Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ ВРУБЕЛЬ

(5 (17) марта 1856 г., Омск - 1 (14) апреля 1910 г., Санкт-Петербург)
 
 
  
 

М. Врубель. Автопортрет.

ВРУБЕЛЬ
Записные листки художника

Ярко горит личность Врубеля. Около неё много истинного света. Много того, что нужно.
Хочется записать о Врубеле.

Повидаться с ним не приходится. Стоит мне приехать в Москву, оказывается, он уже в Петербурге. Если прихожу на выставку, где он должен быть непременно, мне говорят: 'Только сейчас ушёл'. И так несколько лет. Пока не знаю его, надо о нём записать. После знакомства впечатление всегда меняется. Сама внешность, лицо, и то уже всё изменяет: а слово, а мысль? И сколько раз горестно вспоминалось, к чему знать автора? Какой осадок на песню произведений часто остаётся от слова самого художника.
С Врубелем перемена к худшему не будет при знакомстве. Могут прибавиться личные чёрточки, собственные мысли Врубеля о своих задачах. Говорят, он человек редкой чуткости и обаяния. Всё, что около него, тоже чуткое и хорошее. Хорошо, что так говорят; достойно, что так и есть. Это так редко теперь. Часто около новых творений стоят люди, старые ликами и внутри некрасивые.

Около Врубеля ничто не должно быть некрасивым. Праздник искусства, сверкающий в картинах его, горит и в нём, и на всём, что движется близко. Страшен нам священнейший культ мудрецов великой середины. Каким невыносимым должен быть среди него Врубель, середины не знавший. В холодном хоре убивающих искусство как страшно звучит голос Врубеля и как мало голосов за ним. Высокая радость есть у Врубеля: радость, близкая лишь сильнейшим - середина никогда не примирится с его вещами. Приятно видеть, как негодует мудрец середины перед вещами Врубеля. Не глядя почти на картину, спешит он найти хулу на искусство. Но крик его, правда, без разума: и в самом среднем сердце не может не быть искры, вспыхивающей перед красотою. Какую же хулу, грубую и бессмысленную, нужно произнести, чтобы скорей затушить светлую искру. Середина долго дрожит, долго колеблется после картин Врубеля. Не скоро мудрец середины остановится без хорошего и злого, без ангела и без дьявола, - ненужный, как ненужно и всё строение его.

Какой напор нашей волны безразличия должен выносить Врубель? Ведь сейчас мы даже будто перестаём уже негодовать на всякий непосредственный подход к тайному красоты; ожесточение будто сменяется самодовольной усмешкой и неумным воображением победы. Что делать и зачем делать таким, как Врубель, среди толпы, среди всей тяготы, запрудившей наше искусство?

Судьба Врубеля - высокая судьба проникновенников старой Италии или судьба Мареса, бережно сохранённого на радость будущего, на радость искусства в укромном Шлейсгейме.

У нас так мало художников со свободной душой, полной своих песен. Надо же дать Врубелю сделать что-либо цельное; такую храмину, где бы он был единым создателем. Увидим, как чудесно это будет. Больно видеть всё прекрасное, сделанное Врубелем в Киеве; больно подумать, что Сведомский и Котарбинский и те имели шире место для размаха. Неужели, чтобы получить доступ сказать широкое слово, художнику, прежде всего, нужна старость?

Мы стараемся возможно грубее обойтись со всеми, кто мог бы двинуться вперёд. И на одну поднятую голову опускаются тысячи тяжёлых рук, ранее как будто дружелюбных. Прочь все опасные торчки. Только Третьяков первое время поддержал Сурикова. Мало поняли Левитана. Мы загнали Малявина в тишину деревни. Мы стараемся по мере сил опорочить всё лучшее, сделанное Головиным и Коровиным. Мы не можем понять Трубецкого. Мы сделали из Рылова преподавателя. Выгнали Рущица и Пурвита на иностранные выставки. Ужасно и бесконечно! Указания Запада нам нипочём. Врубелю мы не даём размахнуться. Музей Академии не знает его. Появление его маленького отличного демона в Третьяковской галерее волнует и сердит нас. Полная история русского искусства должна отразиться в Русском музее, но Врубеля музей всё-таки видеть не хочет.
Только заботою кн. Тенишевой, украсившей свой отдел музея 'Царевною-Лебедью', музей не остался вовсе чуждым Врубелю. Странно. Мы во многом трусливы, но в искусстве особенно вспыхивает тайная ненависть.
Становятся бойцами маститые трусы; даже будущего не страшатся.
Поражает наша неслыханная дерзость, не знающая даже суда истории. Отпусти нам, Владыко! Бедные мы!

Легко запоминаются многие хорошие картины. Многое отзывается определённо сознательно. Наглядевшись вдоволь, через время опять хочется вернуться к хорошему знакомому и долго покойно сидеть с ним, и опять не страшит промежуток разлуки.

Но иначе бывает перед вещами Врубеля. Они слишком полны. Уходя от них, всегда хочется вернуться. Чувствуется всем существом, сколько ещё недосмотрено, сколько нового ещё можно найти. Хочется жить с ними.
Хочется видеть их и утром, и вечером, и в разных освещениях. И всё будет новое. Сами прелести случайностей жизни бездонно напитали вещи Врубеля, прелести случайные, великие лишь смыслом красоты. Какая-то необъятная сказка есть в них; и в 'Царевне-Лебеди' и в 'Восточной сказке', полной искр, ковров и огня, и в 'Пане', с этими поразительными глазами, и в демонах, и во всей массе удивительно неожиданных мотивов.

Таинственный голубой цветок живёт в этом чистом торжестве искусства. И достойно можем завидовать Врубелю. В такой зависти тоже не будет ничего нечистого. Так думаю.

Врубель выставил 'Жемчужину'. Останется она у Щербатова; ему нужны такие вещи в основу галереи.

Этим временем мы бывали на выставках; слушали лекции; не упустили спектакли; набирались всяких мнений. Мы были в 'курсе' дела, в ходе жизни и жемчужины не сделали. Врубель мало выезжал теперь; мало видел кого; отвернулся от обихода и увидал красоту жизни; возлюбил её и дал 'Жемчужину', ценнейшую многих наших сведений. Ничто пошлое не коснулось Врубеля в этом погружении в тайну природы. Незначительный другим, обломок природы рассказывает ему чудесную сказку красок и линий, за пределами 'что' и 'как'.
 
  
 

М. Врубель. Жемчужина.

Не пропустим, как делал Врубель 'Жемчужину'. Ведь это именно так, как нужно; так, как мало кто теперь делает.

Среди быстрых приливов нашего безверия и веры, среди кратчайших симпатий и отречений, среди поражающего колебания, на спокойной улице за скромным столом, недели и месяцы облюбовывает Врубель жемчужную ракушку. В этой работе ищет он убедительное слово выразить волшебство сверканий природы. Природы, далёкой от жизни людей, где и сами людские фигуры тоже делаются волшебными и неблизкими нам. Нет теплоты близости в дальнем сиянии, но много заманчивости, много новых путей, того, что тоже нам нужно. Этой заманчивости полна и 'Жемчужина'. Более чем когда-либо [в] ней подошёл Врубель к природе в тончайшей передаче её и всё-таки не удалился от своего обычного волшебства. Третий раз повторяю это слово, в нём есть какая-то характерность для Врубеля; в нём есть разгадка того странного, чем вещи Врубеля со временем нравятся всё сильнее. В эпическом покое уютной работы, в восхищении перед натурой слышно слово Врубеля: 'Довольно манерного, довольно поверхностной краски. Пора же глубже зарыться в интимнейшую песню тонов'. Пора же делать всё, что хочется, вне оков наших свободных учений.

'Если хотя одну часть вещи сделать с натуры, это должно освежить всю работу, поднять её уровень, приблизить к гармонии природы'. В таком слове звучит коренное умение пользоваться натурой. Врубель красиво говорит о природе; полутон берёзовой рощи с рефлексами белых стволов; пена кружев и шёлка женских уборов; фейерверк бабочек; мерцанье аквариума; характер паутины кружев, про всё это нужно послушать Врубеля художникам. Он бы мог подвинуть нашу молодёжь, ибо часто мы перестаём выхватывать красивое, отрезать его от ненужного. Врубель мог бы поучить, как надо искать вещь; как можно портить работу свою, чтобы затем поднять её на высоту, ещё большую. В работах Врубеля, в подъёмах и паденьях есть нерв высокого порядка, далёкий от самодовольного мастерства или от беспутных хватаний за что попало, хотя бы и за чужое. Не поражающее, а завлекающее есть в работах Врубеля - верный признак их жизнеспособности на долгое время.

Подобно очень немногим, шедшим только своею дорогою, в вещах Врубеля есть особый путь, подсказанный только природой. Эта большая дорога полна спусков и всходов. Врубель идёт ею. Нам нужны такие художники.

Будем беречь Врубеля.

Весы 1905. Февраль. ?2. С. 27-30.
_______________________________


ВРУБЕЛЬ

- Врубель может выздороветь, - сказал мне месяц тому назад один из друзей.
Не поверил я этой радости, но всё же ликующее 'а вдруг...' шевельнулось внутри.

Теперь говорят:
'Врубель умер', и этой печали верится ещё меньше. Не верится, пока не пойду и не увижу.

За всё время болезни Врубеля я не мог найти в себе мужества пойти к нему в лечебницу, навестить его. Пока не увидишь, пока сам не убедишься, до тех пор думаешь о несчастье легче, и всё время живёт какая-то надежда. Какая-то вера во что-то особенное.

Вся жизнь Врубеля была какая-то особенная. Не жизнь священного очага, а жизнь беспредельного путника. Он появлялся среди нас неожиданно; так же неожиданно уходил. Причины его странствий часто были малопонятны.
Какие-то неслышные другим голоса звали его... Незадолго до последней болезни, сидя у меня за мирным чаем, Врубель вдруг насторожился:
- Слышите, поёт?
 
  
 

М. Врубель. Сидящий Демон.

Мы переглянулись. Никакого пения не было.
- Поёт. Из 'Демона' поёт, - настаивал Врубель и заспешил уходить. Неслышные нам песни ему слышались.

Праздник искусства, сверкающий в картинах Врубеля, горел и в нём, и на всём, к чему он прикасался.

Врубель, не знавший середины, был страшен для мудрецов серединной культуры. Долго в холодном хоре убивавших искусство почти одиноко звучал голос Врубеля.

Приятно было видеть, как 'жрецы середины' негодовали перед лучшими созданиями Врубеля. Бесконечный напор нашей волны безразличия выносил Врубель.

Можно смело утверждать, что судьба Врубеля - высокая судьба проникновенников старой Италии или судьба Маре, непонятого современниками, но бережно на радость будущего сохранённого в укромном Шлейгейме.

У нас так мало художников со свободной душой, полной своих песен. Но не дали Врубелю сделать что-либо цельное; такую храмину, где бы он был единым создателем. Как чудесно это было бы! Больно видеть всё прекрасное, сделанное Врубелем в Киеве; больно подумать, что Сведомский и Котарбинский и те имели шире место для размаха.

Всегда мы стараемся возможно грубее обойтись со всеми, кто мог бы двинуться вперёд. И на одну поднятую голову опускаются тысячи тяжёлых рук, ранее как будто дружелюбных. Только Третьяков первое время поддержал Сурикова. Мало поняли Левитана. Мы загнали Малявина в тишину деревни. Мы стараемся опорочить всё лучшее, сделанное Головиным и Коровиным. Мы не любим Трубецкого. Не желаем знать Сомо┐ва. Не понимаем Мусатова. Ужасно и бесконечно! Указания Запада нам нипочём. Врубелю мы не дали размахнуться. Музей Академии не знает его. Появление его отличного демона в Третьяковской галерее волновало и сердило толпу.
Полная история русского искусства должна отразиться в Русском музее, но Врубеля музей всё-таки видеть не хотел. Только заботою кн. Тенишевой, украсившей свой отдел музея 'Царевною-Лебедью', музей не остался вовсе чуждым Врубелю. Странно. Мы во многом трусливы, но в искусстве особенно вспыхивает тайная ненависть. Становятся бойцами великие трусы; даже будущего не страшатся. Поражает наша неслыханная дерзость, не знающая даже суда истории. Бедные мы!

Легко запоминаются многие хорошие картины. Многое отзывается определённо сознательно. Наглядевшись вдоволь, через время опять хочется вернуться к хорошему знакомому и долго покойно сидеть с ним, и опять не страшит промежуток разлуки.

Но иначе бывает перед вещами Врубеля. Они слишком полны. Уходя от них, всегда хочется вернуться. Чувствуется всем существом, сколько ещё не досмотрено, сколько нового ещё можно найти. Хочется жить с ними. Хочется видеть их и утром, и вечером, и в разных освещениях. И всё будет новое.
 
  
 

М. Врубель. Царевна-Лебедь.

Сами прелести случайностей жизни бездонно напитали вещи Врубеля, прелести случайные, великие лишь смыслом красоты. Какая-то необъятная сказка есть в них; и в 'Царевне-Лебеди', и в 'Восточной сказке', полной искр, ковров и огня, и в 'Пане' с этими поразительными глазами, и в демонах, и во всей массе удивительно неожиданных мотивов.
 
  
 

М. Врубель. Пан.

Таинственный голубой цветок живёт в этом чистом торжестве искусства. И достойно можем завидовать Врубелю. В такой зависти тоже не будет ничего нечистого. Так думаю. Так спешу написать.

Среди быстрых приливов нашего безверия и веры, среди кратчайших симпатий и отречений, среди поражающего колебания, на спокойной улице за скромным столом недели и месяцы облюбовывал Врубель любимые мотивы. В этой тихой работе искал он убедительное слово выразить волшебство сверканий природы, - природы, далёкой от жизни людей, где и сами людские фигуры тоже делаются волшебными и неблизкими нам. Нет теплоты близости в дальнем сиянии, но много заманчивости, много новых путей, того, что так нам нужно. Этой заманчивости полны картины Врубеля. Более, чем множайшие, подошёл Врубель к природе в тончайшей передаче её и всё-таки никогда не удалился от своего таинственного волшебства. Повторяю это слово, в нём есть какая-то характерность для Врубеля; в нём есть разгадка того странного, чем вещи Врубеля со временем нравятся всё сильнее. В эпическом покое уютной работы, в восхищении перед натурой слышно слово Врубеля: 'довольно манерного, довольно поверхностной краски. Пора же глубже зарыться в интимнейшую песню тонов'. Пора же делать всё, что хочется, вне оков наших свободных учений.

'Если хотя одну часть вещи сделать с натуры, это должно освежить всю работу, поднять её уровень, приблизить к гармонии природы'. В таком слове Врубеля звучит коренное умение пользоваться натурой. Врубель красиво говорил о природе; полутон берёзовой рощи с рефлексами белых стволов; пена кружев и шёлка женских уборов; фейерверк бабочек; мерцанье аквариума; характер паутины кружев, про всё это нужно было послушать Врубеля художникам. Он бы мог подвинуть нашу молодёжь, ибо часто мы перестаём выхватывать красивое, отрезать его от ненужного. Врубель мог бы поучить, как надо искать вещь; как можно портить работу свою, чтобы затем поднять её на высоту ещё большую. В работах Врубеля, в подъёмах и паденьях есть нерв высокого порядка, далёкий от самодовольного мастерства или от беспутных хватаний за что попало, хотя бы и за чужое.
Не поражающее, а завлекающее есть в работах Врубеля - верный признак их жизнеспособности на долгое время.

Подобно очень немногим, шедшим только своею дорогою, в вещах Врубеля есть особый путь, подсказанный только природой. Эта большая дорога полна спусков и всходов. Врубель шёл ею.

Умный старик говорил мне:
- Спешите внести в мир новые красивые создания. Помните крепко, что вы сами не нужны; нужны только ваши вещи. Если не можете творить, то хоть род свой продолжайте, дайте тем возможность возникновения новых идей, новых произведений. Нужно изучение высшего творчества, которое в ваших вещах, хотя бы и очень малых, проходит в жизнь. А сами вы не нужны никуда.

Врубель сгорел для творчества. Ради прекрасных произведений принёс он великую смертную жертву.
Память о Врубеле будет расти. Его творчество в будущем оценят гораздо лучше, гораздо глубже, нежели сейчас. Будущие люди поймут настоящие размеры его таланта. Будет всегда свежа о нём память. И там, где нам ничего не известно, вознесётся по заслугам дух Врубеля, и ради его великой жертвы искусству будут ему легки, будут ему светлы его новые пути.

Биржевые ведомости. 1910. 3/16 апреля. Вечерний выпуск. ? 11646. Суббота. С. 3.
__________________________________________________________