Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

ГЕОРГИЙ ГРЕБЕНЩИКОВ
 
 
  
 


СОДЕРЖАНИЕ

ПИСЬМО Г.Д. Гребещикова к Рерихам Н.К. и Е.И. (21-24 октября. Париж)
ПИСЬМО Г. Гребенщикова к Рерих Е.И. (23 ноября 1923 г. Париж)
ПИСЬМО Г.Д. Гребенщикова к Рерихам Н.К. и Е.И. (22 апреля 1924 г.)
ПИСЬМО Г. Д. Гребенщикова к Рерихам Н.К. и Е.И. (25-29 апреля 1924 г.)
ПИСЬМО Г.Д. Гребенщикова к Рерихам Н.К. и Е.И. (6 мая 1924 г. Нью-Йорк)
ПИСЬМО Г.Д. Гребенщикова к Рерихам Н.К. и Е.И. (26 мая 1924 г. Нью-Йорк)
Г. Гребенщиков "Гонец достигающий" (1924 г.)
Приветственное письмо Г. Гребенщикова Н.к. Рериху (15.10.1929 г.)
Н.К. Рерих. Отрывок из письма в Америку от 18.02.44 г.


*****************************************************************************


21- 24 октября 1923 г. Париж,
Письмо Г.Д. Гребенщикова к Н.К. и Е.И. Рерихам.

Дорогой Николай Константинович!
Пишу Вам обоим, Вам и дорогой Елене Ивановне, ибо создалась потребность быть услышанным Вами обоими.
Итак: душа зазвучала по-новому, и путь в Грядущее озарён Нечаянною Радостью. И всё это пришло через Вас, столь гармонично и прекрасно светящихся Красотою.

Не скажу всего, что чувствую, но знаю, что прежде слов моих мною владеет жажда действия. И формы его сами просятся, стучатся в мозг и сердце. Чтобы не быть болтливым и чтобы не казаться ненужно-восторженным, скажу кратко: сладостно последовать за Вашим светильником, и ещё сладостнее заплатить за право следовать за Вами ценою каких угодно оскорблений. Впрочем - не думаю об этом, ибо тьма бежит от света и свет всегда побеждает.

Вижу Ваши действия по отношению к нам, и пример их зажигает свет в моей кузнице. Пока что только раздувается горно, но аппетит работы и стук молота вот-вот наступит. Знаю, что и искры полетят от раскалённого железа, и, может быть, в приправу к музыке на наковальне азартно вырвутся суровые и крепкие слова.

Первая моя присяга перед Вами в том, что приступаю к действию - строжайший взгляд в себя и внешняя военная подтянутость. Смирно! Равнение прямо! Шагом - марш! И где-то далеко, но властно уже звучит вдохновляющий походный марш. В душе он отдаётся верою в Верховного Вождя и в моих ближайших Командиров, и полна предчувствием Победы жажда умереть под знаменем Грядущей Красоты.
Звучит, звучит... Но беру в руки свой порыв, смыкаю губы и прячу ликование под строгим взглядом жадного внимания.
Времени у нас осталось мало и, не теряя его, хочу кратко изложить тезисы моих американских лекций.

24 октября. Среда, утро. Письмо осталось незаконченным, так как сломалась моя машинка. Пишу под впечатлением вчерашнего вечера, проведённого у Вас. Поистине, растёт Радость, излучающаяся из Вас!

Вчера, получивши от Вас помощь в виде трёх тысяч франков, оказанную Вами с покоряющею простотой и лёгкостью, без всяких с моей стороны намёков, я ночью попытался поискать в своей душе ответов на вопрос: а нет ли чего-либо стыдного в том, что я так просто и легко взял деньги? Нет, в ответ мой дух сказал мне, что такой вопрос можно отнести к кокетству, и так как в душе нет дурных намерений, то и помощь эту принять радостно и нужно, как ключ от первых дверей к прекрасной, засиявшей радугою, цели. Но всё же решил Вам сообщить о светотенях первого движения ещё неопытной души.

Деньги положу как неприкосновенный капитал на билеты в Америку и тотчас после первого ноября начну старательно учиться языку. Не говорю Вам спасибо, так как это слово слишком неуместно. Но говорю Вам: да, учитель! Приемлю повеление твоё и начинаю радостный мой путь к искусству познавать Пути Господни. Да совершится порученное. Прилагаю программу моих лекций, весьма несовершенную, но продиктованную чистыми порывами служить действенно Единому Благу.

С Вами накрепко и навсегда, Георгий Гребенщиков

"Дельфис" ?25 (1/2001)
________________________


23 ноября 1923 г. Париж
Письмо Г. Гребенщикова к Рерих Е.И.

Дорогая Елена Ивановна!
Вчера вечером я заметил какую-то лёгкую тень на прекрасном лице Вашем. Потом Ваши вопросы о моих сомнениях разъяснили мне причину Вашей озабоченности. Кроме тех слов, что были сказаны мною вчера, хочу Вам написать, чтобы были словам моим точные обозначения. Впрочем, ещё не пришли те слова и образы, которыми я хотел бы Вам сказать о моих чувствах к Вам и Николаю Константиновичу. Кроме того, мешает Ваша огромная доброта к нам Вы уже физически столь щедро осыпали нас знаками внимания, что делается неудобно говорить Вам в лицо красивые фразы. Позвольте же, лелея думы о Вас втайне и приберегая радость любви к Вам для того, чтобы без Вас жить ею, позвольте же в словах суровых повторить Вам то, что мною сказано вчера. Да, я не буду уверять Вас в моей верности к Вашему свету, потому что буду пользоваться этой верностью, как благом, и потому, что Служение Учителю есть такая величайшая для нас радость, что это перестаёт быть долгом и не нуждается в клятвах или уверениях. Дела будущих дней моих будут знаками подтверждения слов моих. И, да!
Повторяю: верю в благость Вашего пути и почту за счастье умереть на кремнистых тропинках к Обители Его и к путям во Храм Мира всего мира. Вы видите отсюда, что в лице хана Вы имеете не только верного ученика и друга, но и истинного брата, чующего Вашу малейшую заботу и жаждущего снять тень сомнения со взора Вашего. Возрадуйтесь же, что у Вас был случай направить хана на истинную дорогу, которую он так ревностно искал многие годы, и с полной верой в его Такт и поступки продолжайте светлый путь Ваш к вершинам Новых Откровений. Положитесь на моё чутьё, и совесть моя да будет Вам порукою, что доверенное мне не расплескаю в сутолоке европейского базара.

Буду изредка писать Вам о своих делах и продвижениях, но о сомнениях теперь не может быть никаких дум. Под лучами света Вашего бегут все тени. И да просветится незабываемо-прекрасное лицо Ваше, наш Светлый, дивный Друг!

Неизреченна радость моя, что Вы идёте рядом с величайшим из человеков нашего времени, светлым другом и учителем моим. Имя Ваше вырастает в сердце и в душе моей, как новый луч, как новое доказательство Чуда Божьего. Не могу, не хочу словами выражать невыразимое. Боюсь слов обыкновенных, а необыкновенные придут в тиши одиноких раздумий над образами моих скромных трудов.

Но Слава Вам, прекрасные, гармонически слитые в единое священное созвучие, неповторяемые, питающие гордое сознание моё Вашей дружбою, Друзья мои. Не могу оторваться от письма - так упоительно писать Вам

Георгий Гребенщиков

"Дельфис" ?25 (1/2001)
______________________


22 апреля 1924 г.
ПИСЬМО Г.Д. Гребенщикова к Н.К. И Е.И. Рерихам.

Пароход 'Левиафан'.
22 апреля 1924, 10 час. Вечера

Милые, чудные, светлые Учители!
Вашей светлой волею мы, двое, двинулись в океан - к берегам Америки.
Почти неописуемо чувство, с которым без 15 минут в 7 часов мы отчалили от берегов Европы на небольшом пароходе, чтобы в открытом море подняться на предназначенный корабль - чудо современных человеческих усилий и достижений.

Закатилось солнце в розовых облаках, и веером вниз спускались стреловидные лучи, и звонили многие колокола на шербургских храмах. Но море было без единой морщинки, и открывалась впереди беспредельность в молочной дымке - океан!!

Бедные, бедные Завадские! Чего они лишились, не сумев войти в открытые им двери. Ведь они истратили почти 800 долларов, должны ехать в 3-м классе, не имеют хорошей обуви и умирающую старуху оставляют без средств (только на 2 недели оставят, благодаря вечеру). Что они будут делать в Америке без помощи, и до каких же пределов рассчитывают на помощь?

А нам даже неловко - до такой степени всё чудесно и внезапно красиво! И всё время с нами Вы двое и четверо! И ещё семеро, и ещё трое! Какие нити, какая сила! Крылья, крылья растут!

А ведь вчера ещё в Париже прочли во всех газетах, что 'Левиафан' горит, что 3 часа горел, огромные убытки. Была паника, многие не поехали. Но мы решили не отступать, и оказалось, что правда, пожар был, но лишь в двух курильных комнатах первого класса и даже незаметно, где это. Такой это удивительный гигант-красавец!

И вот уже два часа, как мы на корабле. Уже роскошный наш багаж в кабине, и кабина - 4 места - для двоих нас, II класс - лучше 1-го на Волге. Обедали, как никогда ещё в жизни, под чудный струнный оркестр негритосов: такие славные, смуглые, узкоглазые, родные лица!

Завадские едут через 4 дня на 'Аквитании'. Старушка их явно долго не протянет и умрёт без них, на руках девочки. Мария Алексеевна всю эту историю истолкует по-своему, девочка останется одна, без средств, они в Америке будут терпеть моральные и материальные лишения, и я предвижу - тяжёлую драму. Помочь им надо, но нужна и рука-опека! Очень строгая.

Сейчас в зал, где я пишу за чудным столом, пришёл другой, французский, оркестр и снова поднимает мои крылья, и я чую веяние Ваших лучей и стрелы Ваших мыслей, и желания головокружительно ласкают меня. К музыке я слаб, грешен.
Но знаю - пройдёт короткий праздник и начнутся трудовые будни, но светлые и радостные, рядом с новыми друзьями и братьями, и ничем-то нас теперь нельзя напугать, всё красиво и радостно. Только удалось бы выдержать в смысле здоровья, а всё остальное - только полёт, охватывающий невыразимо красочные горизонты, и мы чувствуем, что будут праздники ещё более чудные и светлые! Ведь предстоит видеть Храм-Музей с Вашими бессмертными творениями! Боже, Боже! Ты так воочию и близко существуешь! И существуют Пророки Твои! Благословите же, благословенные!

В молитве за Вас и с Вами вовеки,
Тарухан

Публикуется по изданию: "Дельфис" ?25 (1/2001)
___________________________________________


25 апреля 1924 г.
ПИСЬМО Г.Д. Гребенщикова к Рерихам Н.К. и Е.И.

25 апреля 1924, 10 час. Вечера
Чувствуемые всегда и ведущие!
Исполнилось трое суток, как мы на корабле. Уже, после первого утомительного покоя, два дня бушевал шторм, и мы оба с Татьяной свалились (я с позором, а она без позора), и уже встали, снова выправились, и уже прошли пучину - уже перевалили половину океана - и ни на минуту не забыли, куда мы едем, под чьей хранящею рукой и для каких целей. И потому не было ни тени сомнения и нет, в том, что мы у цели будем. Были, впрочем, мы и готовы к перевоплощению и, точно сговорившись, думали покорно отдать тела волнам, а души Вам. Но приутихла буря, и только дрожь корабля напоминает о ней, и снова всё живёт и движется на нём, танцует и поёт, ест и курит, и болтает. И может быть, только мы двое несём в сердцах благую весть и чистые помыслы в страну с орлом величавым в круге под 13-ю звёздами.

Говорил ли я Вам, что это число для меня всегда было счастливым, и я люблю его? И вдруг вчера сосчитал на знаке звёзды - тринадцать!
Всё ещё не верится, что мы уже перевалили половину пути в Америку. Давно ли мечтали, грезили, трудились со сборами, изнемогали - и вот едем. Знаем, что впереди трудов много, но всё самое тяжёлое всё же позади. Уже одно то, что на берегу нас ждут родные и любимые люди, ждут, считают дни, а мы считаем часы - какая красота, какая присяга очищения во имя Его, Благословенного и Ведущего ко Благу! И складываются практические думы, как ступени восхождения к ним и с ними к общей созидательной работе. Но попутно складываются и будни, день за днём, чёрная работа, чтобы независимо достигать и одолевать. Так, может быть, успеем устроить вечер с артистами МХТ (Московского Художественного театра) или мою лекцию о Сибири для русских, если на общем совещании братьев это будет одобрено. А главное - будем торговать книгами и всячески трудиться.

29-го, утром. Сказка продолжалась вчера до 7 часов вечера, когда уже с пропусками в кармане, мы, стоя на борту, в одну секунду (одну из секунд) одновременно встретили орлиный взгляд Логвана. Всё было вовремя и чудесно. Чудом оказался пропускающий чиновник - бывший русский литовец, и Каталог Рерих-музеума оказался лучше контрактов, виз и паспортов. Я опишу это в Летописи подробно, как опишу каждую значительную минуту, как и всех братьев и сестёр по очереди и в образах.
Пока захвачен одной мыслью: дождаться 2-х часов сегодня, когда должны увидеть Музей и Школу и говорить об 'Алатасе'.

Пока бросаю это письмо в почтовый ящик с чувством таким, что это письмо ещё не весть о прибытии, а весть о прибытии будет иная, новая, написанная иными словами. Радостно, радостно!
Как я ни спокоен, как ни владею собою - я весь в трепете от волнения и
радости и соприкосновения с Вами через них.

Г. Гребенщиков

Публикуется по изданию: "Дельфис" ?25 (1/2001)
____________________________________________



6 мая 1924 г. Нью-Йорк
ПИСЬМО Г.Д. Гребенщикова к Рерихам Н.К. и Е.И.


6 мая 1924
Господи, благослови! Благослови, Учитель! Учители Благословенные, благословите! Не прошло и пяти секунд, как, получивши новые бланки со знаком [издательства 'Алатас'], я начал Вам писать это письмо - радость, что мы теперь и внешне, и официально вступаем на путь работы 'Алатаса'. Благоговейно направляю к Вам первую мысль на этом первом листе с великим и многозначащим знаком - мысль о благословении Вашем и о благословении Божием - к делу во славу Грядущего!

И первое, что по делу мыслится, - издать книгу 'Лампада Путника' со статьями 'Пути благословения' и особенно 'Струны земли' - не могу не повторить о радости читать эти великие глаголы! Читать и перечитывать, и думать о том, что, может быть, великий дух Соломона и Христа, Будды и Сергия Радонежского говорят устами автора этих глаголов. Так думалось при чтении статьи.

Знак этот заказан именно с оригинала, написанного рукою Николая Константиновича на голубом клочке бумаги. Мы считаем, что именно подлинный рисунок, а не перерисовка, может быть, и более тщательная, должен быть у нас на бумаге. Почти каждый день нахожу минуты писать Летопись, пока что робкое описание первых впечатлений. Потом буду учиться кратко, заносить наиболее важные факты, хотя и знаю, что трудно отличить важное в малом и великом.

Всё чаще думаю обо всех Вас, представляя, как Вы ходите, смотрите из окон на горы, улыбаетесь обезьянам и зверям, разговариваете, пишите нам письма и читаете от нас. И знаю, что сейчас, в 3 часа дня - у Вас 4 часа ночи, и Вы видите, быть может, какой-то вещий сон о будущих деяниях 'Алатаса'. Ведь первые слабые лучики - книги его более сотни уже разошлись по земле. Потихоньку будут они идти в мир, и особенно засияет 'Алатас', когда 'Лампада Путника' звёздным жемчугом затеплится в земных путях. Как бы я хотел, чтобы 'Алатас' рождающийся приснился Вам именно сейчас. Ведь сейчас Вы спите самым крепким, предутренним сном, хотя мне не верится, что Вы можете вообще спать. Дух Ваш всегда бодрствует и парит где-то над белыми вершинами Гималаев. Как сам я чувствую всю дивную силу благословенного Алтая... Одно есть преимущество у Алтая - он весь новый и чистый. Земля эта непочатая, хотя и отоптанная хищническими налётами. Боюсь, что при встрече Алтай покажется Вам маленьким.

Вы от 2 апреля пишете, что [не получили тома] 'Былины' - мы послали Вам его 19 марта - первые экземпляры: 1 люкс и 1 обыкновенный, и все ждём суда Вашего о внешнем виде и внутреннем содержании.

Не знаю, хорошо ли Вы помните расположение комнат в Институте Со-единённых Искусств, но мне хочется Вам описать комнату ? 5 - 'Алатаса'. Это в 3 этаже, направо с лестницы, с большим окном на реку. Чудный вид, никогда не жданный мною, много неба, облака, зелень внизу и набережная бес-шумная, пароходы, за рекою новый Джерсей. В комнате у нас всегда запах свежего дерева, в углу стоит деловой красивый железный шкафчик для бумаг, у меня огромный стол, лампа, на стенах старинные чудные картины. А гардероб - превращён в книжный склад, в котором все эти дни шуршит бумагами, как мышь, Татьяна. Она почти целые дни здесь же, хотя и не имеет на то особых 'прав', но то и дело повторяет: 'Это наш Дом', 'У нас хорошо в Алатасе'.

Весть о том, что ей дано имя, очень взволновала её. Я же свидетельствую, что её усердие к служению самое чистое, бескорыстное, полное трудолюбия и светлой любви. Только не успевает всё переписывать вовремя. Потому Летопись (10 страниц) немножко запаздывает отсылкою Вам. Мне радостно сообщить Вам, что, видимо, всем наша Татьяна здесь понравилась, и все здесь называют её 'светленькая наша Танечка'. Только Логван называет её по-своему: 'Татьянская', но и он, и Порума затвердили уже 'Тать(х)ана!' (Тать-хана).

Чудесно-весело, всё было бы прекрасно, если бы наши милые Василий и Мария Алексеевна [Завадские] не усложняли атмосферу своим непростым, каким-то своеобразно-сепаратным подходом к Делу. Пишу об этом целые страницы в Летописи и не знаю- то слать ли Вам. Больно нехорошая это моя задача... Выходит, что мы хороши, а они плохи. Впрочем - Вы беспристрастно решите, не щадя и нас, кто, может быть, не умеет понять Морея.
Хотел написать несколько строк - показать Знак 'Алатаса', а написал длиннейшее письмо. Простите - всё никак не научусь писать так, чтобы словам было тесно, а мыслям свободно. Как дивно пишет автор 'Струн Земли'! Как дивно! Поистине, Сам Господь водит рукою его. Как и в картинах его - всюду Бог, так и в каждом слове - Бог и Божье благословение. На том и склоняю перед Вами голову мою.
Тарухан

А звуки музыки всегда несутся из разных концов дома. Сейчас забежал к нам Морей. Вид его посветлевший. После моего вчерашнего разговора с ним, а главное, после начала 'Струн Земли', которые я ему отнёс вчера же, - он явно посветлел. Надолго ли только?..

Публикуется по изданию: "Дельфис" ?25 (1/2001)
__________________________________________


26 мая 1924 г. Нью-Йорк
Письмо Г.Д. Гребенщикова к Н.К. И Е.И. Рерихам.

Дивные и великие Учители!
Не могу иначе называть Вас, хотя мне не советовали давать повод Вашим цензорам - для разных размышлений. Если я с самого начала назвал Вас так, то теперь, поистине, Вы, Двое - наши Учители и духовные вожди. Но огорчитесь Вы, я знаю, моими подробностями в Летописи. Иначе не могу по совести. Всё дам прочесть в своё время и братьям, но пишу всё так, как думаю и считаю нужным. Ведь поступки человека - честнейшие его свидетели. Судите по всей строгости, но повторяю ещё раз: лишь только почувствую, что должен работать в постройке хотя бы и великого храма, но какой-то одной нации, хотя бы и избранной - или мнящей себя избранной, - я не смогу идти... Тогда уж лучше сектантство, узкое и грешное, но своё, родное.

Как видите - яркий праздник первых дней сменился будничною прозой шероховатых разговоров, отнюдь, однако, не обидных кому-либо. И нет твёрдой уверенности, что нам верят и что приблизят нас. Но есть недомолвки, есть усмешки, есть боязнь, мне совсем мало понятные. Но хочется стучаться, и достучусь, если в Храме горит настоящий вечный жертвенный огонь Единому для всех, но не для избранных.

Нужно ли мне доказывать ещё мою устремлённость к Духу Вашему? Если нужно - укажите - как? Если мои мысли и слова - дурные поступки - накажите меня, наложите епитимию. Трудимся мы оба, как умеем, ничего лично для себя не ждём, идём открыто, бесстрашно, просто, но не всегда с надеждою, что всё понятно и правильно толкуется нашими братьями и сёстрами. И никакой это не суд, ни Боже Спаси - какое-либо личное чувство. Только - чутьё духа, конечно, весьма неискушённого и несовершенного.
Впрочем, это максимум всех моих сомнений - просто от усердия чего-либо не замолчать - пишу всё, может быть, излишнее. Одно, несомненно: у нас обоих всё теплее и теплее, кровнее любовь ко всем, и Логван - за эти дни как-то особенно был дорог мне, и только несовершенный мой язык мешает лучше и яснее изъясниться. Но сближение растёт, и радость вновь запылает Праздником. И какое счастье знать и ждать мудрых слов и указаний с Гималаев.На том и кланяемся Вам, родные и чудные наши учители! И духом с Вами неизменно Ваши

Тарухан и Нару

Публикуется по изданию: "Дельфис" ?25 (1/2001)
__________________________________________



Георгий Гребенщиков

ГОНЕЦ ДОСТИГАЮЩИЙ
Вот человек, дни и годы жизни которого мне представляются как отборный жемчуг. Потому и хочется говорить о нём не просто как о художнике, не просто как о счастливейшем из наших русских современников, но как о мудреце, жизнь, труд и достижения которого волнуют и зовут к подвигу во имя той же красоты, которой он подвижнически служит.

Кто-то мне ещё недавно сказал:
- Но ведь Рерих мистик?..

Какое пыльное, паучье слово... Никогда я не чувствовал такой невыразительности, такой омертвлённости слова, как это шелестящее 'мистик'. И жаль людей, чьи мысли и слова так мертвят значение сказанного. И тем более хочется сказать о встречах с Рерихом и о его деяниях.

О прошлом творчестве Рериха писалось много, и мне не нужно повторять чужих восторгов. От своих же воздержусь, чтобы не сделать дешёвым драгоценное. Тем более, что лучше, чем сказал о нём Л. Андреев, едва ли можно сказать. Андреев говорит: 'Гениальная фантазия Рериха достигает тех пределов, за которыми она становится уже ясновидением. В его творениях колыбель мудрости и священных слов о Боге и Человеке'. И в заключение Л. Андреев творчество Рериха называет его державой.

Действительно, при всей улыбчивой мягкости, при всей лучистой чистоте деяния и характера этот человек полон несокрушимой, именно державной властности. Но его властность обаятельна. Он не только никогда и никому не скажет резкого слова, но и вообще никому и никогда не навязывает своих мыслей, но мыслям его хочется следовать. Скажу более: около него радостно работать, ему следует повиноваться, за ним радостно пойти, как за подлинным пророком нашего времени.

- Как-то недавно в дружеском кругу Н. К. рас┐сказывал о своём учителе Куинджи. Куинджи работал по шестнадцать часов в сутки непрерывно и всем тем ученикам, которые говорили ему о неудаче, повторял: 'Неудачу делаете сами. Неудача не может быть!'. И мы знаем, как пастушонок Куинджи стал великим мастером.

В вышедшей в Америке книге Нины Селивановой о Рерихе мы читаем о трудах и жизни самого Рериха и, глядя теперь на его полную юношеских соков трудовую жизнь, должны сказать, что у этого ученика Куинджи действительно неудач не может быть.

Немудрено, что после ухода из России без гроша, когда из Лондона в Америку удалось приехать лишь на случайно полученные за одну из лучших картин деньги, Рерих с головокружительной быстротой покорил Америку.

После двадцати восьми выставок по Америке он не почил на лаврах и вместе с американцами-друзьями утвердил два очень значительных культурных дела: Институт Соединенных Искусств и центр интернационального искусства 'Корона Мунди', которые вскоре после скромного помещения из четырёх комнат получили целых три прекрасных дома в лучшей части города на берегу Гудзона. И как только эти дела окрепли и возможности их начали расти, как многие были поражены известием о многолетнем путешествии Рериха на Восток, что не обошлось без пересудов и всяких фантастических версий со стороны, главным образом, соотечественников. Многие даже усомнились в дальнейшем положении дел Рериха в Америке. Но, забегая вперёд, можно сказать, что эти начинания очевидны во времени, ибо они всё продолжают развиваться и расти и к ним присоединяются новые дела. Так уже в отсутствие Н. К. Рериха 24 марта 1924 года был открыт музей его имени, в который вошло 315 картин и под который отведено два этажа в одном из домов. А 7 мая было образовано книгоиздательство 'Алатас', начатое в начале года с друзьями из Сибири в Париже (слово 'алатас' - сибирское и значит 'белый камень'). А сейчас, как слышно, учреждаются ещё некоторые новые дела, ещё более расширяя и закрепляя круг прежних предприятий. Неожиданный кратковременный приезд Рериха из Индии сопряжен именно с этими новыми большими делами, о которых подробно го┐ворить пока не время. 'Всё во времени', - как сказал мне Н. К.

И вот мы сидим сейчас в помещении 'Алатаса', куда Н. К. пришёл, чтобы быстро и легко разрешить трудовые вопросы в плане будущих изданий. По стенам висят оригиналы голландской школы XVI и XVII века, и тут же равноправным членом вошла русская северная деревянная церквушка Верещагина. 'Эти гонцы русского искусства широко разлетелись по всему миру', - говорит Н. К. между прочим, показывая на картину и обозревая светлую большую комнату с чудесным видом на Гудзон.

Воспользовавшись перерывом, я попросил Н. К. поделиться со мной его впечатлениями от поездки в Индию специально для читателей 'Сегодня'. И вот записываю подлинные выражения Рериха: 'В самых неожиданных гаванях, - продолжал Н. К., - в самых нежданных шатрах вас догоняет неожиданный и трогающий оклик: 'Русский карош! Карош русский!' Лишь бы только найти общий язык, ибо меч завоевателя пора уже сдать в архив-музей. И там, где показывается хотя бы кончик этого меча, там все душевные нити сами собой об-рываются, и перед вами опять непроницаемая жёлтая маска. Уезжал я оптимистом. Вы знаете, что этот оптимизм будущего ничто изменить во мне не может. Возвращаюсь ещё более оптимистом, ибо строительные материалы для строения Блага неисчисляемы. А новые пути поистине прекрасны. И если вы качаетесь на тонких бамбуковых мостах над бездной или держите равновесие на остром леднике, то окружающее вас и зовущее вас настолько реально прекрасно, что всякий мост можно перейти. Когда ночью в палатке лама ведёт рассказ о всех тех реальностях, которые по сущему недоразумению не поняты на так называемом Западе, то вы чувствуете, что прерывать этот рассказ нельзя, ибо он имеет великое начало и построен для великого Грядущего.
Когда вы окружены Берендеями и Снегурочкой, ибо я нашёл в жизни все костюмы моих прошлых постановок, то вы чувствуете, что поистине где-то театр сошёл со сцены в жизнь и эта жизнь полна значения. Только сумейте понять язык. Это различие языков внешнего и внутреннего является такой непоправимой гранью. Но если вам посчастливится переступить эту грань, тогда вы не только ещё один раз вспомните о том, что я сейчас говорю'.

'И опять еду туда, - заключил Н. К., - ибо с разных сторон нужно подходить к этой необъятной красоте, и, открывая одни врата, вы чувствуете неизбежную необходимость открыть следующие, хотя бы через все ледники. И как всюду, язык красоты и искусства является сейчас единым мостом единения и понимания'.

Как бы для иллюстрации своих слов Н. К. повёл меня в третий этаж музея его имени, где он как раз сам руководил размещением новых, только что прибывших с ним из Индии картин.

Этот этаж будет носить имя супруги художника Елены Рерих, оставшейся в Индии, и состоит из четырёх серий: 'Его страна', 'Зарождение тайн', 'Сиккимский и Тибетский путь' и 'Гималаи'.

Не знаю, сумею ли я передать здесь то молитвенное чувство сына горной страны, лишённого своей родины, но обретшего её вот именно в этих непередаваемых красотах, занесённых с Гималаев в Нью-Йорк редчайшим и счастливейшим деятелем искусства... Это подлинная сказка - феерия, горная краса, где живёт сам Бог, вершины, до которых, кроме лучей солнца, никто не достигал, склоны и ущелья и чудесные пути, по которым ходит только чистота и святость. Это нескончаемая симфония красок, от скрипичной еле слышной ноты в облаке до ошеломляющего оркестрового грома неприступных скал. И, как венец всего творения Рериха, во всём слышна песня святости, молитвенного благоговения и радости неизъяснимой... Нет, не возьмусь пока описывать этих картин. Приведу лишь их названия по сериям.

В серии 'Его страна': 'Помни', 'Гонец Достигающий' (с таким названием художник готовит книгу и этим же названием я озаглавил мой очерк), 'Книга мудрости', 'Указующая путь', 'Жемчуг исканий', 'Ниже недр', 'Превыше гор', 'Жар-цвет', 'Сокровище мира', 'Сожжение тьмы', 'Звезда Матери Ми-ра', 'Белый и Горный'. В серии 'Зарождение тайн': 'Матерь Мира', 'Знаки Христа', 'Зарождение тайн', 'Лаотзе', 'Падма Сабгава', 'Цанк-ка-па'.

В сиккимской, тибетской и гималайской сериях картины посвящены впечатлениям от буддийских монастырей, свящ`нным субурганам, горам, овеянным легендой, и профилям частей Гималайского хребта.

Смотря лишь на одну из этих картин, проникаешься оцепенением молитвы. Не слова и даже не мысли довлеют над зрителем, но им овладевает именно молчание. В особенности это молчание уносит вас с земли куда-то в синюю беспредельность, через полотно, где среди созвездия Ориона и Большой Медведицы несётся пречистая и излучающая тихий свет неописуемая Матерь Мира.
 
  
 

Кажется, что такая мысль - предел созданий человеческих. Не Рерих полон жажды к новым достижениям, и когда это письмо вы будете читать, он снова будет уже в пути на Гималаи, и мы снова будем ждать его новых откровений. Ибо поистине, как говорит Рабиндранат Тагор о картинах Рериха: 'Правда жизни беспредельна'.

1924
Нью-Йорк

**********************************************************************************


ПРИВЕТСТВЕННОЕ ПИСЬМО Г.Д. Гребенщикова Н.К. Рериху.
15 октября 1929 г.

Дорогой Николай Константинович!
Группа Сибиряков, сынов и дочерей необъятной страны великого будущего, объединённых искренней любовью к Вам и ко всем учреждениям Музея, воздвигнутого Вашим именем в легендарно-могучей Америке, поручила мне выразить Вам - по случаю 40-летия Вашей изумительной созидательной работы - чувства своего восхищения и горячей благодарности за ту радость, которую Вы несёте в Вашем творческом благовествовании.

Почитая за великую честь работать вместе с Вами для идеалов, Вами проводимых в жизнь, мы, помня заветы Ермака и Потанина о великом будущем Сибири, хотели бы под новыми знамёнами труда и красоты вынести на широкий путь наш лозунг культурного и практического объединения Сибири и Америки. В этом объединении мы предвидим не только великую цель духовного и материального обогащения народов Азии и Америки, но и начало новой эры для водворения истинного мира на земле.

Вам, указующему 'Пути Благословения' и открывающему для всех народов 'Сердце Азии', несомненно ведомо, на каком великом перепутье человечества лежат великие и девственные материки Сибири. По нашему глубокому убеждению, только там, под дозором белоснежных высот Алтая и Гималаев, будет строиться новая Культура как новая ступень для общечеловеческого восхождения по истинным Путям Благословения.

По поручению Сибирской группы Друзей Музея Рериха -
Георгий Гребенщиков.

Архив Музей Н. Рериха в Нью-Йорке. Автограф.
Публикуется по: Николай Рерих Вестник Звенигорода. Кн. 1. 2002.
**************************************************************************************


Из письма Н.К. Рериха от 18.02. 44 г.:

"Предостерегите Д[утко] от Греб[енщикова] - он впал в ярое кощунство и старается заразить добрых людей. Выписки из его писем сохраните - пригодятся! Он кощунствует и вредит Русскому Делу - долой его. Истина развалиться не может. Никакое грабительство не нарушит истину".