Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
УЧИТЕЛЯ И СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

МАНЕ
ЭДУАР МАНЕ
( 1832 - 1883)

 
 
  
 

РАДОСТЬ

"У меня с годами выработалось такое отвращение к большим выставкам современного искусства, к так называемым "салонам", что мне стоит больших усилий заставить себя посетить одно из таких торжищ. Идёшь вроде как бы по какому-то Общественному долгу, а вступив на выставку, через полчаса чувствуешь уже отчаянную ломоту в спине, ноги получают пудовые гири, а то, что видишь, мучительно сливается в какую-то серую "бессмысленную" массу...

Каждый раз к тому же, настрадавшись, выносишь одинаковое впечатление с такой выставки - впечатление безнадёжности. А между тем всюду на таких выставках имеются и картины, и скульптуры, и разные предметы, в которых есть талант, которые в других условиях могли бы остановить внимание и понравиться. Беда, очевидно, в чрезмерности этих агломератов и в хаотичности такой смеси.

Ещё больше, однако, нежели размножение салонов, на появление чувства безнадёжности действует сознание полной тщеты самых этих художественных манифестаций. В былое время люди за много месяцев готовились к тому, чтобы на годичной выставке отличиться; это был настоящий публичный экзамен, которому себя подвергали как начинающие художники, так и совершенные arrives [Добившиеся успеха, процветания (фр.) - ред.]. Пусть и наиболее блестяще выдерживавшие эти экзамены художники ныне забыты и смешаны с грязью, - всё же не один десяток лет они представляли собой "французскую школу", и Франция гордилась ими.
Оценивали этих художников-чемпионов не только густые массы парижан, но и толпы иностранцев, которые, попадая в Париж, сознавали, что их здесь чему-то научат, что они в этой лаборатории всякого изящества и всякого удовольствия получают весьма приятные jouissance [наслаждения. (фр.)- ред.]. Теперь же и толп парижан не видно, а из иностранцев ходят по выставке разве те, кто сами в салонах экспонируют.

Впрочем, эти нынешние салоны вообще ничего общего с "экзаменами" не имеют. Это просто случайный склад совершенно обыденной продукции. В живописной своей секции это одно нераздельное царство этюдов, в котором индивидуальное утопает уже потому, что в сущности никто даже и не пытается что-то выразить, а все работают согласно пяти-шести формулам, без малейшего энтузиазма или хотя бы простого умиления перед природой.
Особенно же чувствуется полнейшее отсутствие каких-либо задач..."
Так пишет Александр Бенуа об осеннем салоне 1938 года.

Заговорил не только критик, но художник. Чувствуется боль и печаль, что за мрачною житейскою суетою ушёл праздник искусства. Каждый из нас помнит такие праздники и заграницей и на русских выставках. Происходило нечто значительное. Выявлялись смелые задачи. Шла борьба за правду художества. И зрители не оставались "к добру и злу постыдно равнодушны". В спорах, в столкновении мнений выковывалась истина. Слагался стиль эпохи. Выставку ждали. Задолго уже появлялись сведения об окончании новых картин. Было знаменательно, что для сына Ивана Грозного Репину позировал сам Гаршин. Любители болели, слыша, что Врубель опять переписывает "Демона". Удастся ли? С волнением слышали о новой манере Серова в портрете Иды Рубинштейн. Ждали бакстовскую "Шехерезаду". Мало ли о чём слышали и горели ожиданием...

Слышали о завоеваниях Гогена, Ван-Гога, Дега, дягилевские постановки волновали. Художественный театр вдохновлял и перерождал поколение. Было не всё равно, в чьём костюме будет Шаляпин в "Олоферне" или "Кончаке". Был нерв, когда молодёжь встала за Куинджи против его академических притеснителей. Около искусства была значительность. Был тот праздник, в огнях которого согревались сердца. Неужели ушло? Молодо и сильно говорит Бенуа. Это не брюзжание о "давних, славных временах". Не переехала ли какая-то машина, какая-то чертовская танка радость об искусстве? Чем же жить-то тогда?
 
  
 
Эдуар Мане. Портрет Эмиля Золя.
Из первых школьных лет встает волнующий художественный облик. Прочитан роман Золя. Кто-то разъясняет, что в основе его положены достижения и терзания Мане. Сам герой только недавно умер. Весь этот подвиг не есть блестящий вымысел, но быль во всей её драматичности. И сейчас в снежных Гималаях звучит живой сказ о битве художника за новую правду, за новую красоту. Сильно было первое впечатление, и Мане на всю жизнь остался борцом и гигантом. О нём не забудут.

Некоторые имена странно проходят в нашей жизни, неожиданно появляются, точно бы напоминают и ободряют. Мане много раз напомнил и ободрил. При встречах с Пюви де Шаванном и Кормоном опять неожиданно выплыло имя Мане. Оба мастера хотя и были совершенно различны от задач Мане, но говорили о нём с большим уважением. Это производило впечатление, ибо особенно поражает, когда с уважением высказываются деятели отличных и даже противоположных направлений. Во все время моих пребываний в Париже постоянно выдвигалось имя Мане. В то время, как другие большие имена произносились с некоторою нервностью и в положительном и в отрицательном смысле, этот основоположник целого направления оставался окружённым несменным геройским ореолом.
 
  
 
Весна (Жанна).
В 1923-м году у маленького антиквара в Париже мы нашли палитру Мане с мастерски сделанным наброском головы и с подписью. В ту минуту с собою денег не было, и мы поспешили вернуться в отель, чтобы взять необходимые франки. Велико было наше огорчение, когда, вернувшись, мы узнали, что немедленно после нас кто-то купил и унёс эту палитру. Но не только во Франции постоянно упоминалось имя Мане.

Сейчас в Гималаях нами получена последняя монография Роберта Рея, сопровождённая сотней красочных и однотонных воспроизведении. Какая хорошая книга! Текст составлен умело и рельефно. Ничего лишнего, но доброжелательно собраны вехи жизни. Среди воспроизведений встречаем и наших давних друзей, о которых всегда приятно вспомнить. Кроме того, имеется и ряд вещей, мало воспроизведённых или вообще новых. Таким образом, заботливо собрано всё творчество мастеpa в его характерных проявлениях. Конечно, у Мане до пятисот одних больших картин, из которых лишь сравнительно небольшая часть вошла в монографию. Но всё же даны именно те путевые знаки достижений, которые выражают облик художника. В приложенной библиографии, конечно, перечислены лишь главнейшие статьи и заметки, но и по ним можно судить, как кристаллизовалось общественное мнение о мастере.

Особенно любопытны выдержки из разных художественных критик. Можно видеть, как в этих суждениях делилось общественное мнение. Одни устремлялись к будущему и воздавали дань смелым поискам, а другие уходили под черепаший щит, увязая в тине ретроградства. Любопытно суждение некоего в своё время известного критика (мир его праху), сказавшего: "На выставке имеются холсты Мане. Пройдём мимо! Один известный иностранный художник сказал мне: "Вот, до чего дошло французское искусство". Но я подвёл его к картине Жюля Бретона со словами: "Вот оно, искусство Франции". Любопытнее всего то, что именно Жюль Бретон во время недавней всемирной выставки в Чикаго был выброшен с выставки как образец тривиальности и пошлости. Конечно, мы бы не стали изгонять Жюля Бретона, который является характерным для определённого направления. Может быть, для многих оно будет скучным и стиснутым уже изжитыми формами, но всё-таки ему нельзя отказать в известном чувстве и непосредственности выражений.

Среди критических суждений о Мане особенно ярко обозначилось, что лучшие люди во главе с Золя сразу почуяли истинный талант, а все те, которые ужасались и старались унизить творчество Мане и сами остались униженными или, вернее, забытыми в своих могилах. Давно говорилось: "Скажи мне, кто твои друзья и враги, и я скажу, кто ты есть". И теперь, когда героическое достижение Мане стоит незыблемо, можно видеть правоту старинной пословицы. Признавшие Мане и сами были большими людьми, а серые отрицатели и завистники были теми, кого Мане по природе своей и не мог бы назвать своими друзьями.

От первых школьных лет имя Мане являлось для меня ободряющим. Он помогал мне ощущать значительность искусства и новых исканий. Он всегда оставался молодым и теперь, через полвека, искусство Мане не только не утеряло своей свежести, но, как и всякое истинно героическое деяние, оно растёт и приносит радость.

Вот мы погоревали вместе с Александром Бенуа о безрадостности Салона и порадовались вместе с Робертом Реем о свежести искусства Мане. Бенуа правильно печалится, не усматривая в Салоне новых задач, новых исканий. Точно бы где-то стоит удобное кресло, манящее к спокойной тихонькой работе, и в таком упокоении выдыхается поступательная человеческая энергия. Тут-то и бывает конец всякой радости. Ведь радость есть сильное чувство, и оно рождается от напряжения энергии.

Молодёжь стремится к радости и напрягается в тщетных поисках этого обновляющего вдохновения. Поможем всем молодым на этих путях к радости. Если они найдут эту искру, то ведь она озарит всё и будет радостью общечеловеческою. Представьте себе всю землю, лишённою всех произведений искусства, и вы получите облик безотрадного отчаяния. Много раз приходилось писать о вандализмах. Люди отлично знают, что обнажая стены, они точно бы уносят цветы жизни. За последние годы можем перечислить множество вандализмов и зверских разрушений. Длинен список всего невозвратно погибшего. Не пора ли не только правительствам, но всем обывателям подумать о том, чем является искусство для всей эволюции. Невозможно насильственным приказом сделать людей культурными. Человек должен сам захотеть приобщиться к познанию и тем открыть врата радости. Из глубин веков звучит: "Радость есть особая мудрость".
 
  
 
Эдуар Мане. На берегу.

1 Января 1939 г.
Рерих Н.К. 'Листы дневника', т. 2. М. 1995. (Из архива МЦР)
_________________________________________________________