Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

ВАЛЕНТИН ФЁДОРОВИЧ БУЛГАКОВ
 
СОДЕРЖАНИЕ

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (28 ноября 1936 г., Гималаи)
ПИСЬМО В.Ф. Булгакова к Рериху Н.К. (28 декабря 1936 г., Прага)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (19 января 1937 г. Гималаи)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (17 февраля 1938 г., Гималаи)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (31 мая 1938 г., Гималаи)
ПИСЬМО В.Ф. Булгакова к Рериху Н.К. (17 июня 1938 г., Прага)
ПИСЬМО (1939)
ПИСЬМО В.Ф. Булгакова к Рериху Н.К. (10 июня 1946 г., Прага)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (24 июня 1946 г., Гималаи)
Прага (Сообщение В. Булгакова). (1946 г.)
Другу. (4.12.39.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (24.06.46.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (29.11.46 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (14.02.47.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха Булгакову. (10.10.47).
***************************************************************

1936 г.

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф.

28 ноября 1936
Профессору В.Ф. Булгакову с искренними пожеланиями и новогодним поздравлением!

Спасибо за сердечную весточку - оценил её по существу. Ваше сочетание с обликом Л. Толстого мне особенно дорого - ведь он горячо напутствовал в Москве мою первую картину 'Гонец'. Пусть моя картина 'Св. Сергий Строитель' напомнит о нерушимом строительстве.
 
  
 

Всего светлого к празднику и к Новому году.
Н. Рерих

Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
___________________________________________


ПИСЬМО В.Ф. Булгакова к Рериху Н.К.

Прага, 28 декабря 1936
Высокочтимый Николай Константинович,
Позвольте присовокупить к официальному письму с выражением признательности ещё несколько строк. Картины Ваши, благодаря прекрасной упаковке, дошли в идеальном порядке. Само собой разумеется, что обе поставлены были тотчас под стекло. Кроме того, я поручил рамовщику (одному из лучших в Праге) с оборотной стороны заделать картины наглухо деревянными дощечками, чтобы предохранить их от всяких неблагоприятных и хотя бы случайных внешних влияний.

Повешены картины в главном зале Музея, но не вместе, а раздельно или, вернее, друг против друга, ради достижения наилучшего эффекта с освещением: горы освещены теперь из окна с той же стороны, что и на картинах. Картины всем в Праге в высшей степени понравились. Третьего дня, например, долго любовался ими в нашем Музее художник М.В. Добужинский, приехавший в Прагу ненадолго из Лондона для художественного руководства постановкой оперы 'Князь Игорь' в Чешском Национальном театре и посетивший Музей в сопровождении молодого художника и архитектора барона Б.Г. Клодта (происходящего из знаменитой семьи художников). Потом я показывал Мстиславу Валерьяновичу репродукции с Ваших картин, которые он с величайшим вниманием рассматривал. Я спросил, как ему] нравятся эти картины. 'Что же говорить? Рерих остаётся Рерихом', - ответил Добужинский, и всем присутствующим подобный ответ показался вполне достаточным.

Продолжая говорить на ту же тему, позволю себе перейти к чисто личной части письма. Я пережил странное чувство при получении Ваших этюдов. Когда я, с помощью заведующего канцелярией университета, вскрывал ящик с картинами и впервые приподнял одну из картин, положенных лицом вместе, мне показалось, что из ящика вырвались лучи света: так заблестели сразу вершины Эвереста и Канченджунги. Это было почти физическое ощущение, которого я не забуду, тем более что я - не оккультист, а также не мистик в дурном смысле. Мне ясно, однако, относительно Ваших картин, и это я не устаю повторять другим, что они полны не только художественной прелести, но и могучей духовной силы. И, по крайней мере, я лично это в них, как, разумеется, и во всем Вашем художественном творчестве, высоко ценю.

Я получил весточку, с приветом от Вас и со снимком с картины, изображающей Сергия Радонежского, и был глубоко тронут и этим милым (я бы сказал - незаслуженным) вниманием ко мне, и упоминанием о Льве Николаевиче. Я познакомился со Львом Николаевичем за 3 года до его плотской кончины и последний год его жизни - трагический год - провёл в его доме под одной с ним крышей. Это был мой духовный отец и человек такой необыкновенный, такой обаятельный в личном общении, полный такого благородства, такой нежности и любви и внимания к людям, что я обожал его при жизни и не перестаю обожать теперь. Я - не слепой по отношению к нему. Мои очи совершенно зрячи. Я - во всём свободен и не раб ему. В смысле мировоззрения, с годами, я в некоторых отношениях отошёл от него, но как человека я люблю его просто, чем дальше, тем больше, если только это возможно. Вы сказали, что он первый одобрил Вашего 'Гонца'. И я готов дать голову на отсечение, что Лев Николаевич, очень строгий и требовательный в суждениях об искусстве, человек необычайной чуткости (поскольку дело не шло о каких-либо чисто теоретических парадоксальных утверждениях), ещё и в то время понял и оценил всю силу, именно не только эстетическую высоту, но и духовную силу Вашего творчества.

Вы упомянули о наших 'смятенных днях'. Да, переживаемый нами период истории - неясный, тёмный, ответственный. Злые силы, чуя, быть может, что они выявлены, что им грозит опасность, что им нужно защищаться, напрягаются и готовы обрушиться на голову человечества. Не могут в такое время оставаться бездейственными и силы добрые. И вот в этом духовном бою, для меня, Вы - огромная сила того же разбора, что и Толстой: сила добрая, ратующая за лучшее, сознательное, разумное будущее человечества. Я говорю об этом на основании знакомства с Вашими картинами, с Вашими книгами и статьями, с Вашими общественными начинаниями, каков, например, Рериховский пакт об охране во время войны культурных ценностей - души мира, с Вашим тяготением к Востоку - словом, со всеми проявлениями Вашего вечно юного, вечно бодрого и плодотворно деятельного духа. И я не могу не любить Вас так, как я любил и люблю никогда не умиравшего для меня, но вечно живого Льва Николаевича.

Вы, наверное, поймёте, что это не потребность говорить комплименты, но, скорее, потребность исповедаться, открыть кому-то близкому душу в эти тяжёлые, 'смятенные дни', потребность в самой этой откровенности засвидетельствовать Вам глубокую признательность за всё великое и доброе, что Вы сделали для мира, а, следовательно, для меня. Я счастлив, что судьба дала мне этот случай обратиться к Вам, в связи с моей работой над созданием Русского Музея за границей. Не посетуйте на меня за эти строки, высокочтимый и дорогой Николай Константинович!

Кончая письмо, от всей души поздравляю Вас с Новым Годом и желаю Вам доброго здоровья и плодотворной, светлой деятельности на благо Ваше - душевное - и всех людей!

Глубоко уважающий и душевно преданный Вам,
Валентин Булгаков

Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.

********************************************************************

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф.

19 января 1937
Дорогой Валентин Федорович,
Письмо Ваше от 28 декабря меня глубоко порадовало. Именно сердечностью и взаимным пониманием мы можем противостоять мировому смятению. По Вашей первой весточке с изображением Вас и Толстого я уже понял - мы идём по одному пути. Посылаю Вам мою книгу 'Нерушимое' и знаю, что записной лист 'По лицу Земли' и некоторые другие будут близки Вашему сердцу.

Много чего было по неведению разрушено. Застрелили Пушкина и Лермонтова, отлучили от церкви Толстого, препятствовали Ломоносову и Менделееву войти в Академию Наук. Можно написать ужасающий синодик и давних, и недавних всяких поношений и разрушений. Через сто лет люди оплакивают смерть Пушкина, но ведь современники его вовсе не чрезмерно старались о нём. Мы говорим об охранении культурных памятников - это неотложно. Но так же неотложно беречь и деятелей культуры. Ведь они являются живыми памятниками эпохи. Пора отставить всякую зависть, клевету, умаление и взглянуть на дела глазом справедливости. Больно бывает наблюдать, как деятели и работники одной пашни пытаются толкнуть друг друга. Неужели все мировые события, неужели вся история человечества ничему не научила?

Русский культурно-исторический музей - это звучит так своевременно. Музеон - дом, где дружески собираются все искусства и науки, является сейчас показателем нужд нашего времени. Кто-то говорил, что школ, университетов и музеев уже достаточно. Ведь так мог говорить лишь полный невежда. Наоборот, именно теперь ощущается неслыханная потребность в познании.

В письме к правлению Музея я спрашиваю, каким настенным пространством Вы располагаете. Думаю, что мне удастся увеличить мои присылки. Если даже не отсюда, то из некоторых других стран я мог бы направить Музею ещё несколько моих картин, а также и картины моего сына. Потому хотелось бы знать настенное пространство, а также каталог или список уже имеющихся в Музее вещей.

Кроме книги 'Нерушимое' (для Вас лично), посылаю для библиотеки Музея рижский сборник 'Знамя Преподобного Сергия Радонежского' и брошюру о Пакте Охранения Культурных Ценностей. Удивляюсь, что в Праге до сих пор не существует комитета нашего Пакта. Во Франции, в Бельгии, в Латвии, в Литве, уже не говоря об Америках, они имеются. Прежде чем добиться правительственных утверждений, необходимо поднять и сплотить общественное мнение. Каждый из таких комитетов и имеет перед собою, прежде всего, эту задачу. Между прочим, посланник Чехословакии в Париже Осусский - друг нашего Пакта. Также Вам небезынтересно будет слышать, что наше Общество в Литве представило правительству петицию за подписями культурных деятелей о принятии Пакта. В частном разговоре было сказано, что 'если очень будете настаивать, то, может быть, Пакт и будет принят'. В этой формуле как бы указывается о желательности настояния. Конечно, во всех вопросах культурного значения особый вес имеет общественное мнение. Для этого не нужно широковещательных организаций, но каждый доброжелательный комитет может внести в культурное строительство свою прекрасную лепту. Что-то в этом отношении хотел сделать профессор Вергун, но я от него уже давно ничего не слыхал. Конечно, не следует огорчаться какими-либо кажущимися неудачами. Не забудем, что введение Красного Креста потребовало семнадцать лет.

Ваше поминание о 'Князе Игоре' напомнило мне мои постановки этой оперы в Париже и в Лондоне. В 'Нерушимом' прочтёте и мой лист 'Злата Прага', уже более тридцати лет питаю к ней симпатию. Если бы Вы заметили, что в чём-то ещё можно помочь трудом, творчеством - скажите мне.
Содружество, сотрудничество, кооперация всегда были моими основами, и потому каждое движение в этом направлении драгоценно.

В февральском номере индусского журнала 'Двадцатый Век' идёт моя статья 'Толстой и Тагор'. Знаю, что это сопоставление Вами будет оценено. Итак, ещё раз спасибо на добром слове. Примите и от меня душевный привет, помня о едином пути.

Сердечно Вам преданный
Н. Рерих

РГАЛИ. Фонд 2226 Булгакова, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
___________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф.

2 марта 1937
Глубокоуважаемый и дорогой Николай Константинович,
От всей души благодарю Вас за Ваше прекрасное письмо и за 'Нерушимое' с милой и дорогой для меня надписью. Поверьте, что я буду читать (нет: читаю!) 'Нерушимое', так же как и другой сборник Ваших тихих, мудрых бесед - 'Врата в будущее', с самым глубоким и сосредоточенным внутренним вниманием, так что не растеряю ничего. Я особенно люблю читать эти книги, когда, по закрытии музея, я иногда остаюсь на ночлег в Збраславском замке: среди этого уединения, под сводами величественного бароккового здания, в своем кабинете-келье (на самом деле - бывшей келье монастыря Цистерианского ордена), в тишине, с видом из окна на прекрасный парк, - как дорого мне тогда это духовное общение с Вами, как близки мы тогда, несмотря на разделяющие нас моря, горы и долы! Мне было близко не только 'По лицу Земли', но многое-многое другое. Помню, как по поводу морализирования Льва Николаевича говорили, что он, вообще, придаёт преувеличенное значение слову: слово-де вовсе не так сильно действует на человека, вернее - совсем не действует, нечего, стало быть, и беспокоиться 'просвещать' людей словом. Но никогда я не был с этим согласен и, как я ни плох, никогда не мог оставаться равнодушным к глубокому, верному, мудрому, прочувствованному слову - не в смысле только теоретической оценки и согласия, но и в смысле практических последствий, в смысле непосредственного влияния слова на жизнь. И именно так обязан я за многое Вам, дорогой Николай Константинович. Пример? Да вот, мне, например, случается поддаваться ностальгии, и тогда хочется роптать, что ты вырван из прежних, родных, естественных условий и не можешь якобы сделать всего, что хотел бы. А вот у Вас, в беседе 'Порадуемся' читаю: '... Так же, как теперь, случалось и раньше, что отмирали целые города и страны, а сильные духом продолжали свою славную одиссею'. Никогда, в такой ясности, не приходило мне это в голову. И слова успокоили, утешили, влили бодрость в душу.

В письме Вашем также неожиданной явилась для меня мысль о некотором лицемерии (говорю не Вашими, а своими словами) всеобщего, в нынешний юбилейный год, каждения памяти Пушкина. Лицемерие в посмертном возвеличивании выдающихся людей я всегда чувствовал очень живо, но тут, в эмиграции, вслух об этом не говорят. И опять был дорог Ваш независимый, бодрый голос. Да, 'не украшайте гробницы пророков, которых отцы ваши гнали, как... не сознавая этого, вы сами гоните пророков современных'. На эту тему написана мною даже драма ('На кресте величия' - смерть Льва Толстого), о постановке которой в Вене, на немецком языке, я веду сейчас переговоры. Кстати, о Пушкине. В Париже его чествовали в 'Союзе русских дворян' по признаку дворянства (!). Но доклада об отношении высшего петербургского общества к великому поэту при его жизни на этом собрании, конечно, никто не прочёл. Всё это только показывает, как нужно насаждение настоящей, духовной, просвещающей человека культуры.

Препровождая Вам формальное письмо Музейной комиссии Русского свободного университета, прилагаю и список выставленных в нашем Музее художественных произведений. К счастью, удалось его закончить до отправки письма. О перспективе получения в Музее ещё нескольких Ваших картин и картин Святослава Николаевича мы говорим здесь как о будущем великом событии. Место для них найдётся во всяком случае. Не сердитесь на нас за идею 'Рериховского зала'. Всякому деятелю простительно мечтать о наивысшем успехе в его деле. Не сочтите же, пожалуйста, дерзостью, что мы проговорились. Это, быть может, только дерзание. Кстати, я надеюсь в скором времени послать Вам чешскую книжечку о Збраславском замке, где помещается Музей. Текст Вы едва ли поймёте, но Bac заинтересуют прекрасные иллюстрации. Таким образом, Вы получите наглядное представление об обстановке, в которой находится Музей.
Бандеролью я послал Вам 4 первые номера 'Справочного Листка' за этот год. Дошли ли они до Вас? Если нет, то высылка может быть повторена.
Сейчас посылаю номера 5-8. Из них Вы узнаете, между прочим, о нашем договоре с Объединением Русских архитекторов в Ч.С.Р. относительно организации Архитектурного отделения.

Профессор Д.Н. Вергун однажды, при случайной встрече, уже сказал мне, что он предпринимает некоторые шаги для проведения Вашего Пакта. Он спрашивал меня, может ли он рассчитывать и на моё участие в этом деле. Разумеется, я ответил полным согласием. Но обо всём этом я напишу Вам подробнее, когда снова увижусь с Дмитрием Николаевичем и смогу переговорить и посоветоваться с ним обо всём подробно. Профессор М.М. Новиков, являющийся профессором чешского Пражского университета и хорошо известный в чешских кругах, надеется также помочь этому делу. Мне не нужно писать о том, что я разделяю все Ваши соображения о важности Пакта. Ваша параллель с Красным Крестом также совершенно верна. О Пакте мы говорили ещё с покойным Ив. А. Якушевым, председателем Общества Сибиряков. Мы были в Праге соседи и приятели. Я знаю о его переписке с Вами. И тогда я больше надеялся на его инициативу. Может быть, было бы лучше проявить собственную. Но... до свидания с Д.Н. Вергуном не буду ничего предпринимать.

В Вашем письме ко мне Вы спрашиваете, не можете ли Вы 'ещё помочь, трудом, творчеством'. Великое Вам спасибо, Вам, уже сделавшему для нас так много! Если только мы смеем ещё просить, то мы просили бы: 1) не отказать в любезности прислать номер 'ХХ-го века' с Вашей статьей 'Толстой и Тагор', 2) при случае, написать о нашем Музее другим русским художникам - Вашим друзьям и добрым знакомым и побудить их прислать Музею что-либо из их произведений, 3) также при случае не отказать сообщить, нет ли у Вас хорошей, прямой связи с Фондом Карнеджи, на предмет получения оттуда материальной поддержки. Я слышал, что Фонд Карнеджи помогает только тем учреждениям, которые доказали свою жизнеспособность, сами встав на ноги. Мы являемся как раз таким учреждением: у нас есть определённый бюджет, и мы могли бы скромно существовать самостоятельно, но, например, приобретать картины и пр. мы не можем. Возможности же для развития нашего дела, при более или менее благоприятных условиях, огромные, т.е. собрать, сосредоточить в Русском Музее за границей можно было бы в высшей степени ценный и обильный материал. 'Собрать', а это во многих случаях значит: сохранить, спасти. Тут такое учреждение, как Фонд Карнеджи, могло бы выполнить блестящую миссию.

Но всё же простите, дорогой Николай Константинович, если я просто-напросто злоупотребляю Вашим безмерным великодушием.

Ещё раз примите за всё мою глубокую, сердечную признательность!
Дай Вам Бог здоровья и дальнейшего успеха и достижений в водительстве культуры!

Искренно Ваш
Валентин Булгаков

P.S. В прошлом письме я ошибся, упомянув, что художник Добужинский приезжал в Прагу для руководства постановкой 'Князя Игоря'. 'Князь Игорь' поставлен был в Праге при участии Николая Александровича Бенуа, а М.В. Добужинский ставил - и это так естественно - 'Евгения Онегина'.

РГАЛИ. Фонд Булгакова, 2226, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.

*****************************************************************

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф.

17 февраля 1938
Дорогой мой Валентин Федорович,
Поистине, от Вас приходят добрые вести. Спасибо за письмо Ваше от 24 января с.г. с приложением письма от Правления университета и Музея, а также за бандероль со 'справочными листами' и с Вашей инте┐реснейшей книгой, которую мы все прочтем с углубленным вниманием. Так как Вы поминаете в своем письме слово 'срочно', то и пишу Вам с сегодняшней же воздушной почтой.

Во-первых, от души поздравляю Вас с премией от Общества Новой Истории. Я знаю всех деятелей этого общества, и Зорабжи, и миссис Чандлер, а среди жюри была мисс Ф. Грант, вице-президент наших учреждений. С интересом прочту Ваши мысли о всеобщем разоружении. Наш девиз 'Мир через Культуру', в конце концов, говорит о том же. Полагаю, что и все мыслящие существа должны прийти к заключению, что все братоубийственные инструменты цивилизации должны быть сданы, наконец, в архив позора.

Вполне понимаем Ваше соображение о полезности открытия зала моего ранней весною. На поставленные Вами вопросы о картинах разъясню. Эскизы часовен во имя Св. Сергия Радонежского даны и для Америки, и для Гималаев, и для Дальнего Востока. Гуга Чохан (легендарный покровитель здешней древней страны Кулуты) находится перед самым нашим домом. Для картины 'Ченрази' взят пейзаж Западного Тибета. Там же находятся и скалы с древними изображениями меча Гессар-Хана. Когда я писал картину 'Мать Чингиз-Хана', я вспоминал из биографии Чингиза, как однажды все друзья от него отшатнулись и мать говорила ему: 'Помни, сын, что лишь тень твоя тебя сопровождает'. Мысли об одиночестве, может быть, наполняли сердце одинокой наездницы. Чингиз-Хану у меня посвящена целая серия. 'Тень Учителя' относится к апокрифам о Христе, когда говорилось, что при прохождении Его следы тени Его не исчезали, а запечатлевались.

Очень счастливо вышло, что воспроизведение картины 'Св. Сергий' ещё и не было начато. Думается, что рижское издательство разрешит Вам воспользоваться для каталога (с ссылкою на монографию) воспроизведениями 'Гуга Чохана', 'Ченрази' или 'Матери Чингиз-Хана' по Вашему выбору. Две гималайские картины, присланные мною ранее, относятся к 1936 году.

Прилагаю список картин, которые Святослав предназначил для Музея. Ему хочется послать самый последний мой портрет, и потому сама посылка несколько отложится, но в каталоге уже могут быть картины его перечислены. Вместе с перечнем картин прилагаю и его биографические сведения. Мои у Вас, конечно, имеются; пришлите до печатания предполагаемый текст, ибо имеются добавления, а кое-что и устарело.

Вы пишете, что не следует обращать внимание на лай Васьки Иванова и прочих мракобесов. Действительно, обращать внимание не следует, но когда знаешь эти позорные пределы иуд-мракобесов, продающих за тридцать сребреников всё самое святое, то стыдно становится за такие подонки человечества. Недаром в древности такие сущности назывались
двуногими и почетное слово человек к ним не применялось. Мог бы поведать вам отвратительные иудовы проделки, но пусть это останется пока в недрах ненапечатанных анналов.

Возвращаясь к каталогу, задуманному Юпатовым, хотелось бы, чтобы на нём не лежал отпечаток эмигрантства. Пусть будет эта памятка посвящена русскому искусству как таковому. То обстоятельство, что русское искусство засияло по всему миру, следует представить широко, подчеркнув значение русского искусства как такового. Это будет тем вернее, что многие из нас проявлялись за границею уже с самого начала творчества. Вы помните, что моя первая заграничная выставка была в Праге в 1904 году, а в 1906 году уже были Париж, Милан, Венеция, Вена и прочие центры?
Вероятно, скоро пришлю Вам оттиск моего Записного листа 'Чаша Неотпитая'.

Как историк я люблю все периоды культуры, где бы она ни возникала, но как русскому человеку мне особенно близок великий народ русский, которому суждено и великое будущее. Знаю это так же достоверно, как самую ближайшую реальность. Меня называют оптимистом. Но тот, кто в творчестве, тот непременно должен быть оптимистом, ибо мы живём и творим для будущего. Для этого будущего будем мы всячески оборонять нашу Родину, если и не мечами железными, то мечами духа. Ради этой обороны мы должны быть готовы на такие проявления, которые называются
славным русским словом подвиг.

Спасибо Вам за Ваше желание помочь распространению наших рижских изданий. Вообще, держите контакт с нашими милыми латвийскими друзьями. Они самоотверженно служат знанию, и красоте, и Знамени Мира. Они так трогательно писали о Вас, и я рад видеть и с Вашей стороны ту же сердечность. Шлём Вам светлые мысли и рады вестям Вашим. Привет друзьям - и русским, и чешским.

Духом с Вами,
Н. Рерих

РГАЛИ. Фонд 2226 Булгакова, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
____________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф.

31 мая 1938
Дорогой мой Валентин Фёдорович,
Спасибо за Ваше письмо от 7 мая. Каждая страница его полна самых ценных для нас вестей. Глубоко порадовало нас Ваше сведение, что Вы сибиряк и притом большой патриот своего отечества. Вы ездили по горам Алтайским, и мы на таких же лошадках там бывали. Мы большие энтузиасты Сибири, а Алтай является не только жемчужиной Сибири, но и жемчужиной Азии. Великое будущее предназначено этому замечательному средоточию.
Долина между Уймоном и Котандою будет местом большого центра. В Париже, когда Вы посещали наш Центр, Вы, наверное, видели мой этюд 'Белуха'. Там было три этюда прекраснейших высот Азийских: Канченджунга, Белуха и Эльбрус. Итак, когда мы знаем, что Вы - алтаец, Вы нам ещё и ещё ближе.

Шлём ко дню открытия зала наши сердечные приветы как русским, так и чешским друзьям. Как жаль, что Шальда уже не с нами, но, наверное, имеются и другие чешские ценители. Напомните им мою статью 'Злата Прага'. Уже давно мы знали, что в Праге творится русское дело, а теперь мы ещё знаем, что музеи и университет являются очагами этого дела.
Оборона Родины для всех нас близка, и я очень рад, что Вы оценили мою статью 'Чаша Неотпитая', а вот пьяный Борис Суворин разразился ругательствами именно за то, что я сердечно сказал о Родине и народе русском. Боже мой, сколько живет на свете предателей, должно быть, где-то чеканятся специальные тридцать сребреников. Но не будем обращать внимание на всяких гадов. Через все пропасти, через все потоки пронесём любовь и служение нашей Родине. Очень рад слышать, что президент Бенеш тепло отнёсся к Музею. Ведь Музей является общерусским делом, и в этом широком понимании и служении будет истинно созидательное начало. А с Вами ещё встретимся и, Бог даст, поработаем.

Отлично понимаю, что задача комиссии по собиранию русской старины не легка. Но очень важно, что такое начало положено. Не будем думать, что по щучьему велению могут сразу образовываться многочисленные собрания. Важно заложить зерно, а каждое растение произрастает в своё время. Много вандальства на земле, в разных краях её. Мог бы порассказать Вам в этом смысле очень многое. Может быть, как-нибудь выберу часок и запишу эти соображения в дневнике, а Вы как биограф мой будете знать и такую современность.

Очень хорошо, что и 'Мать Чингиз-Хана' будет воспроизведена. Вы правильно отметили смысл этой картины. Что касается до чешской статьи для монографии, то вполне предоставляю это решение нашим рижским друзьям. Когда будете сноситься с ними, то, пожалуйста, помяните, что в существе такая статья могла бы быть сделана в Праге, но упомяните при этом и все затруднения орфографические. Рад слышать, что новая орфография в книге Иванова Вас не смущает. Я так и думал, но всё же иногда ещё встречаются люди, которым этот вопрос кажется краеугольным.
Я очень порадовался, увидав новую орфографию и в письмах Н.О. Лосского. Когда увидите его, пожалуйста, передайте им всем наши душевные приветы.
Жаль, если книга Лосского ещё не вышла. И Лосский, и Метальников творят великое дело, и труды их останутся во славу русскую. Недавно мой давний друг А.В. Руманов в письме своём прекрасно помянул Ваше имя. Каждое такое поминание о друзьях особенно ценно. Только добром пройдём, только улыбкою преуспеем. Помню, когда на одной лекции на Дальнем Востоке я тепло помянул Горького, то раздалось человеконенавистническое рычание, а разве Горький не русский, а разве русский народ не остаётся таковым?
Будем работать во благо, и Ваши письма для нас являются истинно светлыми вестями.

Спасибо и за Ваше фото. Привет Вашей семье и всем друзьям, русским и чешским. Духом с Вами,
Н. Рерих

РГАЛИ. Фонд Булгакова, 2226, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
___________________________________________________


ПИСЬМО В.Ф. Булгакова к Рериху Н.К.

17 июня 1938
Дорогой Николай Константинович,
Спешу сообщить Вам, что торжество открытия Вашего зала в Русском культурно-историческом музее состоялось вчера и протекло в высшей степени удачно - в настроении высокого общего восхищения не только творениями Вашими, выставленными в Музее, но и всем делом Вашей жизни, и общего сердечного уважения к Вам. Несмотря на довольно хмурую и временами дождливую погоду в этот день, значительно сократившую наплыв публики в музей, на торжестве собралось всё же до 150 человек - главным образом, представителей русского и чешского учёного и художественного мира. Прилагаю 'лист присутствовавших', обращённый нами в сердечный привет Вам как главному виновнику торжества: его подписало до 130 людей (по недоразумению, как я заметил, три-четыре подписи на двух листах повторяются: подписавшиеся дважды, кажется, подумали, что один лист останется в музее, а другой будет послан Вам), но на самом деле посетителей было больше. Ряд лиц прошёл в замок не главным подъездом, где были выставлены листы, а боковым.

Собрались все в роскошном 'барокко-рококо' зале, бывшем рефектарии придворного монастыря, помещавшегося когда-то в замке. Собрание открыто было ректором Русского свободного университета профессором М.М. Новиковым, после чего я выступил с докладом, посвящённым Вашей жизни и творчеству. Я сообщил все внешние даты Вашей жизни и победного восхождения Вашего как художника, восхождения, не закончившегося и доныне, характеризовал российский и заграничный периоды Вашего творчества, указал на универсальность Вашей натуры, уподобив Вас в этом отношении Леонардо да Винчи, отметил Ваше тяготение и любовь к Востоку, к Азии, помянул о том, что первая выставка Ваша за границей состоялась в Праге, и что Вы тепло относитесь к 'Золотой Праге' и Чехословакии, говорил о научных институтах и обществах, основанных Вами в Америке, о Ваших азиатских экспедициях, о Вашей деятельности в качестве писателя - поэта, философа и публициста, об инициативе Вашей в деле учреждения Пакта по охране культурных ценностей и 'Знамени Мира', о всей роли Вашей как великого водителя культуры и, наконец, о любви Вашей к России.

Аплодисментами было принято заключение моё о том, что, конечно, все собравшиеся единодушно присоединятся к моему предложению о посылке Вам, к подножию Гималаев, сердечного, благодарного привета. Особо поминал я в речи и о получении Музеем трёх прекрасных работ Святослава Николаевича и подробно рассказал о том, как отправлялись они с гор и какой далёкий путь прошли, пока достигли просторных и светлых залов нашего замка.

После этого ректор университета огласил приветственные письма: по-русски - от Рериховской Ассоциации из Латвии и по-французски - от таковой же Ассоциации из Франции. А затем хозяин замка пригласил всех присутствовавших в соседний зал - на гостеприимную, обильную и великолепно сервированную 'чашку чая'. Что касается осмотра Вашего зала и, вообще, всей совершенно обновлённой к 16-му июня экспозиции Музея, то он продолжался в течение нескольких часов до речей и чая, во время чая и после него: мы нарочно решили - не сталкивать при этом всю публику вместе, чтобы дать всем возможность действительно внимательно, тщательно и не толпясь, ознакомиться с выставленными Вашими картинами. И мы убедились, что такой распорядок вполне оправдал себя: решительно все успели, без помехи, прекрасно ознакомиться с Вашим залом. Целыми группами, подолгу стояли люди перед Вашими чудными творениями и потом делились с нами и друг с другом полученными впечатлениями.
Впечатления эти у всех необыкновенно сильны. Все в восторге от Ваших картин - композиции, тем, красок, полной необычности творчества в целом. Высказывались и такие голоса, что Ваш зал 'убивает' весь Музей в целом, ибо настолько мощно и ни с чем несравнимо Ваше творчество. Я с большим удовольствием слушал эти рассуждения, радуясь, что Вы 'дошли' до всех, и в то же время отлично сознавая, что и Ваш зал это тоже часть нашего Музея и что открытие его мы можем праздновать как большое торжество Музея.

Должен сказать, что и картины Святослава Николаевича тоже всем нравились. В портрете Вашем, его работы, поражала внутренняя значительность и привлекали краски; оригинальное и гармоничное сочетание токов (коричнево-золотая завеса, синие горы, тона одежды). 'Пастух Кулуты' и 'Закат' также оценивались всеми с большой симпатией и признанием их отличных живописных достоинств.

Публика долго-долго не расходилась из Музея. 'Рериховский зал' глубоко внедрён теперь в сердца тех, кто его видел, а через них, конечно, слава его очень быстро распространится и по всей Праге. Кстати, печать, как русская, так и чешская, хорошо была представлена на торжестве, и потом я постараюсь собрать и послать Вам отзывы о нём.

Я посылаю вам в этом письме 'лист присутствовавших' с сердечным Вам приветом, пояснения к большинству подписей на этом листе, так как иначе Вы бы не могли получить настоящего представления о составе присутствовавших, фотографию части Вашего Зала (технически оказалось невозможно захватить его объективом целиком), фотографии двух ораторов и части публики, находившейся влево от ораторского столика, ещё три фотографии разных залов Музея (по несчастью, фотограф захватил мало пластинок, и не были засняты историческое отделение, архитектурное отделение, библиотека музея и др. помещения), чешское и русское приглашения на торжество, один номер 'Справочного Листка', образец репродукции 'Матери Чингиз-Хана', а отдельно, заказной бандеролью, посылаю вновь вышедший краткий иллюстрированный каталог художественных собраний Музея. В каталоге не очень хорошо репродукцирован Ваш 'Гуга Чохан'; формат картины и формат издания не оказались в счастливом соответствии, хотя фотография сама по себе была очень хороша. Каталог напечатан по новой орфографии, т.к. мы надеемся несколько экземпляров забросить в Советскую Россию, что было бы очень важно.

Прошу также не отказать в любезности передать прилагаемое письмо Святославу Николаевичу. Хотел я ещё приложить отчёт о торжестве для прессы, но думаю, что, может быть, кто-либо из членов Вашей семьи будет добр, с этой целью, слегка подправить и использовать текст этого письма, добавив к нему те или иные данные из пояснений к списку присутствовавших. Вы, к тому же, лучше знаете требования английской печати, чем я, а мне, вероятно, в заметке для газет пришлось бы просто повторяться. Надеюсь, что не очень грешу, не приложив такой отдельной заметки.

Сегодня я целый день чувствую себя счастливым, как-то особо удовлетворённым. Торжество прошло прекрасно, от десятков людей я слышал восторженные отзывы об этом, и я рад, что удалось так хорошо провести всё это дело, что Музей снова укрепился, что Вас будут знать в Праге и что мы подняли - и Вашим залом, и Музеем - значение русской культуры за рубежом. К тому же, Ваше творчество настолько возвышенно, чисто и духовно, что влияние его на самые широкие круги общества не может не быть самым благотворным, не говоря уже о значении его, как великого образца, для чешских и русских художников. Конечно, это - не образец для повторения. Ваше творчество - неповторимо, но, как некий идеал, оно будет всё же поучать и воспитывать художественную мысль. Морально же влияние его приходится учитывать, особенно перед лицом того нынешнего 'смятения умов', о котором и Вы пишете. 'Красота спасёт мир' - невольно вспоминаются эти слова Достоевского...

Одна деталь. У нас особенно поражала - красотой и своеобразием техники - картина Ваша 'Ашрам' (высокие тёмно-зелёные бамбуки и золотое озеро в просвете направо). Но надо сказать, что хорошо её стало видно только после того, как я, лишь на один день, позволил себе отстранить стекло. Стекло отблескивало и мешало проследить рисунок и все оттенки краски на этой столь глубокого и благородного тона, чудеснейшей, волшебной картине.

Теперь о другом. Напишите, пожалуйста, Николай Константинович, как Вам понравился наш каталог. Для подготовляющегося большого каталога, объявление о котором помещено в малом, мне нужно было бы знать, в каком году написаны Вами этюды 'Эверест' и 'Канченджунга', которые мы получили непосредственно от Вас из Индии. Буду Вам очень благодарен за это указание.

Анкета наша послана была Вам неправильно, заполнять её не нужно. Сделал это, без моего ведома, сотрудник мой по составлению 'Словаря русских зарубежных писателей' К.А. Чхеидзе. Конечно, достаточные сведения о Вас мы находим в имеющейся у нас литературе.

Я получил Ваши письма от 7 и 31 мая и, как всегда, с глубоким интересом и радостью их читал. Наша заочная дружба наполняет меня чувством радости и гордости. Все решительно Ваши мысли о своевременном политическом положении и моральном состоянии мира, а также о средствах борьбы с пороками и язвами цивилизации мне совершенно близки и родственны. Да, и у нас здесь есть люди, которые в появлении 'пятен на солнце' ищут оправдания зародившемуся в мире и всё ширящемуся безумию, но Вы глубоко правы: в пятнах на собственной совести надо искать человечеству объяснения того, что делается. У нас здесь, в Чехословакии, сейчас настроение довольно тяжёлое, ввиду немецких домогательств. Правда, что во главе республики стоят исключительно талантливые и способные вожди - Бенеш и Годжа, и я всё продолжаю верить, что удастся исчерпать конфликт мирным путём. Другое, катастрофическое 'решение' вопроса было бы чревато несчастьем для обеих сторон и в особенности несправедливо по отношению к Чехословакии, где мирная трудовая жизнь давно и прекрасно налажена, где несомненно существует мирный социальный сговор и где не только гражданские, но и человеческие права каждого обеспечены и законом, и обычаями страны. За 15 лет, проведённых здесь, я привык с глубоким уважением относиться к характеру и свойствам чешского народа и ныне не могу иначе, как с глубоким сочувствием, относиться к переживаемому им тяжёлому положению.

Когда я думаю о Нашем Музее и о могущей грозить ему, в случае войн, опасности, то я до некоторой степени утешаюсь тем, что Збраславский замок находится в стороне, вне городской черты, вблизи его нет никаких фабрик и промышленных предприятий, и думается, что положение его безопаснее, чем положение пражских музеев, находящихся в центре города. Но, повторяю, верю, что до войны не дойдёт.

В связи с даром президента Бенеша Музею, у меня и у профессора Новикова состоялись весьма дружеские встречи с главными деятелями канцелярии президента: канцлером доктором Шамалом и директором департамента доктором Ржигой. В свиязи с этим я пришёл к мысли, что, быть может, лучший способ продвинуть в Чехословакии вопрос о Рериховском Пакте заключался бы именно в том, чтобы через этих ближайших сотрудников главы государства довести до его сведения об идее Пакта и об отношении к ней в Америке. Я готов произвести эту попытку, но не могу не видеть, и думаю, что Вы согласитесь с этим, что пока не минует острота политического положения (а она ещё не миновала), не следует и не целесообразно занимать внимание правительственных кругов нашим проектом. И, напротив, как только эта острота смягчится, можно будет обратиться к указанным мною выдающимся чехословацким деятелям с просьбой присоветовать дальнейшие шаги для успешного проведения дела. На этом позвольте пока и закончить.

Ещё раз, от всей души, приветствую Вас, дорогой Николай Константинович, шлю Вам и всем Вашим близким свои лучшие пожелания и благодарю Вас за всё, что Вы сделали для Музея!

Духом с Вами,
Ваш Валентин Булгаков

РГАЛИ. Фонд Булгакова, 2226, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
______________________________________________________

*********************************************************************************


ПРАГА
Сообщение В. Булгакова

Русский Культурно-Исторический музей благополучно существовал до 22 июня 1941 г. В этот день, т.е. в день объявления Германией войны Советскому Союзу, заведующий музеем В. Ф. Булгаков был арестован агентами гестапо в здании музея и отвезён из Збраслава в Прагу, в немецкую тюрьму, где и пробыл три месяца в самых тяжёлых условиях. Временно освобождая его, гестапо предписало ему отказаться от должности директора музея и выйти из всех общественных и литературных организаций, где он состоял членом. Кроме того, он был обязан подпиской к невыезду из Праги и отдан под двойной надзор - гестапо и общей чешской полиции, куда он обязан был еженедельно являться. Литературная деятельность ему также была запрещена. Заместителем Булгакова по должности руководителя музея назначен был художник Зарецкий. Ему, по инвентарным книгам, сдан был Булгаковым музей. Всё оказалось в полном порядке.

23 Марта 1943 г. была арестована старшая, 22-летняя дочь Б. - Татьяна по обвинению в участии в нелегальном чешском антифашистском кружке и в выражении сочувствия победам Красной Армии. 27 Марта того же года снова арестован был сам Б. До 17 Мая его держали в пражских тюрьмах, а затем по этапу, в железных наручниках, отправили в лагерь для интернированных советских граждан в крепости Вюрцбург, близ г. Вейссенбурга в Баварии. Режим в крепости был тот же, что и в концентрационных лагерях (голод, холод, принудительные работы), но всё же несколько легче. К тому же Б-ва и ряд арестованных старшего возраста не принуждали работать. Раз в месяц Б. получал продовольственные посылки от жены. Дочь Б. была отправлена в женский концентрационный лагерь Равенсбрюк, на севере Германии, с ужасным, характерным для худших немецких лагерей режимом. И отец и дочь всё же выжили. 26 Апреля 1945 г. Б. был освобожден американской армией, а в начале мая месяца дочь его освобождена была советской армией. Оба вернулись в Прагу.

Приехав в Прагу 22 Июня 1945 г. (т.е. ровно через 4 года после своего первого ареста) и посетив Русский музей в Збраславе, Б. нашёл его в состоянии полного разгрома. Оказалось, что в течение 30 дней в залах музея проживали солдаты одной немецкой военной части, а затем Збраславский замок сделался предметом боя между немцами и русскими. Немцы бежали. В замке на некоторое время обосновались русские. Немцы варварски вели себя в музее. Чтобы освободить место для спанья, они свалили всю его мебель в одну или две комнаты, а многое просто выбросили на улицу. Картины и рисунки сорваны были со своих мест, библиотека и архив рукописей приведены в хаотическое состояние. Все помещения музея заполнены были мусором, тряпьём, обломками оружия, патронами и т. д. Осколки стекла и ценного фарфора хрустели под ногами. Многие рукописи и рисунки (в частности, несколько рисунков Добужинского) были разорваны. Заведующий музеем, как оказалось, уже несколько недель не показывался в музее. Таким образом, музей был брошен на произвол судьбы. Его "хозяин" - Русский Свободный Университет - фактически перестал существовать, а те два-три лица, которые имели претензию представлять Университет, по старости ли, по растерянности ли, не предприняли и не предпринимали вовремя нужных мер.

Б. лояльно ожидал, пока его пригласят возобновить его деятельность в музее. Заведующий-дезертир был уволен от своей должности только 22 Сентября, и в тот же день Б. восстановлен был в должности директора. Он тотчас принялся за работу восстановления музея. Удалил мусор, восстановил внешний порядок в музее, разыскал вещи, временно исчезнувшие (они оказались припрятанными и сохранёнными для музея служащими замка) и приступил к созданию новой экспозиции, уже не в духе русско-эмигрантского, а просто русского музея, с особым отделом, посвящённым Красной Армии и Советской России. Однако неожиданно выяснилась необходимость для музея покинуть то помещение, которое он занимал в Збраславском замке уже в течение 10 лет: с одной стороны, помещение это понадобилось управлению замка для других целей, с другой - Советское Посольство в Праге, с которым Б. находился в связи, выразило пожелание о том, чтобы музей был перенесён в Прагу, а именно в здание русской советской средней школы, располагающей прекрасным и обширным помещением, с тем, чтобы эта школа стала, таким образом, как бы главным русским культурным центром в Праге.

Музей должен был перейти в Прагу не целиком. Его библиотека и архив рукописей, отражающие, главным образом, деятельность русских учёных и писателей за границей, а также обширный фотографический материал, посвящённый жизни и быту русских за рубежом, переданы были в распоряжение Академии Наук СССР. Делегация Академии в составе главы всего архивного дела в СССР ген. Никитинского, академика проф. Минца, члена-корреспондента Академии проф. Богоявленского и секретаря делегации доц. Сутоцкого, как раз находившаяся в Праге для приёма в ведение Академии другого, именно русского заграничного исторического архива, который создан был чешским правительством и ныне принесён был им в дар Академии, посетила Русский музей в Збраславе, высоко оценила его коллекции и постановила: принять книжные и рукописные материалы музея в состав собраний Академии Наук как особую архивную единицу под названием "Архив Булгакова". Все эти материалы были упакованы и в 24 больших ящиках пересланы в Москву.

Что касается художественных коллекций и собрания предметов русской старины, то они вместе с необходимой музейной обстановкой перевезены были В. Ф. Булгаковым в здание русской советской средней школы в Праге. Музей будет помещаться в шестом этаже собственного здания школы, где ему предоставлены большая светлая галерея и четыре просторных, чистых, светлых комнаты. Надо сказать, что всё ценнейшее уцелело от немецкого погрома и сохранилось в прекрасном состоянии. Это относится, в частности, ко всем 15 картинам акад. Н. К. Рериха, к портрету его и другим работам его сына-художника, к картинам Репина, Богданова-Бельского, Бенуа, Виноградова, Наталии Гончаровой, Стеллецкого, З.Серебряковой, скульптора Аронсона, К.Брюллова, Ив. Билибина и других выдающихся художников, также - к собранию ценнейших миниатюр и др. собраниям. В новом помещении музей, по идее В. Ф. Булгакова, будет дополнен отделением, отражающим жизнь Советского Союза в его современном состоянии. Будучи переведён в столицу страны и став более доступен для всего её населения, музей, без сомнения, будет сильно посещаться, и его роль может только вырасти. Самое же радостное состоит в том, что музей соединён с большой средней школой и, таким образом, непосредственно будет служить делу просвещения, делу воспитания и образования русской и интересующейся Советским Союзом чешской молодёжи. Таким образом, идея Рериха о необходимости учреждения постоянного Русского музея за границей получает новое, ещё более прочное и основательное выражение. Наконец, важно то, что музей стал собственностью Российского государства и Советского Союза, что подводит прочную материальную базу под его существование и, вообще, обеспечивает всесторонне это существование, ранее зависевшее в значительной степени от частной благотворительности.
Таким образом, проблема Русского музея в Праге, по крайней мере, по мнению инициатора и создателя его - В. Ф. Булгакова - разрешена была чрезвычайно удачно. Реформа, вызванная требованиями новой эпохи, была неизбежна, музей (если не считать сравнительно немногих потерь, понесённых вследствие занятия помещений музея немцами) не только не пострадал, но вступил в новые условия существования, вполне благоприятные для его дальнейшего развития. Советское правительство более, чем какое-нибудь другое, печётся о культурных ценностях своей страны и своего народа. Оно, конечно, сделает всё необходимое и для того, чтобы поддержать в блестящем состоянии Русский музей при русской средней советской школе в Праге.

[1946 г.]
Н.К. Рерих 'Листы дневника', т.3. М., 1996 г. (Из архива МЦР)
_________________________________________________________



ДРУГУ
[Из письма Н.К. Рериха к В. Ф. Булгакову от 4 дек. 1939 г.]

Дорогой мой, только что я писал нашим друзьям о том, что вряд ли можно ожидать Вашего письма - Вы так заняты - а тут-то и прилетела Ваша весточка. Может быть, кто-то укорит меня в излишней сентиментальности, но нас всех так глубоко тронуло, что Вы бессменно стоите на дозоре искусства и Культуры. Хочется сказать Вам к этому самый горячий привет.
Рады слышать, что и переустройство Музея послужило к его пользе.
Ближайшее соседство государственного Музея тоже хорошо и даже привлечет новых посетителей. Радовались мы, что Лосский неутомимо продолжает читать лекции в Университете, а ведь года его немалые. При свидании передайте им всем наши приветы. Хорошо, что Вам удается продвигать и монографию. Так обидно, что из-за внешних обстоятельств издание претерпевает затруднения. Жизнь ещё раз показывает, насколько нужна Культурная работа. Вы справедливо негодуете на безобразные действия Бенуа. По этому поводу я получил немало писем. В данном случае он не касается ни Музея, ни наших обществ, но ненавидит наш Пакт об охранении памятников Культуры и все мои призывы к Культурному строительству, называя их мессианством! Попросту говоря, он производит подлую подрывную кротовую работу, которая тем отвратительнее, что у меня лежат сладенькие письма его. Думалось мне, что в "Мире Искусства" должен сохраняться хотя бы некоторый корпоративный дух, но отношения Бенуа доказывают, что этого нет. А ну его к шуту!

Покойная Мария Клавдиевна Тенишева всегда называла его Тартюфом, очевидно, она знала его природу. Меня нисколько не трогает оценка Бенуа и ему подобных. На наших глазах и Толстого, и Третьякова, и Менделеева, и Куинджи всячески поносили, но всё это, как Вы правильно замечаете, лишь пыль, несущаяся за устремлённым всадником.

Каждый должен не только творить в своей области, но и быть на дозоре о Культуре. Ваш портрет с Толстым я видел в хайдерабадском журнале "Мир", но сейчас по условиям почты не могу высылать печатного. Эта Ваша карточка с Толстым всем нам очень нравится, и Толстой и Вы так характерно запечатлены в труде. Мы все трудимся, и даже сейчас протекает ряд удачных выставок.

Великое счастье: в такое сложное время всё же можно глубоко уйти в работу. Вы пишете, что посетители Музея помнят мою первую выставку. Об этой выставке я храню самые светлые воспоминания. Во время её обнаружились совершенно невидимые, но трогательные друзья. Пожалуй, мало кто из них дожил до наших дней. Но пришли, конечно, новые, молодые. А с молодыми почему-то у меня всегда были особенно добрые отношения. Вы будете рады узнать, что наши сотрудники, несмотря на трудное время, приступили к изданию литературно-художественного сборника. Одно кончается, а другое начинается, как в добром лесу поднимается новая и здоровая поросль. Напишите о своих трудах. Наверное, многое пишете и, как всегда, затрагиваете прекрасные темы. У Елены Ивановны Ваша книга "Духовный Путь Толстого" всегда на рабочем столе. Отличная, сердечная и справедливая книга. Среди многих умалительных, пристрастных характеристик великого писателя, в которых участвовали, к сожалению, даже его семейные, Ваши слова о нём звучат, как голос светлой, утверждающей правды. Мелкие умы не видят истинную сущность жизни.

Человек всегда судит лишь от себя, ради себя и для себя. Те же житейские мудрецы любят говорить - так было, так есть и так будет. Скажем, к сожалению - было, к ужасу - ещё есть, но пусть не будет. Иначе, как же быть с эволюцией? Мы все живём о будущем, и в этом находим единственный смысл бытия, и тем сильнее радость труду. Ведь ничто не может воспрепятствовать этой радости. Перед Зарею ночь особенно темна. Жаль, что почтовые сношения затруднены. Друзья тянутся друг к другу, имеют сказать сердечные слова, хотят помочь и поддержать, но это становится почти невозможно. Тем дороже, когда слышишь, что Культурная работа продолжается и даже даёт новые ветви. О Культуре мы говорили изначала и будем утверждать это же и до скончания. Без Культуры человечество обратится в двуногих.

4 Декабря 1939 г.
Н.К. Рерих 'Листы дневника', т. 2. М. 1995 г.
______________________________________



ПИСЬМО В.Ф. Булгакова к Рериху Н.К.

Прага, 10 июня 1946
Дорогой друг Николай Константинович,
Вы не можете себе представить, как я по Вас соскучился за то время, что переписка между нами прекратилась. Уже во время войны я пытался писать Вам через Латвию, но не знаю, доходили ли до Вас мои письма. А затем, как Вы отчасти уже знаете из доклада о Музее, посланного мною Вам через В.Л. Дудко, мне довелось пережить неоднократное тюремное заключение и немецкий лагерь. В Прагу я вернулся из Германии только 22 июня прошлого года, и этот последний год был годом устройства, леченья и всяких хлопот.
Сейчас, наконец, мне хочется, во что бы то ни стало, побеседовать с Вами.

Итак, вкратце, вот что со мной было и есть. Сначала немцы арестовали меня в первый день русско-немецкой войны, 22 июня 1941 г. Продержали в Пражской тюрьме гестапо, в ужасных условиях, до 15 сентября того же года и вдруг выпустили (кажется, за меня хлопотали пражские учёные), взяв, однако, обязательство, что я откажусь от должности директора Музея и выйду из всех научных и литературных объединений, в которых я состоял членом. Долго я ещё нелегально работал в Музее, пока обязанности хранителя исполнял архитектор профессор В.А. Брандт (позже тоже арестованный и умерший в немецкой тюрьме). Но затем русские фашистские круги провели в заведывающие Музеем художника Зарецкого, члена русской национал-социалистической партии, и я окончательно отошёл от дела, а Зарецкий начал 'преобразовывать' Музей, выкидывая оттуда 'еврейский' элемент и наполняя Музей элементом контрреволюционным. Будучи художником, допустил при этом ряд вопиющих безвкусиц и ошибок.
Например, Ваши картины повесил в тёмном коридоре, рядом с фотографиями из эмигрантской жизни, под тем предлогом, что 'Зал Рериха' у него забрал сын хозяина замка под склад мебели; это было верно, но картины Ваши всё же можно было поместить совершенно иначе.

23 марта 1943 г. арестовали мою 22-летнюю дочь Таню, по обвинению в том, что она состояла в одном чешском антифашистском кружке молодёжи. В гестапо её пытали (били головой об стену, не давали дышать, опуская лицо в таз с водой, и т.д.), требуя выдачи товарищей. Не выдала никого. 27 марта арестовали и меня, как лицо, ответственное (?!) за поведение дочери. На меня были доносы из среды русской эмиграции как на противника Гитлера и фашизма. Припомнили также, что в 1926 г. мною был подписан манифест 'Международного Движения к христианскому коммунизму' и что я состоял почётным председателем чехословацкой секции этого движения. Обоих нас 19 мая того же года отправили, в арестантском вагоне, в Германию, в лагерь для интернированных советских граждан в старинной крепости Вюльцбург у Вейсенбурга, в Баварии (на полдороге из Нюрнберга в Мюнхен). По дороге, когда вели на ночлеги с вокзалов в тюрьмы, надевали на меня железные наручники, соединяя цепью с соседями по шеренге. Таню в Вюльцбурге не приняли: это был лагерь только для мужчин. Между тем, в Праге гестапо уверяло меня, что я буду жить в лагере вместе с дочерью, - мрачная ирония тюремщиков и палачей! Итак, дочь мою вернули сначала на три месяца в Нюрнбергскую тюрьму, а потом перевели в концентрационный лагерь Равенсбрюк, на север Германии, где она и жила до конца войны в кошмарных условиях: 12-часовой рабочий день, голод, битьё, травля собаками и т.д. Режим в Вюльцбурге, хотя это и было незаконно, тоже был режимом концентрационных лагерей, с небольшими послаблениями. Меня, вместе с капитанами советских пароходов торгового флота и небольшой группой старших по возрасту интеллигентов, не заставляли или почти не заставляли работать, и я, хоть голодал, ухитрялся даже писать в лагере на обрывках бумаги, приносившихся рабочими из города. Например, написал книгу 'Друзья Л.Н. Толстого' (45 портретов) - исключительно по памяти.
Сношений с родными сначала совсем не было. Потом нам разрешили раз в месяц писать и получать короткое письмо, а также получать небольшие продовольственные посылки. Моя жена воспользовалась этим разрешением и подкармливала немного нас с дочерью, хотя её самое гестапо лишило в Праге службы, отдало под надзор полиции, и она могла зарабатывать только преподавая тайно русский язык чехам (преподавание такое тоже было запрещено). Так мы выжили.

Трудно было вырваться из лагерей: мы отступали вместе с германской армией и легко могли погибнуть в пути, как многие около нас. Но Высшей Воле, видно, зачем-то нужно, чтобы мы ещё жили. И я, и дочь, после всевозможных приключений, о которых можно было бы написать книги, вернулись в Прагу. Её освободила Красная Армия, меня - американцы.
Как я Вам писал, в Музее я нашёл полный разгром и опустошение. Из-за замка в Збраславе воевали немцы и русские. Немецкие солдаты 30 дней жили во всех помещениях нашего Музея. Многое исчезло или было испорчено. Ваши картины, к счастью для русского искусства, сохранились, равно как и картины Святослава Николаевича. Те, кто без меня назначил Зарецкого, долго воздерживались от его отставки и от приглашения меня на старое место. Говорю об оставшихся двух-трёх заправилах фирмы Русского свободного университета - фирмы, ибо сам Р.С.У. не существует. Я, по гордости, не напрашивался. Только в сентябре 1945 г. обратились ко мне. До этих пор всё в Музее лежало под толстым слоем пыли и в полном хаосе. Зарецкий абсолютно туда не ездил - кажется, из трусости. Восстановление музея опять легло на меня. Поскольку сейчас новые условия в Чехословакии, да и во всей Европе, пришлось по-новому подойти к этому делу. Все материалы по истории эмиграции - портреты, фотографии, рукописи - переданы были мною особой комиссии Академии наук СССР, приезжавшей в Прагу и в наш Музей. Они поступили в распоряжение Академии под названием 'Архив Булгакова', присвоенным этому собранию, без всякого моего ведения, академиками. Картины же и отделение русской старины перенесены были в Прагу, в прекрасное помещение из 8 комнат с галереей в здании Советской средней школы, бывшей Русской гимназии. Здание это, в 6 этажей, собственное и принадлежит Русскому государству. Всё это было сделано в согласии с посольством СССР в Праге, где я встретил прекрасное отношение к себе. Музей будет пополняться и затем открыт будет для публики. Ваши картины, конечно, по-прежнему считаются Вашей собственностью.

К сожалению, у меня теперь очень мало свободного времени. Я заделался в чиновники чехословацкого министерства информации. С рядом сотрудников я издаю особый бюллетень 'Из советской печати' на чешском языке. При этом всю первую, лучшую половину дня занят. Есть и другие обязанности - например, перевод лекций чешских учёных о Чехословакии в Советском посольстве, чтения о Чехии в Советской шко┐ле и пр. Просто сил не хватает, и я должен буду искать себе энергичных помощников, если не заместителей, в нашем Музее. Стоят передо мною и некоторые литературные задачи, служить которым я могу, в сущности, только по праздникам, так что отдыха у меня мало.

Впрочем, я не жалуюсь. Я получил от судьбы слишком много: я и дочь опять дома. Родная страна защитилась против немцев, хотя и со страшными жертвами. По пути из лагеря домой и в Праге я познакомился с массой советских людей, в частности, офицеров, молодых и постарше. Есть среди них чудные люди. За новую Россию можно быть спокойными. И вожди у неё опытные, серьёзные. В болото народ не заведут. И в обиду его не дадут. Я сохраняю, в основном, прежнее, т.е. религиозное, мировоззрение, но при этом научился понимать и политическую сторону событий, чего раньше не умел. И как политик я стал большим патриотом, патриотом новой, Советской России. Имел несколько писем от родных из СССР, и все хорошие письма.
Велик, а главное, силён и свеж бесконечно наш народ. Перспективы перед ним прекрасные, а многое достигнуто уже теперь. Самое главное, что правительство работает для масс, с массами и во имя масс. Раньше ничего подобного не было, чем объяснялся и пресловутый отрыв интеллигенции от народа.

Очень мне хочется услыхать Ваш дорогой, спокойный и мудрый голос, и я надеюсь, что Вы не откажете мне в ответной весточке. От глубины души и от всего сердца приветствую Вас, высокочтимую Елену Ивановну и Святослава Николаевича. Да хранят вас Боги Индии!

Ваш Сердцем и душой,
Валентин Булгаков
.
РГАЛИ. Фонд 2226 Булгакова, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
__________________________________________________


24 июня 1946 г.
ПИСЬМО В.Ф. Булгакова к Рериху Н.К.

Прага, 10 июня 1946
Дорогой друг Николай Константинович,
Вы не можете себе представить, как я по Вас соскучился за то время, что переписка между нами прекратилась. Уже во время войны я пытался писать Вам через Латвию, но не знаю, доходили ли до Вас мои письма. А затем, как Вы отчасти уже знаете из доклада о Музее, посланного мною Вам через В.Л. Дудко, мне довелось пережить неоднократное тюремное заключение и немецкий лагерь. В Прагу я вернулся из Германии только 22 июня прошлого года, и этот последний год был годом устройства, леченья и всяких хлопот.
Сейчас, наконец, мне хочется, во что бы то ни стало, побеседовать с Вами.

Итак, вкратце, вот что со мной было и есть. Сначала немцы арестовали меня в первый день русско-немецкой войны, 22 июня 1941 г. Продержали в Пражской тюрьме гестапо, в ужасных условиях, до 15 сентября того же года и вдруг выпустили (кажется, за меня хлопотали пражские учёные), взяв, однако, обязательство, что я откажусь от должности директора Музея и выйду из всех научных и литературных объединений, в которых я состоял членом. Долго я ещё нелегально работал в Музее, пока обязанности хранителя исполнял архитектор профессор В.А. Брандт (позже тоже арестованный и умерший в немецкой тюрьме). Но затем русские фашистские круги провели в заведывающие Музеем художника Зарецкого, члена русской национал-социалистической партии, и я окончательно отошёл от дела, а Зарецкий начал 'преобразовывать' Музей, выкидывая оттуда 'еврейский' элемент и наполняя Музей элементом контрреволюционным. Будучи художником, допустил при этом ряд вопиющих безвкусиц и ошибок.
Например, Ваши картины повесил в тёмном коридоре, рядом с фотографиями из эмигрантской жизни, под тем предлогом, что 'Зал Рериха' у него забрал сын хозяина замка под склад мебели; это было верно, но картины Ваши всё же можно было поместить совершенно иначе.

23 марта 1943 г. арестовали мою 22-летнюю дочь Таню, по обвинению в том, что она состояла в одном чешском антифашистском кружке молодёжи. В гестапо её пытали (били головой об стену, не давали дышать, опуская лицо в таз с водой, и т.д.), требуя выдачи товарищей. Не выдала никого. 27 марта арестовали и меня, как лицо, ответственное (?!) за поведение дочери. На меня были доносы из среды русской эмиграции как на противника Гитлера и фашизма. Припомнили также, что в 1926 г. мною был подписан манифест 'Международного Движения к христианскому коммунизму' и что я состоял почётным председателем чехословацкой секции этого движения. Обоих нас 19 мая того же года отправили, в арестантском вагоне, в Германию, в лагерь для интернированных советских граждан в старинной крепости Вюльцбург у Вейсенбурга, в Баварии (на полдороге из Нюрнберга в Мюнхен). По дороге, когда вели на ночлеги с вокзалов в тюрьмы, надевали на меня железные наручники, соединяя цепью с соседями по шеренге. Таню в Вюльцбурге не приняли: это был лагерь только для мужчин. Между тем, в Праге гестапо уверяло меня, что я буду жить в лагере вместе с дочерью, - мрачная ирония тюремщиков и палачей! Итак, дочь мою вернули сначала на три месяца в Нюрнбергскую тюрьму, а потом перевели в концентрационный лагерь Равенсбрюк, на север Германии, где она и жила до конца войны в кошмарных условиях: 12-часовой рабочий день, голод, битьё, травля собаками и т.д. Режим в Вюльцбурге, хотя это и было незаконно, тоже был режимом концентрационных лагерей, с небольшими послаблениями. Меня, вместе с капитанами советских пароходов торгового флота и небольшой группой старших по возрасту интеллигентов, не заставляли или почти не заставляли работать, и я, хоть голодал, ухитрялся даже писать в лагере на обрывках бумаги, приносившихся рабочими из города. Например, написал книгу 'Друзья Л.Н. Толстого' (45 портретов) - исключительно по памяти.
Сношений с родными сначала совсем не было. Потом нам разрешили раз в месяц писать и получать короткое письмо, а также получать небольшие продовольственные посылки. Моя жена воспользовалась этим разрешением и подкармливала немного нас с дочерью, хотя её самое гестапо лишило в Праге службы, отдало под надзор полиции, и она могла зарабатывать только преподавая тайно русский язык чехам (преподавание такое тоже было запрещено). Так мы выжили.

Трудно было вырваться из лагерей: мы отступали вместе с германской армией и легко могли погибнуть в пути, как многие около нас. Но Высшей Воле, видно, зачем-то нужно, чтобы мы ещё жили. И я, и дочь, после всевозможных приключений, о которых можно было бы написать книги, вернулись в Прагу. Её освободила Красная Армия, меня - американцы.
Как я Вам писал, в Музее я нашёл полный разгром и опустошение. Из-за замка в Збраславе воевали немцы и русские. Немецкие солдаты 30 дней жили во всех помещениях нашего Музея. Многое исчезло или было испорчено. Ваши картины, к счастью для русского искусства, сохранились, равно как и картины Святослава Николаевича. Те, кто без меня назначил Зарецкого, долго воздерживались от его отставки и от приглашения меня на старое место. Говорю об оставшихся двух-трёх заправилах фирмы Русского свободного университета - фирмы, ибо сам Р.С.У. не существует. Я, по гордости, не напрашивался. Только в сентябре 1945 г. обратились ко мне. До этих пор всё в Музее лежало под толстым слоем пыли и в полном хаосе. Зарецкий абсолютно туда не ездил - кажется, из трусости. Восстановление музея опять легло на меня. Поскольку сейчас новые условия в Чехословакии, да и во всей Европе, пришлось по-новому подойти к этому делу. Все материалы по истории эмиграции - портреты, фотографии, рукописи - переданы были мною особой комиссии Академии наук СССР, приезжавшей в Прагу и в наш Музей. Они поступили в распоряжение Академии под названием 'Архив Булгакова', присвоенным этому собранию, без всякого моего ведения, академиками. Картины же и отделение русской старины перенесены были в Прагу, в прекрасное помещение из 8 комнат с галереей в здании Советской средней школы, бывшей Русской гимназии. Здание это, в 6 этажей, собственное и принадлежит Русскому государству. Всё это было сделано в согласии с посольством СССР в Праге, где я встретил прекрасное отношение к себе. Музей будет пополняться и затем открыт будет для публики. Ваши картины, конечно, по-прежнему считаются Вашей собственностью.

К сожалению, у меня теперь очень мало свободного времени. Я заделался в чиновники чехословацкого министерства информации. С рядом сотрудников я издаю особый бюллетень 'Из советской печати' на чешском языке. При этом всю первую, лучшую половину дня занят. Есть и другие обязанности - например, перевод лекций чешских учёных о Чехословакии в Советском посольстве, чтения о Чехии в Советской шко┐ле и пр. Просто сил не хватает, и я должен буду искать себе энергичных помощников, если не заместителей, в нашем Музее. Стоят передо мною и некоторые литературные задачи, служить которым я могу, в сущности, только по праздникам, так что отдыха у меня мало.

Впрочем, я не жалуюсь. Я получил от судьбы слишком много: я и дочь опять дома. Родная страна защитилась против немцев, хотя и со страшными жертвами. По пути из лагеря домой и в Праге я познакомился с массой советских людей, в частности, офицеров, молодых и постарше. Есть среди них чудные люди. За новую Россию можно быть спокойными. И вожди у неё опытные, серьёзные. В болото народ не заведут. И в обиду его не дадут. Я сохраняю, в основном, прежнее, т.е. религиозное, мировоззрение, но при этом научился понимать и политическую сторону событий, чего раньше не умел. И как политик я стал большим патриотом, патриотом новой, Советской России. Имел несколько писем от родных из СССР, и все хорошие письма.
Велик, а главное, силён и свеж бесконечно наш народ. Перспективы перед ним прекрасные, а многое достигнуто уже теперь. Самое главное, что правительство работает для масс, с массами и во имя масс. Раньше ничего подобного не было, чем объяснялся и пресловутый отрыв интеллигенции от народа.

Очень мне хочется услыхать Ваш дорогой, спокойный и мудрый голос, и я надеюсь, что Вы не откажете мне в ответной весточке. От глубины души и от всего сердца приветствую Вас, высокочтимую Елену Ивановну и Святослава Николаевича. Да хранят вас Боги Индии!

Ваш Сердцем и душой,
Валентин Булгаков
.
РГАЛИ. Фонд 2226 Булгакова, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
__________________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Булгакова В.Ф.

29 ноября 1946 г.
Дорогой друг Валентин Фёдорович,
Гималайский привет к Вашему шестидесятилетию. Вы что-то помянули о старости. Ну какая же это старость! Это почтенный, умудрённый возраст. Дух, мозг разве старятся, если человек не хочет впадать в старость? Мой дед Федор Иванович жил сто пять лет. Очки не носил, да ещё курил беспрестанно так, что его называли "рекламой для табачной фабрики". Да и Бернард Шоу перевалил за девяносто, а голова полна светлой мудрости.
Вам ещё нужно столько сделать, столько запечатлеть в пользу будущим поколениям. Вы были участником и свидетелем многих мировых дел. Ваш широкий кругозор даст молодёжи новые надежды, поможет среди трудовых преуспеяний. Вы полны доброжелательства, дружелюбия, а такие качества особенно нужны при нынешнем Армагеддоне Культуры. Сложное время. Малодушные не видят творческого пути.

Спасибо за добрую весточку - мы все так рады Вашим письмам. Если бы в каждой вести было что-то радостное, тогда, поистине, можно бы кончать древним приветствием: "Радоваться Вам!"

Радовались Вашим встречам на приёме в Сов[етском] Посольстве. Мы часто слышим имя Горкина в радиопередаче, когда он скрепляет Указы Правительства. Не были ли Дутко на этом приёме? Бедная, она всё не может найти прислугу, а малыша тоже не с кем оставить.

В журнале "Эксцельсиор" была Ваша фотография с Толстым и при ней статья - в Сов[етской] России спрос на "Войну и мир" все растёт, и автор надеется, что многие заветы Толстого будут жить и вести человечество.
Помню и я завет Л.Н. моему "Гонцу": "Пусть выше руль держит, тогда доплывёт".

8-го Декабря в Белграде Всеславянский Съезд. Хотел было послать приветствие, но куда? Теперь все адреса растерялись. Иногда прямо "мёртвые души". Вот в Загребе была Югославская Академия Науки и Искусства. Был я там почётным членом, а с 1939-го - ни слуху, ни духу. Так же и во Франции многое замерло. Ни мне, ни нашим друзьям в Америке не нащупать, кто жив или переменил местожительство. А ведь время-то бежит. Нашей АРКА тоже несладко. Столько злобных наветов на СССР, что некоторые малодушные забоялись и примолкли.

Пора всем нашим согражданам разобраться и понять, где истинные друзья. Такие друзья, кто приобщились не ради русской победы, но по глубокому осознанию великого переустройства, ради светлого всенародного будущего.
Пусть всем неподдельным друзьям будет хорошо! Пусть звучит Ваше доброе слово во славу Руси, во славу народа-труженика, строителя.
Радоваться Вам!
Н. Рерих

РГАЛИ. Фонд 2226 Булгакова, опись 1, дд. 352, 1025. 1026.
Публикуется по изд.: Ариаварта. 1999. ? 3. СПб.
______________________________________________________


1947 г.

14 февраля
Письмо Н.К. Рериха к В. Ф. Булгакову:

Дорогой друг мой Валентин Федорович,
Радоваться Вам! Радовались мы Вашей душевной вести от 2 Февраля. Радовались и Вашим и друзей Ваших добрым мыслен┐ным посылкам. Радовались и Вашему внуку Валентину. Башни Каменец-Подольска мне знакомы - говорят, там турецкий клад. Радовались и героизму Вашей старшей дочери, и исполнившемуся желанию Вашей младшей (совсем потолстовски). Радовались труду и бодрости Вашей. А уж если бы довелось посотрудничать с Вами в ближайшей работе - вот уж шибко возрадовались бы.

Ещё радовались тому, о чём Вы и не подозреваете. В своём Декабрьском письме Грабарь сообщает достоверно: 'Булгаков вернулся'. 'Ну - нэ...' - как говорят в Праге, так сказал и я. Не поверю, чтобы В.Ф. укатил без объявки. И вот вчера подают с почты Ваше письмо. Так оно и есть. Наше чутьё пересилило 'неопровержимое' сведение. Вполне понимаем Ваши соображения, тем более что везде Вы преданно служите нашей любимой Родине. И Злата Прага нуждается в таких испытанных друзьях, как Вы. Вот и мы маячим на Гималаях в ту же Славу Родины!

Приезжала в Индию делегация московских учёных. Мы-то их не видали, а Святослав с Девикой очень подружились с ними. Особенно хвалили академика Павловского - истинный учёный-подвижник. Видели ли Вы книгу Александра Поповского 'Вдох┐новенные искатели' (Москва, 'Советский писатель', 1945)? Прочтите - доброжелательная книга о наших современных подвижниках. Наверно, в Праге она имеется. Вот бы перевести! Юрий посылает Вам своё исследование о Гесэр-хане (Монгольский эпос). Недавно монголы в Улан-Баторе праздновали память этого легендарного героя. Ох, все труды Юрия должны бы быть изданы на Родине! Приезжие оттуда академики называли нашу экспедицию - 'мировое достижение'. Вот бы и издали труды на пользу всесоюзную. Не напрашиваться же! Впрочем, может быть, трудны условия быта? Бумага плоха, шрифт бисерный - глаза сломаешь. Прислали журнал 'Новый Мир' - совсем неудобочитаем. Жаль, со временем в кирпич превратится, а скрижали должны быть чёткими. В них жизнь народа - ему дано великое будущее.

Спрашиваете, чуем ли мы Ваши и друзей добрые мысли? Да и Вы должны чуять от нас сердечные токи. Часто Вас поминаем душевно. Ничего, что Вы сейчас в Праге, а мы - на Гималаях, по счастью, мысль беспредельна. С Троилиным не пришлось встречаться, но хорошие отрывки из его 'Тараса Бульбы' слышал. Удачная опера! Вообще хорошо, что около Вас собирается культурная группа. Всегдашнее моё мечтание о Культурном единении, о Знамени Мира невежды зовут утопией, а другие - труизмом. Такой же труизм, как 'Не убий', а земля посеяна черепами. Хороша утопия, когда после всех блужданий всё же пристают к берегу Культуры. Невеждам и берега не нужно - ни знания, ни твор┐чества - 'по бурным волнам океана' - сущие призраки летучие.

Хорошо бы перетащить в Прагу моих 'Гостей', всё равно в Белграде пропадают, если вообще живы. Там в Музее был некий Кашанин, мерзавец, ставленник регента Павла. Может быть, всё это уже смыто потоком жизни. Даже не знаю, жива ли Югославская Академия Наук - затихла! Многое смыто, многое нарождается.
А добрым друзьям -
Вам радоваться!

14 Февраля 1947 г.
Рерих Н. К. Листы дневника М.: МЦР, 1996. Т.З
___________________________________________

О БУЛГАКОВЕ
Из письма Н.К. Рериха от 1.03.47 г.:

Прекрасное письмо Булгакова из Праги. Никуда он не уезжал, значит, Грабарь был кем-то введён в заблуждение. Уже не первый раз ему приходится пользоваться неверными слухами. Так или иначе, Булгаков в Праге, сейчас уезжать не собирается. Друзья предостерегают его о трудностях жизни в Москве, особенно нелегко с квартирами. Ну, переждёт, пусть кризис уладится. Он и в Праге сейчас творит много полезного, и отношение к нему дружеское. Среди адресов, посланных Вам, был и его, так что можно ему послать брошюру, он её хорошо использует.
____________________________________________


10 октября 1947 г.
БУЛГАКОВУ

Дорогой друг В.Ф.
Наверно, Вы удивляетесь долгому перерыву в моих вестях после Вашего доброго Июньского письма. Причин много, и все неприятные. С начала Июля я серьёзно и внезапно заболел. В постели около трёх месяцев, боли, операции, и всё это в наших горных, уединённых условиях. Говорят, через несколько недель всё наладится, но всё ещё на больном положении. Никогда я так долго не болел, и всё сие тягостно. Вторая причина: с начала Августа вследствие беспорядков почта и телеграф лопнули. Мы отрезаны. Конечно, масса почты пропала, а остальное где-то валяется. Будто бы только теперь обещают сношения, и я спешу послать Вам весточку - авось дойдёт.

Добрую весть Вы сообщаете о намерении Академии Наук издать Ваши воспоминания. Перед Вами прошло столько великого, что именно Вы - внимательный, чуткий, доброжелательный - можете отобразить волны бурь и достижений. Сердечные мысли наши с Вами в трудах Ваших. Грабарь пишет много о благоустройстве жизни художества. Между прочим он сообщает, что моя серия "Красный всадник" (привезённая нами в Москву в 1926 году) находится в Музее Горького в Горках, где он жил и скончался.
Вдвойне я этому порадовался. Во-первых, A.M. выказывал мне много дружества и называл великим интуитивистом. Во-вторых, семь картин "Красного Всадника" - Гималайские, и я почуял, что в них A.M. тянулся к Востоку. Не забуду его рассказ о встрече с факиром на Кавказе.

В своём последнем письме Грабарь описывает строящийся академический посёлок в Абрамцеве (недалеко от Троице-Сергиевой Лавры). Грабарь приводит замечательные слова Сталина: пусть академики живут не хуже маршалов. Историческое речение! "Москва - центр науки" - Сталин заповедал на московском торжестве. Радостно, что из Руси звучит великий завет. Наша любимая Родина да будет оплотом высокой Культуры!

Бывало, немало нам приходилось претерпеть, когда мы заикались о русской Культуре. Всякие рапсоды Версаля поносили нас и глумились о "наследиях Чуди и Мери". Злобные глупцы! Прошли года, и жизнь доказала правоту нашу. Русь воспрянула! Народы Русийские победоносно преуспевают во главе всего мира. Строют и украшают свою великую Родину. На диво всему миру творят молодые силы исторические достижения. Вы-то понимаете и купно радуетесь.

По слухам, почта скоро наладится, но слухов вообще много. Хорошо ещё, что радио действует. А тут ещё нахлынули неслыханные ливни и нанесли всюду большой ущерб. Нелегко строить мосты и чинить обвалы в горах. Вообще, лето было необычайно трудное. Какие у Вас были гости? Что доброго? А мы в думах с Вами и шлём Вам всем сердечный привет.

Всегда было радостно слать привет туда, где он будет воспринят, а теперь такая посылка особенно ценна. Мир и радость - два оплота преуспеяния. Лишь русское сердце отзвучит на такой зов. Всюду океаны горя, бедствий, неразрешимых задач. Не пишу о бедствиях Индии. Наверно, в Ваших газетах достаточно отмечается горе великой страны. Ганди в день своего 78-летия горестно отметил: мною получено много поздравлений, но более уместны были бы соболезнования. О том же скорбно говорил и наш друг Неру. Скорбит Индия. А там, за горами - за долами, идёт великая стройка Культуры.
Исполать!
Радоваться Вам.

10 октября 1947 г.
Рерих Н. К. Листы дневника М.: МЦР, 1996. Т.З
_________________________________________