Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

ВЛАДИМИР АНАТОЛЬЕВИЧ ШИБАЕВ
(15/27.11.1898, Рига - 6.3.1975, Кардифф)

Основатель рижского кружка Н.К. Рериха, позднее переросшего в Общество.
В 1920 г. в Лондоне Н.К. Рерих приглашает Шибаева на должность личного секретаря. С 1928 по 1939 гг - секретарь Н.К. Рериха.
("Яруя" - эзотерическое имя, данное Учителем 12.1.1922 ).
************************************************************************************


 
Владимир Шибаев
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОЧЕВИДЦА

Впервые я познакомился с Николаем Константиновичем и его семьёй в Лондоне в 1919 году. Тогда я ещё не знал, что эта встреча изменит весь ход моей жизни!

Н. К. зашёл в издательство на Флит-стрит, где я работал тогда, справиться, не знают ли они кого-нибудь, кто мог бы срочно перепечатать на русской машинке его новую книгу 'Цветы Мории'. Я был рад это сделать, познакомившись при этом с глубоко своеобразными идеями этих стихов, а особенно с циклами 'Мальчику' и 'Ловцу, входящему в лес'. Я сразу же был привлечён к Рериху как писателю-мыслителю. И потому, конечно, с величайшим удовольствием принял любезное приглашение посетить его выставку в Goupil Gallery в мае 1920 года. Раньше я не видел его картин и только теперь познакомился с Рерихом как мастером живописи. Я сразу же был до такой степени пленён как искусством его красок, так и широтой и глубиной мысли, что решил всем сердцем посвятить себя его работе, и потому радостно принял последовавшее немного позже предложение поехать с ним и его семьёй в Индию, куда он, по приглашению великого индийского поэта и писателя Рабиндраната Тагора, намеревался вскоре выехать. С моим знанием английского языка я должен был присоединиться в качестве секретаря.

Рерих и Индия, искусство и философия Востока! - неужели эти дерзновенные мечты, такие, казалось бы, несбыточные, могли вдруг стать действительностью?!

За выставкой последовало приглашение побывать у Рерихов дома, и я познакомился с Еленой Ивановной и сыновьями Юрием и Святославом. Семья жила в особняке номер 25 по Gueens Gathe Terrace в Кенсингтоне, красивом жилом районе Лондона, около Гайд-парка. Я ютился тогда в центральной части Лондона, возле Британского музея, и ввиду скромности средств отправился в Кенсингтон пешком. Живо помню, как, придя туда вечером, я был встречен с такой любезностью и радушием, как могут встречать лишь русские и, может быть, индусы. Елена Ивановна, по этой первой встрече, так навсегда и осталась у меня в памяти светлой, радостной, сияющей; она вышла мне навстречу, протянув обе руки, с улыбкой приветствуя меня. Юрий Николаевич и Святослав Николаевич занимались тогда в колледже Лондонского университета, и у нас быстро сложилась глубокая дружба, сохранившаяся до последних писем Юрия из Москвы и в теперешней переписке со Святославом из Индии. Мало, очень мало таких истинно понимающих, сочувствующих и самоотверженно устремлённых людей в мире.

Домой я вернулся только к полуночи. Всё время было так занято интересными беседами, что я и не заметил, что мы не ужинали и даже не пили чаю. Очевидно, предполагалось, что мы уже поужинали до восьми, и так было всегда при многих дальнейших визитах. Только потом я понял глубокую мудрость этого - ведь у нас всех, таким образом, сохранялась сосредоточенность устремлений, которая прервалась и ушла бы при отвлечении на еду... Это, между прочим, характерная черта творчества Рериха - твёрдо наметив цель и план действия, он не позволял ни себе, ни другим ничем отвлекаться, дабы, как он выражался, не нарушалась 'прямизна полёта стрелы' и не пострадала 'монолитность действия'.

В Англии русским нелегко было получить визу в Индию, но семье Рерихов и мне, как секретарю, визы, в конце концов, были выданы 28 июня 1920 года. Радость была великая, но, как часто бывает в жизни, человек полагает, а судьба располагает. Так и тут! Николай Константинович получил приглашение директора Чикагского института искусств посетить Америку и устроить выставки в тридцати городах Соединённых Штатов. Это было великое дело, огромного значения для распространения истинных основ искусства, и, как мы знаем из событий последующих лет, в продолжение пребывания Н. К. в Америке он учредил там целый ряд художественных и просветительных учреждений. Но это другая знаменательная глава биографии Рериха - в ней я не участвовал и в Америке никогда не был. А пока Н. К. отложил поездку в Индию, и так как секретарь в Америке ему был не нужен, я временно остался в Европе. Рерихи поехали одни и прибыли в Нью-Йорк 2 октября 1920 года.

Второй раз я встретился с Рерихами в 1923 году, когда в июле они пригласили меня в Швейцарию в Сан-Мориц, и мне посчастливилось погостить у них в отеле Сувретто Хауз с 27 июля по 6 августа. Это были знаменательные десять дней. Как-то сразу вдруг вернулась вся радость осуществления отсроченной мечты. Я узнал подробности об основанных в Америке учреждениях и о дальнейших планах Н. К.

Хотя об американских учреждениях Н. К. писалось уже очень много, всё же невозможно даже в этих кратких воспоминаниях не упомянуть их, ибо те же основные взгляды на искусство и знание лежат в основе всей его дальнейшей жизни - они составляют как бы самую природу Рериха.

В своей книге 'Пути Благословения' Рерих сам даёт исчерпывающие объяснения:
'Многие спрашивали меня в течение этого года, что за причина основания в Нью-Йорке Института Объединённых Искусств и международного художественного центра Corona Mundi. Конечно, для лиц посвящённых основание этих учреждений не случайно. Оба учреждения отвечают нуждам времени. Меня просили дать девизы этих начинаний, и я избрал две цитаты из моих лекций. И твержу, что в дни международных недоразумений и острой борьбы оба учреждения жизненно практичны.

Смысл цитаты для Института Объединённых Искусств, что Красота должна сойти с подмостков сцены и проникнуть во всю жизнь и должна зажечь молодые сердца священным огнём.

Для Международного художественного центра было указано, что реальная победительница жизни - Красота. И единственная прочная ценность заключена в произведениях искусства, тогда как денежные знаки превращаются в хлам. Любовь, Красота и Действие!

Сидящие в сереньких норках думают, что эти утверждения слишком идеальны и сомневаются в практическом применении их среди нашей усложнённой жизни. Но эти сомнения происходят от невежества, от забитости стеснением мелкой городской жизни. Но наш путь не с ними, ибо мы уже видели, как легко рушатся домики их серой посредственности. За нами жизнь вне предела наций, за нами опыт и дела'.

Эта работа в Америке была учреждена, и Рерих вновь обращает взор на Восток. Перед моим отъездом из Сан-Мориц он снова пригласил меня работать с ним в Индии в недалёком будущем.

И вот через год я получил от него письмо (от 24 августа 1924 года) с приглашением повидать его в Париже и оттуда ехать в Индию. Так состоялась моя третья встреча с Николаем Константиновичем, и вместе с ним мы отплыли из Марселя на японском судне 'Катору Мару'.
Плавание по Средиземному, Красному и Аравийскому морям длилось больше двух недель с одной лишь остановкой в Порт-Саиде, откуда мы сначала доехали на машине до Гизы, а затем на традиционных верблюдах к пирамидам.
 
  
 

Там была снята интересная фотография верхом на верблюдах на фоне пирамид, посланная фотографом нам вдогонку и полученная в Индии много позже, но где она осталась, к сожалению, за все эти годы мне не удалось выяснить. Далее опять на такси в Суэц, где нас и всех остальных участников этой гизехской экспедиции (большей частью японцев) уже ожидал 'Катору Мару'.

Долгое чудесное путешествие по тихим морям наедине с Николаем Константиновичем в отдельной просторной салон-каюте и постоянные беседы с утра до поздней ночи, часто проводимые часами во время круговых прогулок по палубе ради моциона, как нельзя лучше проявили замечательную личность Н. К. и все незаурядные черты его характера и дали мне возможность глубже понять этого трижды премудрого красотворца, которого до того я лишь как-то туманно почитал и величие духовного размаха которого лишь предугадывал. За те недели я как бы прошёл курс посвящения в возможности развития человеческого сознания и научился ценить в Н. К. великого учителя и вождя в самом высоком смысле этих понятий.

В представлении Рериха мир богат, радостен и увлекателен, но для полного осознания этого человеку нужна строгая самодисциплина, неуклонное развитие, расширение и утончение сознания, сознательное сбережение творческой энергии и постоянное воздержание от таких недопустимых в обществе качеств, как ложь, лицемерие, присвоение, своекорыстие, пьянство..; даже страх он считал недопустимым, как и невежество вообще, ибо оно есть нежелание учиться. Сам Н. К. и Елена Ивановна вели почти суровую жизнь, но никогда не жаловались на лишения, даже не признавали их, и в доме Рерихов никогда не бывало уныния. За всё время, почти двадцать лет, я замечал всегда лишь спокойную торжественность во всех их действиях и разговорах и чувство глубокого достоинства по-настоящему выдающихся людей. Это чувство торжественности передавалось от Н. К. собеседнику, будь то скромный человек, ищущий разрешения своих житейских и духовных проблем, или известный представитель общественности, и оно возвышало и облагораживало его.

Наконец, на горизонте показалась земля - Цейлон, и мы причалили в Коломбо. Остановились в гостинице Галле Фас и посетили все местные достопримечательности: побережье Маунт Лавиния, где тяжело нагруженные плодами пальмы низко сгибались над берегом, обласканным прибоем Индийского океана; паломничали по древним храмам Канди. Цейлон поражает богатством своей растительности. Помню, например, огромное изобилие и разнообразие бананов: есть малюсенькие розово-красные, но столь ароматные, что, когда снимаем их кожуру, по всей комнате распространяется чудный запах, а другие - такие большие, что одному с ним не справиться.

Потом через Талайманар, мост Адама и Данушкоди, вдоль восточного берега Индии на север, в Калькутту. По дороге, конечно, не могли не заглянуть в Адьяр, где наша великая соотечественница Елена Петровна Блаватская, так ложно и жестоко оклеветанная мировыми скудоумами, когда-то давно сидела на той же каменной скамье у впадения реки Адьярки (как она нарекла её) в Бенгальский залив, где сидели и мы. Н. К. подарил учреждённому ею для исследования великих основ древневосточной философии обществу картину 'Вестник',
 
  
 

Н.К. Рерих. Вестник. 1921.

но боюсь, что они этого так и не поняли и позднее предались идолопоклонению молодому индусу и автократическому правлению председателя.

Через пару дней мы выехали из Мадраса поездом далее на север и достигли шумной и уже тогда перенаселённой старой столицы Индии - Калькутты. Тут мы повидали братьев Рабиндраната Тагора - Абаниндраната и Гогендраната (сам поэт был в отъезде) в их чудесном отцовском доме, поразительном одновременно своей простотой и художественной красотой - в больших его комнатах было мало предметов, но каждый из них был истинным шедевром искусства. Посетили много других исторических и культурных мест и, наконец, по спирально-винтовой железной дороге доехали до Дарджилинга, где Елена Ивановна и Юрий Николаевич уже нетерпеливо ожидали Н. К.

Жили Рерихи на большой плантаторской даче, называемой Хиллстад, или лучше известной среди местных сиккимцев и тибетцев как Талай Пхо Бранг, то есть место, где живёт сам далай-лама, когда посещает Индию. Поэтому ещё в 1924 году, когда там жил Рерих, дом часто посещался тибетскими монахами-паломниками, которые выражали своё почитание, простираясь на земле через каждые два шага, пока не обходили весь дом. Нужно было привыкать к тому, что всё в Индии и вообще на Востоке делалось иначе, необычно и, по-моему, глубже, осмысленнее и часто более торжественно, красиво и достойно. Тут в Талай Пхо Бранге Рерих диктовал мне целый ряд своих статей, вошедших в его книгу 'Пути благословения', манускрипт которой я потом взял с собой в Ригу, где книга и была напечатана. Ценны, очень ценны были эти дни в Дарджилинге!

Так как Рерихи готовились в дальнее путешествие по Центральной Азии, то я оставался в Дарджилинге недолго. И хотя тогда я не знал, что вскоре по возвращении Рерихов из экспедиции я буду вновь вызван туда, я всё же как-то предчувствовал, оставляя Бомбей, что опять увижу Индию, что сердцем я остался там, что мой отъезд в Европу временен и недолог, и потому на душе не было тяжести. Вдали таяли вечерние огни Бомбея, я отплывал на итальянском пароходе через Венецию, откуда по почте было отправлено много рукописей в Америку.

И действительно, опять повторилось чудо: Рижский коммерческий банк уведомил меня по телефону о получении денежного перевода на моё имя, и пришла телеграмма из Дарджилинга от 4 июня 1928 года, вновь вызывающая меня туда. Так что на пароходе 'Мултан' я отплыл из Марселя обратно в Бомбей и через всю Индию по железной дороге опять прибыл в Талай Пхо Бранг, в свою столь знакомую мне комнату, большую веранду с большими (от пола) и светлыми окнами на север и на запад, с прекрасным и незабываемым, воспроизведённым в стольких картинах Н. К. видом Канченджунги и всей цепи высочайших в мире гималайских вершин. Считаю эту последнюю встречу с Рерихами не четвёртой, а как бы продолжением предыдущей, ибо вся жизнь с ними в Гималаях была для меня одним периодом жизни.

Рерихи вернулись из Тибета в Сикким, минуя Лхасу. Юрий распаковывал свой ценный 'Ганджур-Танджур'. Н. К. ежедневно диктовал мне записи статей и письма друзьям и Обществам. Это было очень созидательное и плодотворное время.

Но мы недолго оставались в Дарджилинге. Елена Ивановна и Н. К. решили переселиться в менее шумное, чем этот торговый центр, место и выбрали долину истока реки Биас, притока Инда, в Пенджабе. Но где найти там подходящее свободное имение? И потому решили по дороге остановиться в Симле и навести справки. Там в Сесиль-отеле Н. К. познакомился с раджой штата Манди, который между прочим, помянул в разговоре, что ему и его жене сильно надоело тихое имение в Кулу, где ей очень скучно, ибо оба они предпочитают поездки и жизнь в Париже и Италии, и что он был бы не прочь продать это имение. Зоркий и восприимчивый во всём, Н. К. всегда говорил мне, что жизнь научила его никогда не игнорировать 'случайные замечания' и всякие 'между прочим' и складывать их в леднике своей памяти, ибо знаки эти часто являются очень ценными. В Кулу, сказал раджа, живут несколько плантаторов, и некий Дональд имеет там несколько домиков. Списавшись с Дональдом, он порекомендовал свой домик - 'Манор' в Наггаре, мы всем караваном двинулись дальше, в Патанкот. Туда поездом, а там предстояло нанять несколько машин и грузовиков. Кроме четырёх Рерихов были две помощницы Е. И. из Монголии - Людмила и Раиса Богдановы, был я и, помимо нескольких грузовиков с имуществом, картинами и холстами Н. К., была и вся конюшня Юрия Николаевича, за исключением его тибетского конюха Тендаина, отправленного с рысаком Ю. Н. верхом из Дарджилинга. Первая ночёвка была в Палампуре, на высоте тысячи метров, и помню, что это было в конце декабря 1928 года, так как мне удалось достать ёлочку и маленькие свечи.

После следующего переезда ночевали в Манди, где раджа предоставил Н. К. удобную дачу. К вечеру третьего дня, проехав ущелье Ут, мы достигли долины Кулу, называемой долиной 'трёхсот шестидесяти богов'. Надо помянуть, что ввиду узости горных дорог проезд был лишь в одну сторону каждые два часа на кратких перегонах. Но для особо важных путешественников, по приказу раджи, давались телефонные или телеграфные инструкции на следующую станцию задержать встречный проезд, что штат Манди устраивал каждый раз, когда Рерихи проезжали через территорию раджи. Итак, к вечеру третьего дня мы достигли местечка Доби, где плантатор Дональд встретил нас и направил в Катрайн, к мостику через реку Биас, так как 'Манор' находился на другой стороне этого шумного горного потока. Мост в то время был старый бревенчатый, и пришлось слезать с лошадей и вести их под уздцы. Итак, Рерихи приехали в Наггар, где на высоте двух тысяч метров им было суждено провести около двадцати лет, вплоть до ухода из жизни Н. К.

Помню, как сейчас, как на следующее утро все встали рано и вышли на площадку перед домом, где лежал первый снег. Мороз слегка щипал, но ярко светило солнце, воздух был удивительно чист и прозрачен, каким он бывает лишь на высотах Гималаев. Все чувствовали себя прекрасно, также и Е. И., которой после длительного среднеазиатского похода по Тибету следовало быть очень осторожной с сердцем и которая не могла переносить более низкое атмосферное давление равнин - это и было одной из причин, почему было выбрано это тихое, спокойное горное место. Если стоять на площадке, то внизу справа налево (то есть с севера на юг) протекала река Биас, маленькими точками виднелись домики в Доби, внизу Катрайн, вверх по реке Манали, а ещё выше на севере красовался двойной пик вечноснежной горы, образующий как бы букву 'М'. Е. И. за отсутствием местного названия так и назвала его горой М.
 
  
 

Н.К. Рерих. Гора М.

Позднее мы вышли на прогулку по единственной тропинке, протянувшейся с юга на север. Пошли к северу и вдруг увидали большой каменный двухэтажный дом, идеально расположенный на хребте отрога. Дошли к нему, вошли, дом был пуст, сторож-индус показал фруктовый сад и все постройки. Мы удивились, увидев на всей утвари инициалы 'Н. R.' - английские инициалы Елены Ивановны - Helena Roerich. Потом оказалось, что это инициалы покойного полковника Генри Ренника, выстроившего этот дом по возвращении из бирманского похода и поселившегося здесь. Дом был солидный, стены полуметровые, каменные. Спросили, чей же он. Оказалось - дом раджи Манди, годами пустой.

Вечером Дональд показал нам прекрасную большую золочёную статую Будды, привезённую из того же похода полковником Осборном, тогда же построившим дом неподалёку. Дональд тут же намекнул, что ему она не нужна, и, конечно, Н. К. сразу же приобрёл это прекрасное художественное изображение.

Не буду отвлекаться на длинное описание поездок в Манди и торга с министром финансов. Скажу лишь, что Н. К. приобрёл это имение, и ещё до завершения купчей, в январе 1929 года, мы все торжественно переселились туда. Е. И. водворила приобретённое изображение на самое почётное место в зале верхнего этажа, где кругом на стенах были развешаны ценнейшие тибетские танки, картины и художественные предметы, привезённые из Центральной Азии.

Архитектурно дом был так прост, что его можно описать несколькими фразами. Представьте себе квадрат со стороной около 15 метров, разделённый вдоль и поперёк двумя параллелями, так что средняя полоса почти вдвое шире крайних. Получается как внизу, так и наверху по девять комнат, из которых все угловые маленькие (четыре на четыре метра), средняя самая большая (семь на семь) без окон, а четыре остальных комнаты - четыре на семь метров. Вот и весь план. Вход в дом был с юга через среднюю комнату - это была передняя с лестницей наверх. Налево от передней - угловая комната - рабочий кабинет Юрия, в котором были ценнейшие книги, манускрипты, танки, изваяния, скульптура, ковры и тибетские коврики, на стульях леопардовые шкуры. От передней прямо была большая, но темноватая без окон столовая, и от неё налево, то есть на запад, - студия Н. К., а от студии направо - угловая северо-западная комната - кабинет и мой секретариат. Из неё направо, или же через другую дверь из столовой на север, была моя комната-спальня рядом с ванной в угловой комнате. Из столовой направо, то есть на восток, была кладовая, а из неё крытый проход вёл в отдельную кухню. В Индии, как правило, для кухни строится отдельное помещение рядом с домом. И, наконец, последняя угловая комната, из передней направо, была комнатой Людмилы и Раи Богдановых, двух помощниц Елены Ивановны. Рядом с их комнатой была их ванная.

Наверху была как бы святая святых - самое дорогое, заветное и прекрасное место, можно сказать - музей... В центре большой, но бесколонный зал, украшенный многими танками на стенах и с большой золотой статуей Будды на полке над камином. Каминами мы не пользовались, так как комнаты отоплялись керосиновыми печами. По углам стояли стол, диван и кресла, на полу громадный тяжёлый персидский ковёр, и у большой стоячей лампы (электричества тогда в доме ещё не было) хороший американский патефон, но тоже не электрический, а старомодный заводной. В одной из верхних комнат был балкон над большой, поросшей белым клевером площадкой. В гостиной висели все новые и лучшие картины Н. К.; тут же были и два больших книжных шкафа со многими уже тогда редкими русскими изданиями и манускриптами. Тут иногда, но очень редко, принимали особенно именитых гостей, хотя большей частью гостей принимали внизу, в кабинете Юрия, или с чаем в столовой, или же, если им показывались новые картины Н. К., это делалось рядом в студии. Широкая стеклянная дверь вела из гостиной на балкон, немного шаткий, отчего мы всегда боялись выпускать на него слишком много лиц сразу. С балкона открывался чудесный вид на всю долину, и только из угловой комнаты (кабинета Е. И.) вид был ещё более прекрасен - на север, на исток реки Биас и вечно белоснежную гору М. Цепь вершин на противоположном берегу Биаса была тоже порядка шести тысяч метров, и потому тоже в вечном снегу. И завершая круг комнат наверху, направо от зала, то есть на восток, была большая спальня Юрия и Святослава, а крайняя угловая - их ванная. Кстати, вода, конечно, была не проточная, а привозилась на муле из лесного родника.

Но вернёмся в большую залу. Тут Н. К. и Е. И., а часто и Юрий со Святославом (когда они не были в отъезде в Америку или в экспедиции), проводили после ужина каждый вечер, в тишине, слушая музыку и беседуя. Е. И. или Н. К. выбирали 'программу', а я заводил патефон и ставил пластинки, примерно три-четыре за вечер, то есть около восьми музыкальных номеров. Репертуар был не очень большой, но прекрасный и разнообразный. Часы, проведённые здесь в течение десяти лет (1929-1939), в тишине и полумраке, были для меня какими-то возвышающими и нарастающе сказочными, когда что-то созидалось и творилось в сознании. Я трепетно ожидал эти часы каждый вечер. Интересно будет вспомнить, какие именно симфонии и оперы Рерихи любили. Может быть, чаще всего играли тетралогию Вагнера 'Кольцо Нибелунга', 'Мейстерзингеров', 'Лоэнгрина', 'Тангейзера', 'Парсифаля', хотя Скрябина ('Поэму экстаза' и 'Прометея') играли не менее часто. Часто заводили 'Жар-птицу', 'Весну Священную' и 'Петрушку' Стравинского, но и 'Шахерезада', 'Садко' (песни индийского и венецианского гостей) и 'Золотой петушок' Римского-Корсакова, равно как 'Любовь к трём апельсинам' Прокофьева ставились вновь и вновь. Григ ('Пер Гюнт'), Равель ('Болеро'), Дебюсси ('Послеполуденный отдых фавна'), Сезар Франк (симфония) и Сибелиус тоже были излюбленными пластинками Е. И., как и неоконченная симфония Шуберта. Другими незабываемыми номерами нашего репертуара были 'Борис Годунов' ('Смерть Бориса' и 'Достиг я высшей власти') и 'Ночь на Лысой горе' Мусоргского, близкого родственника Е. И. Из Баха помнится лишь 'Бранденбургский концерт', а из Листа почти все венгерские рапсодии. Были прелюдии и концерты Рахманинова, 'Славянский марш' Бородина и очень популярная серия - симфонии Бетховена ('Патетическая', 'Героическая' и др.). Выбор немалый, но надо помнить, что играли мы их попеременно каждый вечер без пропуска в течение многих лет. Помнится также, что раз, когда все были в отъезде, я делал эти концерты для одной Елены Ивановны.

Вот примерный фон, на котором жили и работали Рерихи в Гималаях. Каждое утро Н. К. проходил после завтрака наверху, вниз в свою мастерскую или в прилегающий к ней маленький кабинет, служивший и мне канцелярией. Я ждал там, зная, что у него наготове не только новая статья, но и, обычно, ряд писем. Статьи он диктовал прямо на машинку, я повторял фразы, а он иногда поправлял или добавлял и продолжал диктовать. Эта система так наладилась, что статьи и письма были сразу готовы к подписи и рассылке и оставались копии. Даже в случае перевода на английский язык он диктовал по-русски. Я переводил, громко произнося слова, а он изредка переделывал некоторые выражения по-своему, и, как правило, всё было готово без черновика. Н. К. очень-очень редко что-либо менял в тексте, так как мыслил необыкновенно ясно и отчётливо, как шахматный игрок, - на много ходов вперёд. Радостно было работать с ним. Метод его работы и мышления был так интересен, что легко мог бы послужить темой специальной психологической статьи. Может быть, как с художественной, так и с литературной стороны жизнь в Гималаях стала самым насыщенным периодом его творчества. Тут, в тиши могучих вершин, далеко от шума городов и телефонов, он мог всецело сосредоточиться на своих задачах и целях. И он работал в высшей степени усердно и планомерно. Таким образом, утро за утром накопилось много статей, и по книге или две в год выросли такие замечательные философско-публицистические труды, как 'Пути Благословения', 'Сердце Азии', 'Держава Света', 'Твердыня Пламенная', 'Священный дозор', 'Врата в Будущее' и 'Нерушимое'. У Н. К. в то время был очень широкий круг читателей как в Европе, так и в Америках. На его статьи быстро образовался большой спрос в ведущих изданиях индийской прессы. Популярные индийские журналы постоянно просили Н. К. дать им статьи, и потому очень часто русские статьи сразу же или на следующий день переводились на английский язык. У Н. К. к тому времени от частого чтения английской и американской литературы и прессы выработался целый ряд излюбленных английских выражений, которые он тут же применял в переводах. И было всё это так быстро и так просто, как бы само собой, как только умел это Н. К. И так же прост, умён и мудр был сам смысл сотворённого.

В силу обстоятельств иногда случалось, что английские издания его книг опережали русские оригиналы. Нужно добавить, что в Индии статьи печатались очень быстро, и часто редакция присылала несколько десятков оттисков, которые мы в свою очередь рассылали друзьям.

В своём устремлении Н. К. был удивительно постоянен и монолитен. Тогда как столь многие совершенно не понимают ценности времени, Н. К. умел трудиться, не отступая, не отвлекаясь, непрерывно устремляясь прямо к цели и не уставая, не ослабляя напряжения, пока не достигал задуманного. На Востоке есть чудесная притча: 'Отдыхает ли архат? - Архатом именуется развитая человеческая душа, достигшая такого совершенства, что больше не нуждается в воплощениях на земле. - И ответ: Истинный отдых архата есть мысль о прекрасном!' Таким архатом я видел и Николая Константиновича в течение тех многих лет, когда он работал, созидал и творил в Гималаях. В своём устремлённом напряжении он не требовал ничего для себя лично, довольствовался минимумом удобств и никогда не жаловался даже в самые трудные периоды, ибо он полностью вместил в своём сознании, что препятствия и затруднения для него являются лучшими и ближайшими ступенями к восхождению. Работая, он одновременно был полон самых искренних забот о здоровье и благополучии Елены Ивановны. И мне, как свидетелю их счастливой семейной жизни, часто казалось непостижимым, как он совмещал всё, что творил и строил, единовременно.
И никогда за всё время я не видел Рерихов в роскоши. Н. К. считал, что роскошь несоизмерима ни с красотой, ни со знанием; более того, что она - колыбель всякой пошлости, что она разрушает и разлагает истинный ритм жизни, что она всегда была признаком упадка духа и что лишь человеческий эгоизм может считать её заслуженным изобилием. Даже само понятие собственности в жизни Рериха было скорее использованием средств и предметов на положительное, творческое, созидательное, общечеловечески полезное дело, а не трата их на себя или напрасно - Н. К. никогда не разбрасывал даже мелочь. Я знаю также как в высшей степени щедр был Н. К. во всех областях и на всех уровнях жизни. Он был одним из тех редких людей, которые находят радость в даянии, а не получении.

Другое замечательное качество Рериха - он не знал страха, ничего не боялся, не пугался даже самых зловещих и чудовищных явлений жизни. Он считал, что всякий страх в корне основан на невежестве и потому всегда повторял: 'Нужно знать, знать, знать!'

Ещё одна очень характерная черта Рериха - никогда я не видел его праздным, бездействующим. Отдыхом для него была перемена занятий. В его жизни всё выражалось в постоянном действии. Улучшением качества измерялся успех действия. Ни одно дело не было для него столь незначительным, чтобы им можно было пренебречь. То же соизмеримо максимальное усилие применялось им как в великом, так и в малом. Всё выявлялось в правильном действии. Все вопросы и проблемы Рерихи решали всегда тихо, достойно, я бы сказал, как-то научно по целесообразности и соизмеримости. Правильное решение могло быть только одно, и именно его они и принимали. Много указаний такого рода мы видим в статьях Рериха. Например, в статье 'Действие' из книги 'Пути Благословения': 'Однажды Великий Акбар провёл черту и спросил своего мудреца Бирбала, чтобы тот сократил её, не урезывая и не касаясь концов её. Бирбал параллельно провёл более длинную линию и тем самым линия Акбара была умалена. Мудрость заключается в проведении более длинной линии'.

Я привёл эту цитату потому, что нахожу её типичной именно для самого Рериха - во всех сложных и затрудненных обстоятельствах он находил выход и решал быстро, неожиданно эффектно и мудро, проводя более длинную линию. Рерих также придавал большое значение тому, чтобы каждое действие шло искренно, как он выражался, 'от чистого сердца'. И, таким образом, я видел в нём не только ве-личайшего художника, не только писателя, философа, археолога, блестящего организатора культурных и просветительных учреждений, но и подвижника, постигшего и олицетворившего синтез всех этих многогранных достижений. Рерих придавал громадное значение слову 'подвиг'. Это видно не только на многочисленных его картинах, посвящённых этой духовной основе человечества, но, можно сказать, что в большинстве своих статей он воспевает героев и подвижников во всех сферах жизни. Так и в своей собственной жизни он совершенно отошёл от самости, самовосхваления, самомнения, самоуспокоения - наоборот, самоотверженность и самопожертвование были выдающимися чертами его характера.

Рерих верил в основу древневосточных философских систем, причём всегда подчёркивал необходимость строго научного подхода ко всем областям знания. Хотя многие считали его мистиком, из-за его интереса и любви ко всему необычному, он ничего не брал на веру, если это противоречило истине, не было научно обосновано или было неподтверждаемо. К примеру, если философия Востока настаивала на силе мысли, которую можно развить до такой степени, что она сможет даже двигать предметы, то он настаивал на подробном научном исследовании, прежде чем принять это, и поступал так всегда. В Гималаях мы видели многое из того, что на Западе кажется необычным, зачастую просто потому, что в Европе этим не занимались, и потому ничего не достигли в этих областях. Рерих считал, что 'не следует умалять того, чего не ведаешь'.
О той громадной роли, которую играла Елена Ивановна в жизни, делах и достижениях Николая Константиновича, следовало бы написать отдельную монографию, и я уверен, что ко времени она будет написана. Во всех отношениях она была 'Ведущей', как Н. К. это и изобразил на нескольких своих полотнах. Как часто, работая в своей комнате, видел я Н. К. пишущим новую картину в своей мастерской; видел, как он отходил на пару шагов, стоял, что-то обдумывал, а затем шёл наверх позвать Е. И. посмотреть новое произведение и посоветоваться с ней. Н. К. высоко ценил и принимал малейшие её советы. Нигде и никогда ни раньше, ни потом я не знал такой согласованности труда и устремлений.

Е. И. всегда работала в своём кабинете наверху. Там она писала письма в Европу и Америку (часть которых была издана в двух томах в Риге), переводила с английского на русский два больших тома 'Тайной Доктрины' Блаватской и 'Чашу Востока (Письма Махатмы)' писала книги о Будде и Сергии Радонежском, составляла тома 'Агни Йоги' и, может быть, главное, вела пространный дневник, которому ещё надлежит быть опубликованным.

О научной работе Юрия Николаевича Рериха по восточному языковедению, особенно по монголоведению, синетологии, тибетологии и досанскритской индийской философии также, несомненно, будет написана особая монография. Я могу лишь помянуть здесь, что в то время он был директором Гималайского исследовательского института 'Урусвати' в Наггаре и редактором его журнала. В то время, когда Н. К. диктовал свои статьи или писал картины в мастерской, а Елена Ивановна работала у себя, Юрий Николаевич в своём кабинете-музее работал с тибетским ламой Лобзанг Менгир Дордже и другими, собирая и описывая материал по тибетским горным лечебным травам, и составлял свой большой тибетский словарь.

И, конечно, не могу не помянуть художественные работы Святослава Николаевича в студии наверху, когда он наезжал в Кулу. Это случалось не часто, так как он работал, главным образом, в Нью-Йорке, выставлял картины в Италии, посещал Париж... Его слава портретиста и пейзажиста тоже широко облетела мир, и о нём писались, как и ныне пишутся, художественные монографии.

Помянув выше институт 'Урусвати' в Кулу, в котором я и работал секретарём, надо добавить, что Н. К. подарил институту большую часть своего имения, включая здание для администрации и медицинско-ботанического музея. Была также выстроена большая биохимическая лаборатория, главным образом, для исследования высотных гималайских растений, но вторая мировая война помешала дальнейшему развитию этого полезного начинания.

Об искусстве Н. К. так много написано в русских и зарубежных монографиях, биографиях и альбомах, а также и во множестве статей, что их не превзойдешь. Огненно благозвучны и живописны русские биографии В. П. Князевой, точны и правдивы собранные П. Ф. Беликовым материалы о художественном и литературном творчестве Рериха, как и его прекрасные статьи о нём - что же можно ещё добавить к ним?..

Последние два десятилетия своей жизни Н. К. так и провёл в Гималаях. Высшие достижения человека на земле характеризуются древней мудростью этих горных вершин, которые он так любил, следующими качествами:
'Архат (достигший совершенства) парит в степени высшего познания, архат проявляет сердечное устремление, архат умеет разбираться в великом и малом, архат бережёт основную энергию, архат проявляет постоянное желание блага и архат мужествен и терпелив. Нелепо понимать сущность архата, как нечто неземное: он формируется на земле как водитель сердец, сознание архата видит всё, казалось бы, невозможные условия, но сердце его понимает, как преобразовать эти преграды'.

Близко зная Н. К., я могу свидетельствовать, что жизнь его была согласована с эволюцией всего сущего. Он был именно архатом.

Публикуется по: Держава Рериха. Москва. Изобразительное искусство. 1994.
(Рукопись из архива Беликова. Таллинн).
______________________________________