 'культ личности'? Мы смотрим. Чередуются замыслы.
Сколько их! В длинном ряду картин, этюдов, рисунков, декоративных эскизов воскресает забытая жизнь древней земли: каменный век, кровавые тризны, обряды далёкого язычества, сумраки жутко-таинственных волхований; времена норманнских набегов; удельная и Московская Русь...

Ночью, на поляне, озарённой заревом костра, сходятся старцы. Горбатые жрецы творят заклятия в заповедных рощах. У свайных изб крадутся варвары.
Викинги, закованные в медные брони, с узкими алыми щитами и длинными копьями, увозят добычу на ярко-раскрашенных ладьях. Бой кипит в тёмно-лазурном море. Деревянные городища стоят на прибрежных холмах, изрытых оврагами, и к ним подплывают заморские гости.

И оживают старые легенды, сказки; вьются крылатые драконы; облачные девы носятся по небу; в огненном кольце томится золотокудрая царевна-змиевна; кочуют богатыри былин в древних степях и пустырях. Снова - Божий мир; за белыми оградами золотятся кресты монастырей; несметные полчища собираются в походы; тёмными вереницами тянутся лучники, воины-копейщики; верхами скачут гонцы. А в лесу травят дикого зверя, звенят рога царской охоты...

Мы смотрим: всё та же непрерывная мечта о седой старине. О старине народной? Если хотите. Но не это главное, хотя Рериха принято считать 'национальным' живописцем. Не это главное, потому что национально-историческая тема для него - только декорация. Его образы влекут нас в самые дальние дали безликого прошлого, вглубь доисторического бытия, к истокам народной судьбы. О чём бы он ни грезил, какую бы эпоху ни воскрешал с чутьём и знанием археолога, мысль его хочет глубины, её манит предельная основа, и она упирается в тот первозданный гранит племенного духа, на кото-рый легли наслоения веков.

'Человек' Рериха - не русский, не славянин и не варяг. Он - древний человек, первобытный варвар земли. Каменный век! Сколько раз я заставал Рериха за рабочим столом, бережно перебирающим эти удивительные 'кремни', считавшиеся так долго непонятной прихотью природы: гранёные наконечники стрел, скребла, молотки, ножи из могильных курганов. Он восхищается ими, как учёный и поэт. Любит их цвет и маслянистый блеск поверхностей и красивое разнообразие их, столь чуждое ремесленного холода, так тонко выражающее чувство материала, линии, симметрии.

Камни, в которых живёт безликая душа ранних людей! Он верен им с детства; они вдохновили его первые художнические ощущения. Вблизи от родового имения 'Извара' (Петербургской губернии), где он вырос, на холмистых нивах, рядом с мачтовым бором, в котором водились тогда медведи и лоси, были старинные курганы. Будучи ещё мальчиком, он рылся в них и находил бронзовые браслеты, кольца, черепки и кремневые орудия.

Так зародилось его влечение к минувшим столетиям, и великая, тихая природа севера для него слилась с далями незапамятного варварства. Так маленькие камни 'пещерного человека' заворожили его мечту. Впоследствии любовь к ним придала совершенно особый оттенок его исканиям примитивных форм. Это обнаруживается очень ясно в его декоративных композициях, в графических работах и даже в самой манере письма. Между холстами Рериха есть тонко-обласканные кистью, бархатные ковры с обдуманной выпиской деталей. Но есть написанные густо, тяжёлыми, слоистыми мазками: они кажутся высеченными в каменных красках. И во всём стиле его рисунка, упрощённого иногда до парадоксальной смелости, как будто чувствуется нажим каменного резца. С этой точки зрения искусство Рериха гораздо ближе к примитивизму Гогена, чем к народническому проникновению кого-нибудь из русских мастеров. Но Гоген - сын юга, влюблённый в солнечную наготу тропического дикаря. Подобно финляндским примитивистам, Рерих - сын севера.

Каменный север - в его живописи: суровость, угрюмая сила, нерадостная определённость линий, цвета, тона. И если иногда его картины, особенно ранние, неприятно-темны, то причину надо искать не в случайном влиянии В. Васнецова или Куинджи (под руководством которого он начал работать), но в сумрачном веянии сказки, околдовавшей его душу. И если в его картинах во-обще нет светлого полдня и так редко вспыхивают солнечные лучи, то потому, что образы являлись к нему из хмурых гробниц времени. Солнце - улыбка действительности. Солнце - от жизни. Думы о мёртвом рождаются в сумраке.

Он пишет, точно колдует, ворожит. Точно замкнул себя волшебным кругом, где всё необычайно, как в недобром сне. Тёмное крыло тёмного бога над ним. Нам жутко. Нерадостны эти тусклые, почти бескрасочные пейзажи в тонах тяжёлых, как свинец, - мёртвые, сказочные просторы, будто воспоминания о берегах, над которыми не восходят зори; и когда загораются в них яркие пятна и нежные просветы, мы видим не солнце, а мерцания драгоценных камней и перламутровых раковин на дне подводных пещер. И нам понятно, почему одна из лучших картин Рериха - 'Зловещие': чёрные птицы у моря, неподвижные вороны на серых камнях, пугающие мысль недоброй сказкой.

То же зловещее молчание идёт от большинства картин. Перед ними не хочется говорить громко. На шумных выставках они кажутся из иного мира. Древние, холодные полумраки севера - недобрые шёпоты тёмного бога. Ими овеяны не только люди и звери, и сообщница их, природа; святые и ангелы Рериха также странно нерадостны, почти демоничны. В его религиозных композициях отсутствует всё умилённое, светлое, благостно-невинное; пламя христианства погашено мрачной языческой ворожбой.
Помню, я почувствовал это впервые, любуясь огромным эскизом церковной фрески 'Сокровище Ангелов'...
 
  
 

Громадный камень, чёрно-синий с изумрудно-сапфирными блесками; одна грань смутно светится изображением распятия. Около, на страже, - ангел с опущенными, тёмными крыльями. Правой рукой он держит копьё, левой - длинный щит. Рядом - дерево с узорными ветвями, и на них вещие сирины. Сзади, всё выше и выше, в облаках, у зубчатых стен райского кремля, стоят другие ангелы, целые полки небесных сил. Недвижные, молчаливые, безликие, с копьями и длинными щитами в руках, они стоят и стерегут сокровище. От их взора, от общего тона картины, выдержанной в сумрачных гармониях, делается страшно и замирают молитвы.
Ангелы, вкусившие от древа познания, ангелы змеиной мудрости, ангелы-воины, грозные ангелы искушений, ангелы-демоны...

Художник, которого невольно хочется сопоставить с Рерихом, - Врубель. Я не говорю о сходствах. Ни характером живописи, ни внушениями замыслов Рерих не напоминает Врубеля. И тем не менее, на известной глубине мистического постижения, они - братья. Различны темпераменты, различны формы и темы творчества; дух воплощений - един. Демоны Врубеля и ангелы Рериха родились в тех же моральных глубинах. Из тех же сумраков бессознательности возникла их красота. Но демонизм Врубеля активен. Он откровеннее, ярче, волшебнее. Горделивее. На нём сказался гений Байрона, мятеж Люцифера. Отсюда это влечение к пышности, к чувственному пафосу восточной мистики. Отсюда - острота движений, угловатость контуров и зной сверкающих красок. Символизм Врубеля переходит в религиозный экстаз. Кольцо замыкается. Вершины аскетического целомудрия соприкасаются с мукой гордыни и сладострастья. К Врубелю можно применить слова, которые Метерлинк говорит по поводу Рюисброка Удивительного: 'Мы видим себя вдруг у пределов человеческой мысли, далеко за гранями разума. Здесь необычайно холодно и темно необычайно, а между тем здесь - ничего, кроме света и пламени... Солнце полуночи царствует над зыбким морем, где думы человека приближаются к думам Бога'.

Символизм Рериха - пассивнее, тише, как весь колорит его живописи, как мистика народа, с которой он сроднился если не сердцем, то мыслью, вдумчиво изучая фрески удельных соборов. Ангелы-демоны Рериха таят угрозу, но её огненные чары не вырываются наружу, как ослепляющие молнии, в сумраке мерещатся только зарницы.

Когда от видений варварской были, от пейзажей, населённых безликим человечеством прошлого, от фантастических образов мы переходим к этюдам художника, изображающим архитектурные памятники нашей страны, мы чуем ту же странную, грозную тишину... Перед нами большею частью постройки ранней русско-византийской эпохи - зодчество, ещё не определившееся в ясно-очерченные формы, грузное, угрюмое, уходящее корнями вдаль славянского язычества. Можно сказать, что до Рериха никем почти не сознавалось сказочное обаяние нашей примитивной архитектуры. Её линии, лишённые красивой изысканности византийствующего стиля в XVII-м столетии, казались грубыми, и только. Художник научил нас видеть.
На его холстах эти дряхлые монастыри, крепостные башни и соборы - окаменелые легенды древности, величавые гробницы времени, хранимые безликой душою мёртвых. Низко надвинуты огромные главы. Стены изъеде-ны мхами. Хмурые глыбы кирпичей громоздятся друг на друге, кое-где ожив-лённые лепным орнаментом и остатками росписи. Годы проходят. Они стоят, как гигантские каменные иероглифы, крепко вросшие в землю, - символы призрачных веков.

Мне доводилось уже несколько раз говорить об этих незабываемых этюдах, которые Рерих привозил из своих художественно-археологических поездок по России. В 1904 году я писал: 'Они были выставлены зимой, в течение двух-трёх недель, на постоянной выставке Общества поощрения художеств. Петербургская публика, разумеется, их не оценила. Теперь они отосланы, в числе других работ, в Америку. Вернутся ли?'... Моё предчувствие подтвердилось. Из Америки этюды никогда не вернутся. И этого бесконечно жаль. Особенно теперь, когда стало ясно, что Рерих не напишет их больше так, как четыре года назад. Может быть, ещё выразительнее, 'лучше', но 'по-другому'. Действительно, трудно назвать художника, который бы чаще 'менялся', чем Рерих. Он - один из немногих, не останавливающихся на творческом пути. Каждый новый холст - неожиданность в творческом пути. Каждый новый холст - неожиданность и для нас, и для него самого. Я говорю, конечно, с точки зрения чисто живописной. Не довольствуясь знанием испытанного приёма, побеждая искушения навыка, он импровизирует с утончённой смелостью счастливого искателя. Работает без отдыха, отвергая логику 'самоповторения'. Таких неутомимых мало.
Поэтому картины, которые ещё так недавно казались итогом, выводом из всех предыдущих исканий, вдруг приобретают иное значение, отодвигаются куда-то назад.

Этим объясняется совсем исключительная 'молодость' его и близость, в позднейших работах, к новаторам последних лет, решительно отмежевавшихся от художников 'Мир искусства', (к которым принадлежит и Рерих по возрасту своего творчества). Тем непонятнее взгляд некоторых критиков, упрямо называющих Рериха последователем и даже 'подражателем' В. Васнецова. А Бенуа так и пишет в своём предисловии к каталогу прошлогодней Парижской выставки: Victor Vasnetsov et ses principaux emules, Nesterov et Rorich. Что это: странная близорукость или недоброжелательное легкомыслие?
 
  
 

Рериху было двадцать лет, когда в первый раз на ученической выставке Академии Художеств /за 1894 год/, он выставил поясной этюд маслом. Этюд назывался 'Варяг', в нём уже угадывалось дарование, но рисунок был вял и живопись очень чёрная. И неудивительно. Художественное образование Рериха началось поздно. Он принялся систематически за карандаш только в последних классах гимназии, лет восемнадцати. На это были посторонние причины. Его отец, сам бывший нотариус, готовил сына к карьере нотариуса и требовал повиновения.
По настоянию отца, он поступил на юридический факультет Петербургского университета, не испытывая никаких влечений к юриспруденции. Но одновременно ему удалось поступить и в Академию. В Академии - два года классов. Затем - два года в мастерской Куинджи, сыгравшего такую симпатичную роль наставника многих даровитых художников нынешнего поколения: Пурвита, Рушица, Латри, Богаевского, Химона, Рылова.
'Варяг' - только ученический опыт. Первая картина, с которой выступил Рерих, - 'Гонец' (1897 г.). Она сделалась и первым его 'успехом'. 'Гонца' приобрёл Третьяков для своей галереи. Участь художника решилась: юридическая карьера была оставлена, и наступили годы напряжённых занятий археологией и живописью.

В 1899 году он пишет 'Старцев'. Это, несомненно, шаг вперёд. Картина вызывает общее внимание. Путь найден.
Хотя 'Старцы' ещё очень тёмное обещание красоты, в них уже ощущается избыток самостоятельности и волнующих прозрений.

'Поход' (1899 г.) - третий отметный холст этого подготовительного периода, к которому относятся все работы, исполненные до 1900 года, 'Старая Ладога', 'Перед боем', рисунки 'Жальников' для издания археологического общества и т. д.

После заграничного путешествия 1900 года, в Париж и Венецию, сразу расширяется круг его замыслов, археология отступает на второй план перед живописными задачами, краски освобождаются от гнетущей беспросветности. Целый ряд превосходных холстов принадлежит к 1901 и 1902 годам. Самые значительные: 'Идолы' (в нескольких вариантах), 'Зловещие', 'Заморские гости', 'Поход Владимира', 'Волки', 'Священный очаг'. Говорить о них подробно не буду. Их общее достоинство - сила настроения, глубь созерцающей мысли. Общий недостаток - искусственность тона и отчасти композиции (следы влияния Куинджи).
 
  
 

Уже в конце этой деятельной эпохи наступает освобождение от школьных условностей; дурные навыки юности превзойдены; яснеют новые берега. Этот процесс можно проследить по двум вариантам 'Княжей охоты'. 'Утренняя охота' ещё в обычном старом стиле; красивая сумрачность 'вечерней' - ласкает глаз лиловыми дымами цвета.
 
  
 

С тех пор в работах Рериха - прямая линия от достижения к достижению, вдаль, к неведомой цели. 'Город строят', 'Север', 'Городок', появившиеся на выставках 'Мир искусства', затем 'Волхов', 'Строят ладьи' - окончательная победа нового над старым. Словно из тесной мастерской, наполненной археологическими 'документами', художник вышел к вольным просторам природы. Появляются многочисленные этюды с натуры. Краски стано-вятся прозрачнее и глубже. Рисунок утрачивает последнюю обычность 'неакадемических' приёмов. Радуют новые опыты пастели.
Мы подошли к 1903 году, когда написано большинство архитектурных этюдов, о которых я говорил. Ими начинается ряд произведений, всё более и более отдаляющих нас от Рериха 'Старцев' и 'Идолов'.
 
  
 

Прелестная картина 'Древняя жизнь' /1903 г./, с млечной гладью озера, кривыми сосенками и игрушечными избами на сваях, - совсем неожиданный скачок к интимной стилизации пейзажа.
 
  
 

Вспоминается ещё 'Дом Божий' на выставке 'Союза', проникновенная, задумчивая картина, навеянная Печерским монастырём и впоследствии уничтоженная художником в порыве творческого самоистязания, которое знаменательно для этой эпохи лихорадочных поисков и первых композиций на церковные темы. Пишется 'Сокровище Ангелов' /1904/ и другой большой холст, последний холст в бессветных, металлических тонах, струящих вещие озарения, - 'Бой' /окончен в 1905 г./.
 
  
 

Вся жуткая поэзия северного моря вылилась здесь в симфонии синих, лиловых, жёлтых и красных пятен. Какой праздник сумрачного цвета и сумрачной мысли! Клубятся дымные грозовые тучи. Волны кишат яркопарусными ладьями. И в небе, и в водах - яростный бой, движение зыбкого хаоса, мятеж тёмных стихий.
Это замечательная картина могла бы быть итогом, если бы Рерих умел останавливаться и отдыхать. Но пока 'Бой' является лишь итогом его живописи маслом.

Из работ последующих двух лет наиболее интересны - пастели и гуаши: 'Дочь Змея', 'Пещное Действо', 'Колдуны' и эскизы для росписи церкви в киевском имении В. Голубева 'Пархомовка'.
Масляные краски исчезают совсем. Наступает опять пора исканий: новой красочной гаммы, новых декоративных гармоний. В этих исканиях, может быть, - всё будущее Рериха. Они предчувствовались уже давно. Но определились только прошлым летом, во время вторичной поездки за границу, к святыням раннего Возрождения, в города Ломбардии, Умбрии, Тосканы.
Он многое увидел за эту поездку, многое пережил. И совершилось желанное. Угрюмые чары северных красок рассеялись точно по волшебству. Его пастели делаются яркими, лучистыми; синие тени дня ложатся на зелёные травы; синие светы пронизывают листву и горы, и небо; солнце, настоящее, знойное солнце погружает землю в трепеты синих туманов.

Большинство этих этюдов, написанных в горах Швейцарии, где Рерих отдыхал после 'итальянских впечатлений', ещё не были выставлены. Но последняя картина - панно на московском 'Союзе', 'Поморяне', прекрасно выражает перемену, совершившуюся в художнике так недавно.
 
  
 

Поморяне. Вечер.
Нерадостность настроения, эпическая грусть мечты остались. Тот же север перед нами, древний, призрачный, суровый. Те же древние люди, варвары давних лесов, мерещатся на поляне, - безымянные, безликие, как те 'Старцы' и 'Языческие жрецы', с которыми Рерих выступал на первых выставках. Тот же веющий полусумрак далей.
Но летние этюды и долгие подготовительные работы пастелью сделали своё дело. Темпера заменила масло. Фресковая ясность оживила краски. Природа погрузилась в синюю воздушность. И сумрак стал прозрачным, лёгким, лучистым.

Что повлияло на художника? Вечное солнце Италии? Или благоговейные мечты примитивов треченто и кватроченто - фрески Дуччио, Джиотто, фра Анджелико и гениального Беноццо Гоццоли, в Пизанской баптистерии, во дворце Риккарди, в соборе San-Gimignano?

Или просто случилось то, что неминуемо должно было случиться рано или поздно?
Не всё ли равно? Я приветствую это новое 'начало' в творчестве Рериха. И если, идя дальше в том же направлении, он немного изменит жуткой поэзии своих ранних замыслов и станет менее угрюмым волшебником, я не буду сожалеть. Тёмные видения его юности не сделаются от того менее ценными для всех понимателей красоты... Но они не могут вернуться к нему и не должны вернуться.

'Золотое руно'. М., 1907, ? 4.
********************************************


4 октября 1905 г. Вена.
ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху

4 Okt. 1905 г. Wien
Дорогой Николай Константинович!
Получили ли моё последнее письмо из St Maurice"a? Боюсь, что оно уже не застало Вас в 'Берёзках'.
Послезавтра выезжаю в Россию. Сначала в Полтавскую губернию (гор. <Гадя...>, имение Осиповых: 'Красный Куть' - там жду от Вас вестей), потом - на несколько дней к В.В. Голубеву в Пархомовку. Очень жаль, что Вы не може-те в это время оставить Петербург. Но надеюсь, что в другой раз наше trio осу-ществится 'в стране Вакулы и <М...>'.

В Вене с большой добросовестностью знакомились с 'новым' художественным движением: зимой буду писать о нём. Но, сознаюсь, <Тороватый> несколько смущает меня - не отвечает ни на посылки рукописей, ни на письма. С нетерпением жду известий от Вас: уж не вылетело ли 'Искусство' в трубу? Уж не пристроился ли в нём Бенуа?
Напишите мне и относительно плана издания путешествия Грабаря. Он недавно заезжал к моей сестре и нарассказал ей чудеса про наше 'возрождение' - политическое и всяческое. Я что-то, по-прежнему, в него не верю (в 'возрождение' - кстати, и в Грабаря!) <Напасти> на России какие-то трагикомические. Но всё же миф заявлен. Это великое счастье. И это должно отразиться и на 'Содружестве'. Я начинаю снова возвращаться к идее о выставке нашей. Подумайте, какая масса всякого люда <найдёт> к нам к первым заседаниям 'Думы'! Хоть малюсенькую выставку, а устроить надо. Буду в этом смысле говорить с Голубевым и я этих <'приспешников'> непременно подкую!

Получил ещё от Лидина фотографии. Положительно, какой-то рог изобилия. Пора выпустить издание, даже если ему суждено быть надгробным памятником. К новому году (м .б. ко времени выставки Colа?) можно будет выпустить книгу. Ведь теперь остались только последние цинкограф. клише и набор текста. Это - пустяки.

Как вышли цветные клише? Что Замирайло?!!! Ради Бога, <отпустите> его. Не решил ли он нас надуть? - За все 'тридцать серебреников'?

Крепко жму Вашу руку, дорогой мой Николай Константинович, и радуюсь мысли, что скоро увижусь с Вами и поговорю обо всём от души.
Сердечный привет мой - Вашей жене.
Искренне Ваш
преданный Серг. Маковский

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/942, 2 л.
__________________________________________________


1906 г.

***************************************************************
ХРОНИКА

ВЕСТИ ОТОВСЮДУ

В Обществе поощрения художеств произошли большие перемены. Вместо г. Сабанеева назначен директором художник Н.К. Рерих. Секретарём - художник Зарубин. Состав преподавателей также обновлён. Приглашены вновь 2 преподавателя: А.В. Щусев и С.К. МАКОВСКИЙ.

Золотое руно. 1906 Май. ? 5.
*************************************************************************************


16 Мая [1906 г.]
ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху.

16 Мая Вторник.
Дорогой Николай Константинович,
Должен Вам сознаться, что настроение Ваших двух писем из Парижа меня несколько озадачило. Вы ли это? Упадок энергии чувствуется в них и отказ от долго <лелеемого> плана... На Вас не похоже. Но я уверен, что это временное колебание, не больше. И сейчас Вы увидите, что я прав. Письма Ваши исполнены опасениями перед тем 'что же будет в России'. По-видимому наши милые <компатриоты> сильно напуганы и слышать ни о чём не хотят.

Это несправедливо. Настроение здесь совершенно иное. Подъём деятельности ощущается во всех сферах. Общество кипит, и струйки долго сдерживаемого пара стремятся во все стороны. Вот доказательства:

На днях я получил первый номер нового журнала 'Выставочный вестник'. Журнал идиотский, но, тем не менее, с художественной (и довольно узко) программой. Затем, с будущей осени художественный журнал будет издавать Мюссаровский кружок. 'Золотое руно' будет продолжаться. Так же и 'Весы'. О новом журнале Грабаря тоже усиленно поговаривают.
Спрашивается: зачем же нам ждать у моря погоды? И что значит <этот> срок 2 года? Одно из двух: или уже с будущей осени можно будет начать работу, хотя, разумеется, при обстоятельствах не вполне блестящих, или через 2 года будет совсем немыслима никакая работа в области искусства, ибо тогда начнётся кровавый угар революции. Думать, что будущей зимою будет 'плохо', а через два года всё 'успокоится' просто наивно. Повторяю: или сейчас, или через 10-15 лет!

Малодушные буржуи, вроде В. и нашей княгини, не могут понять исторических событий. С ними делается родимчик от биржевых телеграмм. Но Вы-то, ради Бога, не поддавайтесь подобному пессимизму. Наоборот, оспаривайте его. Факты, о которых я пишу Вам, говорят за себя. К осени станет ясно - настал ли период головокружительно-быстрой эволюции в России, или начинается великая социальная революция, от которой, конечно, не поздоровится и иностранцам. В первом случае надо быть на посту во всеоружии; журнал совершенно необходим; если деньги не даст кн[ягиня], мы их достанем в другом месте, например, мы начнём издание в долг - но журнал будет.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/958, 1 л.
________________________________


11/24 июня 1906 г.

В ИМПЕРАТОРСКОМ ОБЩЕСТВЕ ПООЩРЕНИЯ ХУДОЖЕСТВ

Ввиду того, что директором Рисовальной школы Общества назначен художник Н.К. Рерих, в составе преподавателей предстоят значительные перемены. Так, по чтению лекций истории искусства вместо бывшего директора академика Е.А. Сабанеева назначен г. С. МАКОВСКИЙ, лекции по истории художественной промышленности ( в связи с предметами, хранящимися в художественно-промышленном музее имени Григоровича) поручено будет читать г. И. Лазаревскому. Ввиду успеха постоянной художественной выставки и ежемесячных художественных аукционов, при ней устроенных, решено с начала осени текущего года выставку расширить и наивозможно чаще пополнять новыми произведениями, преимущественно наших молодых художников, аукцион устраивать по два раза в месяц. И выставкой, и аукционами заведует секретарь Общества поощрения художеств В.И. Зарубин.

Санкт-петербургские ведомости. 1906. 11/24 июня. ? 127.
________________________________________________



27 августа / 6 сентября 1906. Париж
Открытое письмо С.К. Маковского к Н.К. Рериху
На штемпелях даты: 6. 9. 06. PARIS Roes Capucines // 27. 8. 06. С.Петербург

Адрес:
Его Высокородию
Николаю Константиновичу Рериху
Б. Морская. Общество Поощрения художества.
Russia - St. Pet"ersburg
_______________________________________

6 Sept. 1906.
Hotel de la Gr. Bretaqne,
14, Rue Caumartin
Paris

Дорогой Николай Константинович,
Приезжать или не приезжать? Напиши, пожалуйста, сейчас же, подробно.
Можно ли опоздать и насколько? Войдёт ли, по твоему мнению, Петербургская жизнь хоть сколько-нибудь в свою колею? Вообще, всё важное. Я чувствую себя между небом и землёй. Не знаю - что предпринять. Деньги истощились. В Россию - очень не хочется. Хоть бы месяц ещё человеческой жизни. Мать зовёт к себе в Rouan...

Жму руку крепко. Привет Елене Ивановне.
Твой верный Маковский
P.S. Получены ли в Обществе мои книги из Женевы?

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/946, 1 л.
_______________________________


****************************************************************************




26 сентября 1906.
ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху

Дорогой Николай Константинович,
Верь мне, какой-то рок препятствовал моему возвращению в Петербург в первых числах Сентября. Я откладывал отъезд со дня на день вследствие многих и самых разнообразных случайностей. Вот почему не писал тебе.
Но, прежде всего о главном, о самом неприятном. Я продолжаю чувствовать себя очень нехорошо. Такая слабость, нервность и такое плохое пищеварение (опять!), что просто руки опускаются. Всё здоровье и энергию, которые, мне казалось, я нагулял во время чудесного путешествия по океану, ушли куда-то бесследно. По-старому зелень и хворь, и духом 'слаб'. К тому же вот уже две недели не могу отделаться бронхита. Кашляю, бывает жар. Мать, с которой я провёл всё это время, ни за что не хотела отпустить меня 'домой' в таком виде. Были мы с ней у нескольких докторов. Все говорят одно. Нужен покой, покой и покой. Ты представляешь себе, как 'успокоил' меня такой приговор.

Стремился я в Петербург- на твой призыв - работать и работать. Но выбора нет. Надо примириться с необходимостью. Будущей зимой я не могу интенсивно работать, я не могу взять на себя ответственный труд лекций в школе. Когда ты увидишь меня, то, конечно, согласишься с этим. Придти к такому решению было мне нелегко и я медлил писать тебе. Прости великодушно за это опоздание. Я надеюсь, что тебе удастся подыскать кого-нибудь на эту зиму. И кто знает? может быть с середины зимы я буду в состоянии начать параллельные курсы по одному из отделов истории искусства. Но только теперь, сразу после приезда, я действительно не в силах быть для тебя тем помощником, на которого ты рассчитывал. Я знаю, что ты не заподозришь меня в лености и малодушии. Я долго хотел скрыть от себя даже всё, что пишу тебе сейчас. Но мне не удалось скрыть это от матери, и она взяла с меня слово послушаться голоса элементарного благоразумия.
Другое дело, если бы ты мне устроил лишь место библиотекаря в школе. Тогда я бы сейчас же бросил службу и стал бы, в свободное время от 'книг', спокойно писать мою книгу о русской живописи, подготовляясь, в то же время, ко всеобщей истории искусства.

Дорогой Николай Константинович, я думаю, что и для нашего общего дела это будет лучше. Рассказать историю искусства в двадцати пяти лекциях - труднее, чем написать том по специальному вопросу. Мне уже пришлось отказаться от первоначального плана, о котором я сообщал тебе в Villars. С тех пор я перебрал громадный материал (везу с собой туда три пособий)...
Все убеждали меня в том, что лекции должны 'созреть', чтобы мой 'дебют' превзошел ожидания друзей и не оправдал сомнений врагов. Пусть меня заменит на время обычный 'профессор'. И тебе будет спокойнее для начала. Твоим сотрудником по школе я останусь, но на менее видной роли. Школа реорганизуется постепенно. И время <...>, что постепенность безопаснее. А потом всё устроится само собой. Для меня главное - отделаться от невыносимой службы и набраться нервных сил на новом 'режиме'. Помоги, если можешь... Вернусь я через неделю, вылечившись от кашля (посещаю клинику).
Крепко жму руку и знаю, что ты войдёшь в моё положение.
Твой Сергей.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/947, 2 л.
___________________________________


13 октября 1906 г. Париж

Сергей Маковский
Художественные заметки. XI

В Париже на Осеннем салоне открыта выставка русской живописи, организованная С.П. Дягилевым. Судя по отзывам французских газет, она имеет большой (и вполне заслуженный) успех. Это приятно отметить в ожидании подробных сведений от наших парижских корреспондентов.

Выставка задумана чрезвычайно интересно. Она представляет всю школу русской живописи в исторической последовательности, начиная с никитинского 'Петра на смертном одре', с портретов Шибанова, Щукина, Матвеева, и кончая мятежными искателями последних лет: Врубелем, Рерихом, Мусатовым, Кузнецовым. И весь этот длинный ряд холстов выбран одним человеком, тонким, субъективным ценителем, смотрящим на эволюцию нашей живописи 'глазами современников'.

Неудивительно, что французы, знавшие русских художников только по большим международным выставкам. где всегда преобладали случайные 'знаменитости' минуты, - поражены неожиданным 'откровением' и рассыпаются в похвалах по адресу талантливого устроителя. Arsеne Alexandre, в длинном отчёте на страницах 'Figaro', говорит восторженно о значительности этой выставки Дягилева, познакомившего малоосведомлённую публику Парижа с 'волнующими сокровищами' Боровиковского и Левицкого, с замечательными 'по национальному акценту' работами Кипренского, Брюллова, Веницианова, с прекрасными портретами Репина и пейзажами Левитана, Якунчиковой, Рериха, Петровичева, Коровина, Юона, Анисфельда, Рылова, Богаевского и других 'искателей острых ощущений и неведомых аккордов'.

Автор статьи называет Малявина 'riche et puissant' [богатый и могущественный (фр.) - ред.]. Щербова - пленительным рисовальщиком и юмористом. Сомова - тончайшим мастером, ясновидцем старинных идиллий, 'то нежным, то комическим, то мечтательным', Врубеля - 'создателем гигантских эпопей и горделиво-нервных грёз' и т.д.
Я не знаю, насколько следует верить искренности французского критика. В парижской печати слишком приняты: другие поводы для похвал. Но, во всяком случае, Arsеne Alexandre - имя, и я не думаю, чтобы он стал так очаровательно восхищаться, если бы парижская публика оставалась равнодушной.

Страна. 1906. 13/26 октября. ? 185. Пятница. С. 5.
___________________________________________


5 ноября 1906 г. СПб.
Записка С.К. Маковского к Н.К. Рериху

5 Ноября ...
СПб. 1906.

Дорогой Николай Константинович,
Очень извиняюсь за вчерашний <неприезд> после лекции. Но меня задержали очень серьёзные причины до позднего вечера. Расскажу при свидании.
Пожалуйста, будь добр выдай <посланнику>
1) мой портфель (он в передней)
2) пачку с фотографиями (горничная ее завернула в бумагу), и
3) ещё пакет с большими фотографиями.
Я постараюсь заехать к тебе завтра по дороге в Эрмитаж, куда, на будущей неделе, придётся повести мне учениц и учеников.
Крепко жму руку
Твой Сергей Маковский

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/948, 1 л.

***********************************************************************************


1907 г.

7 января 1907 г.
ПИСЬМО С. К. Маковского к Н.К. Рериху

С.-Петербург. 7 января 1907 г.
СТАРЫЕ
ГОДЫ
ежемесячникъ

СПб. Гусев пер. 6

для любителей
искусства и старины
------------------------

Дорогой Николай Константинович,
Удивительно иногда складывается жизнь в Петербурге. Вот уже несколько дней собираюсь ответить на твоё письмо с предложениями от И. Грабаря и не нахожу свободной минуты. Меня, положительно, терзают общественные повинности. Журнал, статьи для газет лекции в разных кружках, посетители по художественным делам: Минутами хочется всё бросить и заняться своим собственным серьёзным делом. Я думаю, что скоро так и будет, и я 'распрягусь' самым неожиданным для всех образом. В этих словах уже <кроется> косвенный ответ на твоё письмо и на то, что ты говорил мне о <проекте> монографий по русскому искусству. Я с удовольствием засяду за одну или две из предложенных книжек. Тема: Виктор Васнецов как нельзя больше отвечает моему давнишнему желанию сказать о Васнецове современную правду в искупление моей юношеской восторженной статьи. И в особенности потому, что тогда не я один ошибся.

Впрочем, до сих пор я не считаю значение Васнецова абсолютно несуществующим. Он открыл <тогда> возможности. Он создал школу qui <ma: deus> l'historie. <>, он имел и ещё будет иметь громадное влияние на вкусы масс, может быть, и на <парадные> вкусы. Это много. Этого нельзя выкинуть из эволюции. Но надо отделить эволюциию от непосредственного любования, обращённого в будущее. Тема - 'Финляндские художники нравится мне, как ты очень себе представляешь, совсем по другим соображениям. Во время моей поездки по Финляндии я научился любить искусство этого маленького свободолюбивого народа (пришитого к 'Своду законов') с глубокой нежностью. Кое-какие наброски о живописи Эдельфельдта и Галлена у меня уже есть. Немного пугает лишь размер кни-ги - один печатный лист. Трудно сказать все нужное (но, может быть, я не разобрал почерка?).

Лишь только освобожусь немного приеду навестить тебя и расскажу кое-что интересное о 'некоторых' 'планах'. представь себе, есть ещё люди, которые хотят служить искусству и не только 'идейно':

Тороплюсь. Прости за каракули. Когда будешь писать к Грабарю, передай ему мой поклон и поблагодари за память. Сестра часто о нём пишет.

Жму руку
Твой искренно преданный
Сергей Маковский

Отдел рукописей ГТГ, ф. 106/10094, 3 л.
____________________________



29 августа / 10 сентября 1907 г. Афины
ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху

Милостивый Государь, Николай Константинович!
Крайняя необходимость для меня окончить курс лечения, предписанный мне за границей, лишает меня возможности вернуться в Петербург к началу занятий во вверенной Вам Школе. Я не буду в состоянии начать лекции ранее
первого Октября. Это обстоятельство побуждает меня покорнейше ходатайствовать перед Вами, Николай Константинович, о продлении мне летнего отпуска на две недели, с тем, однако, что лекции, пропущенные мною за это время, я прочту в течение осеннего учебного полугодия.
Примите уверения в моём глубоком уважении и совершенной преданности.
Сергей Маковский

10 Сентября 1907 года.
Афины.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/949, 2 л.
_________________________________



29 августа /10 сентября 1907 г. Афины
Заявление на имя Н.К. Рериха от преподавателя Сергея Маковского

Господину Директору
Школы Императорского Общества Поощрения Художеств

Заявление преподавателя Сергея Маковского.

Не имея возможности вернуться в Петербург к началу занятий в Школе, в виду крайней необходимости для меня окончить курс лечения, покорнейше ходатайствую о продлении мне летнего отпуска на две недели, с тем, чтобы пропущенные лекции за это время были мною возмещены
в течение осеннего учебного полугодия.

Преподаватель Сергей Маковский

10 Сентября 1907 года.
Афины.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/950, 1 л.
______________________________


1908 г.

3/ 16 сентября 1908 г.
ПИСЬМО С.К. Маковского к Н.К. Рериху

Grand Hotel Villa d"Este
Reine d"Angleterne

16 Sept. 1908.
Дорогой Николай Константинович,
Может быть, ты думаешь, что и в этом году я собираюсь застрять за границей? К сожалению, нет. Слишком многое привязывает меня В Петербурге. 'Взялся за гуж...' Я уезжаю из Villa d"Este сегодня вечером при самых тяжёлых обстоятельствах. Вчера пришло известие о смерти Н. В. Султанова. Его семья в Висбадене (где он внезапно скончался от апоплекс. удара). Мы едем с матерью, чтобы облегчить большое семейное горе.
Мне ужасно жаль Н.В. Он был крупной личностью, несомненно, хотя и плохим архитектором. Родственных чувств у меня к нему не было, но теперь, когда его нет, я чувствую, что любил его, как друга, а смерть очень многих, даже более близких, произвела бы на меня менее скорбное впечатление.
Жаль ушедшей в вечность личности, сильного мозга, <...> энергии. Моя мать в помощь <...> из-за сестры, для которой это - страшная потеря. О себе скажу только несколько слов, потому что надеюсь очень скоро с тобой увидеться - и начать вместе новую трудную зиму.

Милый друг, у меня голова кружится, когда я думаю, что предстоит 'совершить' в будущие три месяца. Почему ты не ответил мне сюда на моё длинное письмо в Бологое? Что ты думаешь о проекте нового журнала? Слышал ли что-нибудь о Филиппове? От него я жду окончательных известий. К 20 Сентября. Устройство этого дела может иметь очень большие последствия... Но, именно, больше вероятия, что ничего не выйдет.

В Villa d"Este я провёл три недели, как 'во сне голубом'. Старался ни о чём серьёзном не думать, дышал полной грудью солнечным югом, набирался сил. Чувствую себя бодро, несмотря на последние неудачи... А ты?
За лето есть новая работа? Впрочем, такие неутомимые и свыше одарённые, как ты, никогда не отдыхают.

Жму крепко твою руку
Твой друг Сергей М.

P.S. Я вернусь к началу лекций и дам тебе программу чтений, но буду просить у тебя разрешения начать их немного позже.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/952, 2 л.
__________________________________



11 октября 1908 г. С.-Петербург
Письмо С.К. Маковского к Н.К. Рериху

- САЛОН -
-- 1908-9 --

11 Октября 1908 г.
С.-Петербург, Гусев переулок, 6.
Сергей Константинович Маковский.

Милостивый Государь
Николай Константинович,
В Январе-Феврале наступающего года устраивается мною, в помещении Музея и в 'Меньшиковских' комнатах Первого Кадетского Корпуса, художественная выставка - Салон. Цель выставки - дать общую картину современного творчества в России, представив, ещё не выставлявшимся произведениям живописи, скульптуры и архитектурными проектами, лучших русских мастеров современности, независимо от их принадлежности к той или другой художественной группе. Ваше участие в осуществлении этой интересной задачи особенно ценно, и я обращаюсь к Вам в надежде, что Вы не откажете выставить Ваши работы. В виду сложности 'архитектурной постройки' Салона и необходимости знать заранее точные размеры выставляемых предметов, я убедительно прошу Вас, в случае Вашего согласия, доставить Ваши произведения на моё имя, по возможности - до 15 Декабря текущего года; после закрытия Салона, 1-го Марта, они будут отосланы, куда Вы укажете, за счёт выставки. Позвольте мне рассчитывать на Ваше любезное желание помочь мне и на получение от Вас скорого ответа.
Примите уверение в моём глубоком уважении и совершенной преданности,
Сергей Маковский

Дорогой Николай Константинович, на днях зайдёт к тебе М.М. Успенский со специальным планом большого зала, который тебе предназначается: из-за него пришлось немного перекроить общий план. Кн. Тенишева 'приглашена' и письмо послано. В Москву еду завтра. Оттуда жди вестей.

Твой Сергей Маковский

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/953, 1 л.
[Основная часть письма напечатана на машинке]
__________________________________________


16 октября 1908 г. Москва
Письмо С.К. Маковского к Н.К. Рериху

16.Окт. 08.
Метрополь. 219.
Москва.

Дорогой Николай Константинович,
Пользуясь минутой свободного времени, чтобы сообщить тебе о моих московских поисках.
Всё до сей поры идёт, как я того ожидал. Избранные мною 'молодые', разумеется, очень рады участвовать на выставке. Я уже уговорился относительно картин с Н. Милиоти, Сапуновым, Судейкиным, Крымовым, Срединым ... и т.д. Серов высказал мне своё полное сочувствие и обещал совершенно определённо своё участие. Юон, о котором я буду говорить с тобою при свидании, даёт в Салон очень красивые работы маслом, акварелью и пером. В.М. Васнецов сделал <>, что ему очень хочется участвовать, но что он не знает, сможет ли что-нибудь прислать, т.к. занят в настоящее время большой композицией <... ... ... ...> церкви... Словом, ещё никто из художников не сказал нет. Всего нерешительнее и неодобрительнее настроена группа 'скучных' союзников:
П. Переплетчиков
А. Васнецов
Пастернак
Иванов
Архипов, Виноградов.

Они, по-видимому, ждут общего собрания Союза, чтобы ответить мне, согласны или нет. Я не особенно настаиваю, т.к. выставка без них, конечно, не проиграет. С Коровиным ещё не мог говорить, т.к. он на днях похоронил брата. Сегодня иду к Сурикову! Посмотрим, как примет меня сей страшный муж.

Увидимся с тобою, я надеюсь, дня через три. Приезжай ко мне в Воскресенье к завтраку в 12 &#189; ч.! Мне бы хотелось тебе первому сообщить о делах все подробности.

Крепко жму твою руку
Твой Сергей

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/954, 2 л.
_______________________________



11 декабря 1908 г. Москва
Письмо С.К. Маковского к Н.К. Рериху

-- САЛОН --
-- 1908-9 --

С.-Петербург, Гусев переулок, 6.
Сергей Константинович Маковский.
11 Декабря 1908 г.

Дорогой Николай Константинович,
Занят я здесь выше головы. Я даже не предполагал, что могу работать в такой мере или, вернее, без всякой меры. Москва! С одной стороны - козни союзных старцев, с другой - всеми брошенного Ник. Павловича Рябушинского. Вовремя я приехал. Начинались уже всякие гадости. Но в результате трёх дней безумной деятельности и удачи (в таких случаях или фатально везет, или - наоборот) - всё выходит хорошо, сверх ожиданий.
От Сурикова получил (в собств. руки) хороший эскиз к Ермаку ( портреты маслом очень плохи). От Васнецова - большой превосходный (для него) этюд к Иоанну Грозному маслом ( с поручением передать в Музей Алекс. III). Всё остальное <...> много участников уже дали обещанное и - сверх обещаний.
'Союзники' рвут и мечут. Кроме того, <отыскал> я много неожиданного, совсем интересного. Москва будет представлена на славу. У Щерба-того взял твою дивную картину и три <... ...> никому неизвестных Врубеля. Говорил с <.....> о 'Боге'. Серов приедет 30-го. Часть его вещей уже <сдана>. Остальное он привезёт сам. Тогда же, следов[ательно], до открытия он мог бы посмотреть 'Бой' (кот[орым] очень интересуется) уже на выставке, хорошо освещённым и повешенным, (но - до открытия выставки, как ты хочешь).

Пожалуйста, составь подробный список твоих работ и пошли по моему адресу Калашникову - для каталога. Адская работа предстоит и в Пите-ре. Боюсь, как бы не запоздать именно с каталогом. Я приезжаю в Среду. Раньше Вторника нет никакой возможности покончить все дела, которые разрастаются, как снежный мяч.

Крепко жму твою руку и очень уверенно теперь смотрю на моё начинание. Пойдёт хорошо.
Твой Сергей Маковский.

P.S. Если бы ты хотел помочь мне, то заехал бы к Головину. Уж очень он 'неверный' человек. Попроси его немедленно послать обещанные работы. А М.П. Боткин? Внял ли моим объяснениям?

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/956, 1 л.
********************************************************************************


1940 г.

НЕДОУМЕНИЯ

Сейчас мы как на острове. С каждым днём отрезанность всё возрастает. Ещё год назад была переписка, была осведомленность, а теперь всё, как вихрем, выдуло. Все эти годы вспоминались многие друзья, странно умолкнувшие в своих достижениях.

Вот Сергей Маковский, талантливый, так много сделавший для искусства. Говорили, что он всё время в Париже, но нигде о его работе не слышно. Он владеет и слогом и языками, имеет накопленные знания. Казалось бы, слово его так нужно во всех частях Европы и Заокеании. И ничего не слышно. Может быть, до нас не доходит, но всё-таки просочилось бы. Неужели умолк?

23 Октября 1940 г.

Рерих Н. К. Россия. М.: МЦР, 1992
********************************************