Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ БЕНУА
(1870-1960)

***********************************************************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ.

Н.К. Рерих. ОБ АЛЕКСАНДРЕ БЕНУА, его славной семье, картинах, постановках и истории Искусства. (1937 г.)
1900 г.
А. Бенуа. ПИСЬМА СО ВСЕМИРНОЙ ВЫСТАВКИ (Мир искусства. 1900. Ноябрь.)

А. Бенуа. РЕРИХ НА ВЫСТАВКЕ "САЛОНА". (28 января 1909 г.).
А. Бенуа.
ПИСЬМО В.В. Переплётчикова к Рериху Н.К. (24 сентября 1910 г.)

1917 г.
ПИСЬМО Н.К.. Рериха к Бенуа А.Н. (25 мая 1917 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (17 июля 1917 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (7 октября 1917 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (5 декабря 1917 г.)
ПИСЬМО Н.к. Рериха к Бенуа А.Н. (30 декабря 1917 г. СПб.)
1936 г.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (24 июня 1936 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (4 августа 1936 г.)
1937 г.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (6 января 1937 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (2 марта 1937 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (11 марта 1937 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (25 мая 1937 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (17 июля 1937 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (26 августа 1937 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (27 октября 1937 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (18 декабря 1937 г.)
1938 г.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (24 мая 1938 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (20 июня 1938 г.)
1939 г.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (27 января 1939 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (8 февраля 1939 г.)
Из письма Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. (18 февраля 1939 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. (14 марта 1939 г.)
Н. К. Рерих. БЕНУА. (10 мая 1939 г.)
1942 г.
Н.К. Рерих. ТАРТЮФ (15 февраля 1942 г.)

**********************************************************************************


 
  
 

Н.К. Рерих
ОБ АЛЕКСАНДРЕ БЕНУА, ЕГО СЛАВНОЙ , СЕМЬЕ, КАРТИНАХ, ПОСТАНОВКАХ И ИСТОРИИ ИСКУССТВА.

Из Лондона пишут о новой волне восхищения перед балетом и театральными постановками. Русским такое письмо особенно радостно. В основе известия лежат успехи русского искусства, Бенуа, Дягилев, Шаляпин, Стравинский, Прокофьев, Павлова, Фокин, Нижинский, Мясин и многие прекраснейшие художники, каждый в своей сфере, вложили великий дар в успехи русского и мирового искусства. Их не перечесть! Ими, их творчеством, несмотря на всё мировое потрясение, неустанно растёт признание искусства. А ведь осознание красоты спасёт мир.

Вспоминаю всю долгую славную деятельность Александра Бенуа. Редко случается, чтобы целая семья дала столько замечательных деятелей искусства, как семья Бенуа. Отец Александра Бенуа - выдающийся архитектор Николай Леонтьевич. Братья Александра Николаевича-Альберт, прекрасный художник-акварелист, и Леонтий, известнейший архитектор и ректор Академии Художеств. Но не заглохли традиции служения искусству на этом старшем поколении. Сын Александра Бенуа, Николай, уже занял выдающееся место в европейском искусстве. Кроме врождённого таланта помогла ему и высокохудожественная атмосфера дома Александра Бенуа. Необычайна вся обстановка жизни Александра. Пусть молодое поколение чутко прислушивается и оценит это культурное гнездо-настоящий рассадник прекрасных творений, писаний, собирательства и чуткой отзывчивости на все события мирового искусства.

Александр Бенуа-неповторенный мастер и в картинах, и в театральных постановках. Бенуа-редкий знаток искусства, увлекательный историк искусства-воспитавший целые поколения молодёжи своими убедительными художественными письмами. Бенуа-собиратель предметов искусства. Не только знание и начитанность, но тонкий вкус и прозрение дали его собранию особую привлекательность. Наконец, Бенуа - незаменимый деятель культуры в её широком понимании; гуманизм, этот цемент всех человеческих взаимоотношений, запечатлен во всей жизни Бенуа. Когда же такое редкое качество утверждено на почве, расцветшей истинным искусством-тогда-то получается редчайший синтез культуры. В жизни, здесь, среди земного смущения, необычайно, редко такое соединение. Когда думаешь о нём - наполняешься радостью и энтузиазмом. Без них что же возможно?

И для русских такое неповторимое сочетание особенно вдохновительно. Не так уж они богаты щедрыми синтезами. Кроме того, частенько бывали случаи жестокости и небрежения к великим дарованиям. Не о Пушкине ли, не о Лермонтове ли припомнить? Не о Врубеле ли опять пожалеть? Много примеров! Что делать! Если в прошлом со многими обошлись неприлично, то хоть в настоящем-для будущего-будем бережны ко всему прекрасному-неповторимому.

Александр Бенуа в своем щедром синтезе дал знаменитый пример для молодёжи. Каждое из его дарований уже отвело бы ему почётное место в истории искусства и культуры. Но сочтите, сложите все эти дары, и какое славное служение человечеству получится.

Мастер-художник Бенуа даёт много картин, слагает свой особый стиль и сочетает традиции лучших эпох с современным пониманием художества. И в технике он замечателен, выразителен и в то же время ясен. Возьмёт ли он образы любимого им Версаля, или Петровской эпохи, или Кальдерона, Гольдони, Шекспира, или же образы Стравинского- он везде дома. Всюду он внесёт своё понимание эпохи и примет во внимание всё, что может подчеркнуть, типичность и убедительность. Таинственно зовуще это последнее качество. Лишь истинное дарование обладает возможностью гармонией частей дать новое неоспоримое целое. Словами не выразишь, в чём кроется убедительность. Или прилетит эта легкокрылая гостья, или не коснётся вовсе. В творчестве Бенуа именно есть убедительность.

История искусства Бенуа даёт особый тип жизнеописания художества. Только художник может так смело и суммарно пройти по бесчисленным путям творчества. Справедливость суждений своих Бенуа не раз подтверждал, возвращаясь к прежним определениям, утверждённым новыми фактами. В потоке жизни Бенуа ищет правду. В молодости мысли он не стремится к осуждению, в чём повинны многие завзятые критики, но готов принять во внимание каждый новый, полезный факт. Замечательна неувядаемая познавательность Бенуа. Для него нет тупиков предрассудков. Он хочет знать, и в таком постоянном познавании он остаётся молодым,- качество счастливое и редкое.

Собиратель Бенуа являет пример, как нужно слагать хранилища искусства. На своём собрании он рассказывает, как нужно любить основы собирательства. Не сухая номенклатура, но свечение радуги творчества для Бенуа каждый музей и собрание. Жаль, что Бенуа так коротко был во главе Эрмитажа. Именно он мог руководить такою многообразною сокровищницей. Глава государственного музея не сановник, не чиновник. Он есть руководитель живого дела, от которого произрастает возрождение искусства целого народа. Не кладовая-Музей, но Музей-дом всех искусств, заповеданный классическою Элладою. На таком посту хочется видеть Бенуа. Пусть и такая мысленная посылка работает в пространстве.

Деятель культуры Бенуа запечатлел свои труды во многих журналах, обществах, комитетах и всевозможных просветительных учреждениях. Как опытный врач, он всегда готов подойти, выправить, посоветовать.
Представим ли себе 'Мир Искусства' без Бенуа? Или издательство Евгениевской Общины? Или 'Старые Годы'? Или 'Общество Старого Петербурга'? Или 'Старинный Театр'? Или Дягилевский балет? Или портретную выставку в Таврическом Дворце? Или выставку союзного искусства? И не перечесть всего, где потрудился, боролся и побеждал во имя искусства Александр Бенуа. Были у него и враги. Но у кого из деятелей их нет?" 'Скажи, кто твой враг, и я скажу, кто ты есть'. Окаменелый академизм был всегда врагом Бенуа. Но ведь это одно уже является отличием. Были несправедливые наветы и злошептания, но разве эти факелы дикарей не сопровождают каждого выдающегося деятеля? Не часто понята бывает ценность. Целые Академии расписывались в позорных ошибках. Не сказать ли примеры?

Не о бывшем хочется говорить. Важно то, что Бенуа во всем своём даровании, во всём знании и опыте неустанно действует. Недавняя его выставка в Лондоне-широкий успех. Не только восхвалены вещи, но и раскуплены. Художественные письма Бенуа ждутся и читаются, на них сложилось много молодых сознании. Живёт радость, что Бенуа без устали творит большое русское культурное дело. Как никогда, оно нужно.

Народ пришёл к осознанию, что красота спасёт. Встало задание об украшении жизни. Каждый деятель, могущий внести камень культуры, должен это сделать, как долг, как обязанность. И каждое знание, каждое дарование должно быть обережено, как ценность неповторимая.

Полвека тому назад впервые мною было почуяно дарование Александра Бенуа. В гимназии Мая праздновался юбилей её основателя. Географу Маю было устроено шествие с дарами от разных стран. Бенуа представлял Хоанхо от Китая. Он читал приличествующие случаю стихи. Сказано было это приветствие так особенно убедительно, что до сего дня помню и золоточёрный китайский наряд, и глубокий, спокойный голос, уже знавший и готовый ко многим будущим трудам и достижениям. Славно, что Александр Бенуа творит и работает неустанно.

1937
******************************************************************



1900 г.

Александр Бенуа
ПИСЬМА СО ВСЕМИРНОЙ ВЫСТАВКИ

: Намерения Рериха близко подходят к намерениям Сурикова и Рябушкина, но, к сожалению, этот молодой художник вовсе не обладает присущим этим мастерам даром исторического прозрения. Жаль, что он до сих пор не отыскал своей области и думает, что ему удаётся убедительно воплощать доисторическую Русь, тогда как на самом деле он вертится в том же обновлено-академическом шаблоне, представителями которого являются Люминэ и Кормон. Я не верю его славянам, старцам, по-моему, всё это Рерих выдумал, и потому его картины производят на меня впечатление скуки и натяжки:

Мир искусства 1900. Ноябрь ? 19-20. С. 156-161.
**********************************************************************

1909 г.

Александр Бенуа
РЕРИХ НА ВЫСТАВКЕ 'САЛОНА'

Никогда ещё Рерих не появлялся с такой полнотой, как нынче на выставке 'Салона'. Многие годы он ничего не выставлял или выставлял незначительные вещи, 'припасая удар' на удобный момент. И вот, найдя, что обстоятельства сложились благоприятным образом, что ему дана возможность развернуться, он вынес на свет всё, что у него накопилось.
Эффект получился значительный, и даже настолько, что многим кажется, что будто весь корабль 'Салона' накренился на один бок, будто выставка Рериха - настоящее событие дня, а остальное служит ей только оправой и дополнением.

Рерих - любопытная фигура. Уже в том одном, что художник с такой железной волей 'умеет навязать' публике своё миросозерцание, чувствуется подлинная (если и не для всех симпатичная) художественная натура. Рерих слишком любит своё искусство, и ему бы хотелось всех им покорить. Упрямо, настойчиво навязывает он обществу свои мечты и идеалы. С какой-то 'простой бесцеремонностью' садится он на первые места и 'раскладывает свои товары'. Недоверчиво дичится он своих товарищей и совершенно безразличен к чужому творчеству. Для торжества своего искусства он неумолимо и осторожно, а когда нужно, то и решительно, работает над своим успехом, то прячась, уединяясь и 'одеваясь в безобидную скромность', то вдруг сразу 'захватывая значительные территории'. Нынешние две выставки его: в Салоне и Царском селе такие именно 'барсовы скачки', такие умелые и верные победы.

Для меня лично выставка Рериха в Салоне очень интересна. Я уже давно мучился тем, что не находил настоящего подхода к этому художнику. Меня тревожило то, что так много мне в нём и близко, и дорого, но так много, в то же время, чуждо и прямо неприятно. На протяжении многих лет я то и дело принимался верить в его искусство, 'допускать его до своей души', то вдруг отшатывался, оскорблённый резкими диссонансами. Нынешняя выставка, суммируя все предыдущие впечатления и, что ещё важнее, венчая их несколькими отличными произведениями, вывели меня из этих колебаний, и теперь - Рерих для меня ясен.

Я окончательно понял, что в нём есть действительно драгоценного, сильного, подлинного, и в то же время, я выяснил себе и оборотную сторону его творчества. Противоречия в художественной личности Рериха не сгладились, но определились и углубились окончательно. В то же время недостатки, тени, как-то резче обозначили достоинства и светлые черты. Отныне я уже не буду стараться примирять путавшие меня несообразности, а буду считаться с тем, что приобрело для меня фактическое значение: искусство Рериха двулико, оно двоится, и это несмотря на одинаковость его приёмов выражения.

И вот сразу мне хочется сказать: главная область Рериха чрезвычайно драгоценна и дорога мне лично, как бы это ни показалось странно для тех, кто видит во мне лишь поклонника всякой изощрённой культурности, 'века барокко и рококо', 'обожателя современного парижского асфальта'. Как к золотому веку, как к потерянному раю, манят и меня глубины доисторических эпох, царственная девственность природы, простой , дикий, но сколь жизненный и красивый быт наших предков-номадов, то безвозвратное утреннее здоровье человечества, рядом с которым даже фидиева Эллада может казаться расслабленной и переслащённой.

Кому знакомо молитвенное отношение к суровым скалам, к душистому ковылю, к дрёме и говору леса, к упрямому набегу волн и к таинственному походу солнца, те поймут то, что я считаю истинной сферой Рериха. Из седой древности доносятся до нас какие-то забытые, полупонятные заветы, и о том же твердит всё то, что ещё не отравлено современной пошлостью, всё, что незапятнанно в природе.

Я помню, как в Карнаке, в Бретани, я провёл удивительные по глубине и сладости переживаний часы, сидя на траве священного поля и глядя на нескончаемые ряды сенгиров, точно ковыляющих в мрачной литургии по мягко вздымающейся равнине. Мне до боли тогда захотелось, чтобы к этим мёртвым камням присоединились и люди, такие же, как я, но мощные, свежие, умеющие ещё внимать всему тайному шептанию святой природы.

Я ждал, что вот-вот покажутся из-за дальних обломков воины и охотники, друиды и жертвы, женщины и девушки в просторных рубахах, с золотыми гривнами и каменными ожерельями на загорелых шеях. И так хотелось, чтобы эти наши отцы и матери поведали, каким богам они молились, какие откровения вывели их из тьмы веков, почему ушли от них страшные и милые боги, чем прогневили их, как это сделалось возможным, чтобы вырубили священные рощи; запачкали и изуродовали всю священную землю, забыли люди о чём-то самом дорогом.

И вот в Рерихе не только живёт эта мечта о первобытных временах, эта дума о заветах старины, но ностальгия его по этому утраченному детству и простору, по порванным связям с матерью-природой пропитывает насквозь его творчество. Ею он пленён до того, что уже ничто другое не способно по-настоящему утешить его. Рерих весь ушёл в седую древность, он весь там, он, в лучших своих вещах, весь отдался задаче воскресить её, заразить других тем, что для него сделалось какой-то религией.

Эта пленённость первобытностью сказывается во всём. Иной раз (и за последнее время всё чаще и чаще) пробует он продвинуться ближе: он принимается изучать Византию, Псков, Новгород. Но и тогда он не высвобождается от своего наваждения. В этих эпохах он не ценит того, что в них есть завоевательного, передового и утончённого, а хочет открыть в архитектурных линиях, в очертаниях и красках фресок, следы более древней суровости, следы той здоровой простоты и детской непосредственности, которые пленяют его в обожаемых им эпохах камня и бронзы.

Одна из кульминационных точек его творчества - выставленная им в 'Салоне' картина 'Бой на море'. Третьяковская галерея заслуживает полной похвалы за её приобретение. Иные ставят в упрёк этой картине, что она слишком 'скандивеет', что она напоминает иллюстрации Веренскиольда и Эдельфельдта, эпические композиции Галлена. Однако этот упрёк принадлежит к тем недоразумениям, которыми изобилует наша художественная критика.

Сходство картины со скандинавами действительно неоспоримо, но оно вовсе не указывает на какое-то заимствование, а получилось вследствие того, что и сам Рерих такой же варяг, такой же балтиец, как и родственные ему по духу шведские, норвежские и финские художники. И ему наше древнее легендарное море подсказало те же сказки, что и им, а то, что эта картина есть подлинная поэтичная страница, а не какое-то пастиччио, доказывает уже та 'сила жути', которая исходит из неё и окутывает внимание.

Если не знать этой картины (или равных ей по достоинствам "Священное место", "Городок", "Строят ладьи) , то нельзя и знать всей настоящей меры дарования Рериха. В других его вещах можно и 'не верить' ему, картина же 'Бой' убеждает и покоряет. Она показывает силу горения художника, его темперамент; в ней, несмотря на известную грубость приёмов, прельщает и редкое совершенство исполнения, большая выдержанность техники, её уверенная простота.

С пошло-модернистской точки зрения, эта картина менее 'передовита', нежели другие произведения Рериха, вообще внимательно следящего за всеми завоеваниями в области красок и техники на Западе. В ней совсем нет ухищрений и трюков. Но именно её бесхитростность заставляет больше верить в её подлинность. Всё в ней: и размещение масс, и тона, и самая манера письма удивительно 'найдены'. В ней нет слабых мест и провалов, нарушающих цельность впечатления.

Эта картина-поэма, посвящённая Балтике. Зловещая медно-жёлтая и кроваво-багряная заря догорает. В насыщенном влагой воздухе ползут куда-то тяжёлые глыбы облаков, и такие же неуклюжие глыбы шхер торчат силуэтом из синевы моря. Именно ощущение полярности, того, что вот за этой чертой вод начинается какой-то леденящий ужас, холодный пожар Валгаллы, придаёт картине острую правду и пленительную загадочность.

Но характернее всего то, как Рерих передаёт самый эпизод, выбранный им сюжетом для своей картины. Он трактует его чисто 'аксессуарно'. Самый бой превратился у него в какой-то узор. На первом плане столпились среди бурления волн суда варягов с красными парусами и расписанными боками. И кажется, точно дерутся не люди или, вернее, не те тени людей, не плоские деревянные куклы, которые посажены на этих барках, но самые эти корабли - чудовищные деревянные рыбы. Неинтересно, кто одолеет, одолеет ли кто, погибнет ли часть этих игрушечных воинов. Волнение охватывает зрителя независимо от сочувствия к людским переживаниям; оно вызывается чем-то другим, чем-то маняще-роковым, что выражено в самой обстановке, безотносительно к страданиям и восторгам действующих лиц.

И вот 'обстановка', то, что в старину называли историческим пейзажем, представляется мне настоящей, единственно настоящей областью Рериха. В ней оно мне дорого, в ней оно являет совершенную подлинность. Знай он меру своих сил, не завлекай его честолюбивое желание тягаться с величайшими созданиями человеческого гения, ищи он в том направлении, которое ясно намечалось ему издавна его фантазией, Рерих был бы цельным и прекрасным мастером. Но именно двоение и начинается в том, что ему этой области мало и что он, подобно огромному большинству современных художников, меры своих сил не знает, а, поощряемый кружком ревностных поклонников, идёт всё на новые и новые приступы, хочет сорвать и самые звёзды с недоступного для него неба.

Замечательно, что стоит ему только уделить значительное место человеческой фигуре, как очарование рушится, как вдруг из-за лица поэта и художника выглядывает то, что есть в искусстве самое несносное: лицо любителя.

Картины 'Бой', 'Священное место' и 'Город строят' не потому исключения в его творении, что краски в них красивее и сюжеты более поэтичны, но потому именно, что они не содержат неудачных кусков, промахов и прелесть их не нарушается вторжением слабого любительского элемента. В них Рерих творил свободно, распоряжался одними доступными ему средствами. Не то в его 'фигурных' картинах. Стоит у него фигурам вырасти, выйти на первый план и принять определённый образ, как очарование нарушено.

Я первый упрекаю и Академию и музей Александра III за то, что они не купили большой религиозной декорации Рериха: 'Сокровище ангелов'. Несмотря на свои недостатки, она более достойна поступить в национальное хранилище, нежели подавляющее большинство того, что там красуется. Красота и звучность её тона, удачная близость её к непринуждённым композициям старинной иконописи, переливы красок, напоминающие серебристые колокола или мягкую торжественность хора, сообщают этой картине исключительную прелесть, и в современном отделе музея она, разумеется, играла бы большую облагораживающую роль, несколько подняла бы всё то поругание искусства, какое раздаётся сотен этого отдела. Но именно этот шедевр Рериха лучше всего доказывает, что ему, всё же, навеки закрыта дверь к высшему творчеству. И вот, где горе - Рерих не сознаёт этого и думает, что можно туда пробраться контрабандой, что достаточно прикинуться византийцем и мистиком и уже поравняться с гениальными древними ясновидцами.

Ещё раз скажу: место этой красивой декорации в музее. Но всё же, это только декорация, это нечто такое, что можно бы назвать - гениальной бутафорией. Верить вот этому я уже не могу. Когда стоишь в старинных церквах, то веришь в тайную внутреннюю жизнь написанных по сводам и стенам чудес. Кажется, что неподвижность их мнимая, показная или завороженная. Опустеет на ночь храм, и эти сонмы святых и сил небесных задвигаются, станут служить литургии, запоют осанны или завопят анафемы. Да и глядя на них, всё чудится, что они как-то живут, что есть между ними общение, что в плоских их перспективах есть какие-то нескончаемые дали, в которых они реют по особым законам.

Рерих лишь очень талантливо 'имитирует' эти настроения, но нет у него главного: ни магической силы видения, ни хотя бы того, что было в Иванове - а именно страстной духовной жажды разгадать Тайну, напиться живой воды. Всё религиозное чувство Рериха - чистый эстетизм, а для меня, исключительно эстетичный подход к области религиозных откровений - представляется прямо кощунственным. Красивая декорация Рериха должна бы висеть на радость глазам в музее, но и я бы первый протестовал против помещения её в храме* .
______________________________________________________________
* Спешу, впрочем, оговориться: если уж выбирать, то я бесконечно предпочитаю поверхностные, но декоративно-прекрасные "фрески" Рериха всему тому богохульству, которое так нагло располагается на стенах упадочных наших церквей. В имитациях Рериха есть всё же отражение настоящего искусства, а в том, чем приянято "украшать" огромное большинство храмов, видно только отражение корысти ремесленников, да глупого чванства "благодетелей".
__________________________________________________________________

Но не только Рерих слабеет, когда подходит к горним сферам искусства; сто-ит ему уйти от того, что дано ему Богом изображать в совершенстве, как искусство его теряет прелесть. А уходит он от себя каждый раз, как человеческий образ приобретает в его произведении доминирующее положение. И я это нахожу не потому, чтобы мне не нравился 'тип' Рериха, своеобразность его отношения к человеку, или хотя бы то, что люди Рериха марионеточны.

Будь у Рериха эта своеобразность, создай Рерих тип человека или хотя бы тип марионетки, я бы уже считался с этим, а при нашем эклектизме, вероятно, и оценил бы это. Но именно Рерих не обладает этим даром сотворить образ и подобие живого существа (плохи у него и животные), одухотворить его какой бы то ни было жизнью, и даже тогда, когда он сажает своих действующих лиц в чад и по-тёмки 'пещного действа', вылезает наружу его немощь: один его намёк на человеческие лики оскорбляет своей безжизненностью и, что хуже всего, какой-то приблизительностью.

Как ужасно, что огромное большинство современных художников не знает меры своих сил и средств, как ужасно, что бестолочь нашего времени создаёт вокруг художников такую атмосферу лжи, головных вздуваний, пёстрых и непродуманных увлечений, что и самому умному среди них трудно устоять перед соблазном, трудно разгадать себя, ещё труднее идти той стезёй, которая намечается в душе его.

Уже погубили свои таланты такие сильные и хорошие мастера, как Гагарин, Ге, Виктор Васнецов, Нестеров, Рябушкин. Отчасти был спутан Врубель, отчасти и Мусатов. Рерих, я опасаюсь, не сумеет вовремя 'обмежеваться', понять, в чём именно он хозяин, в чём именно ему дано создать вечное и прекрасное, а поддастся искусу славы, возродителя церковной живописи, вовлечётся в дебри дилетантских имитаций, и останутся похороненными в его душе те образы, которые ему действительно нужно было выяснить, в которых он сказал бы подлинное слово.

Сергей Маковский картинно рассказывает о детстве Рериха, о том, как одинокий мальчик бродил по лесам поместья своего отца и, коллекционируя минералы, роясь в курганах, напал на те видения седой древности, которые определили его художественное творчество. И вот именно характерно, что Рерих, несмотря на своё директорство, несмотря на свои связи и заботы об успехе, остался тем же одиноким, нелюдимым человеком, которому нашёптывают что-то живое только те же камушки, те же леса, те же курганы.

Пусть поэтому он и не вводит в своё искусство того, чего он не знает, того, во что он никогда не всматривается, того, что он никогда не изучал, - человека и всего того, к чему человек возносит свои помыслы. Очень важны и нужны в наше переутомлённое, напыщенное, лживое время его мечты о первобытной свежести, о богопочитании тайн природы. Но, желая видеть его искусство цельным, действительно прекрасным, я позволяю себе дать ему совет не раздваиваться, не возноситься в недоступные сферы, а помнить, что первая забота каждого художника - есть познание самого себя, вникание в своё призвание и что нет ничего опаснее для него, как легкомысленный переход через определённые границы, как честолюбивый дилетантизм.

Речь. 1909. 28 января/ 10 февраля. ? 27. С. 2.
**************************************************************


19 марта 1910 г.
Выставка 'Союза' IV

Сегодня я заканчиваю свой обзор выставки 'Союза'. <...> Некоторой натяжкой может показаться помещение таких разно┐сторонних индивидуальностей, как Рерих, Сомов, Добужин[ский] <...> (в нынешнем году к ним примы-кают ещё Чурлёнис и Юон, которых я выделил вначале), однако есть одно общее, связывающее их, и это общее отделяет их от прочих товарищей. Всем им присуще тяготение к миру фантазии - будь то мечты о прошлом, или мечты о сказочном, или, наконец, видения символического характера. Обще многим из них ещё то, что они служат декоративным принципам искусства, - кто в театре, кто в книге, а кто - на стенах. И служат они им не случайно, не потому, что к ним 'обратились с заказом', а потому, что их подлинная стихия ищет себе выражения не в передаче видимости и впечатлений от окружающего мира, а в создании красивых целостностей. Им мало отдельной картины на стене или иллюстрации на странице; им хочется подчинить объединяющей декоративной мысли целое комнаты, целое книги, целое в театре.

Впрочем, о театральных художниках я буду говорить отдельно и позже, в связи с прочими моими театральными впечатлениями. Здесь же я коснусь лишь тех произведений, которые имеют самостоятельное живописное значение.
На первых местах продолжают стоять два художника: утончённый, грациозный, странный Сомов, 'выходец со света наших прадедов', ушедших в вечность 100 и больше лет назад, и 'выходец со света' ещё гораздо более древнего - Рерих. Нового освещения их творчеству выставленные картины не придают. Мотивы эти нам знакомы и любы уже многие годы. Однако взятые сами по себе, это настоящие перлы, полные красоты и прелести. Очаровательна разгоревшаяся в сновидениях, навеянных дурманящей сиренью, дама в чёрном платье у Сомова и очарователен его же 'Пикник' прадедушек и прабабушек в мягкий осенний день на солнечной лужайке, под юными расцвеченными деревьями.

В ином совершенно роде, но столь же манящими и прельстительными кажутся видения седой древности Рериха, в особенности его 'Ункрада' и 'Небесный бой'. Я не верю, чтобы изображённая девушка была бы действительно героиней Ремизова, но я верю в её тихую печальную прелесть, и в особенности в прелесть этой далёкой весны, этих жёлтых цветочков, что покрыли все холмы и долины, этих холодных озёр, этих чахлых дерев, этого серебряного, дикого простора.

На второй картине, - высоко над пустынными степями и озёрами, над жалкими свайными постройками диких предков толпятся, напирают друг на друга грозовые тучи, и кажется ужасным быть застигнутым ураганом в чистом поле. Вспоминаются какие-то далёкие ужасы, хочется бежать,, укрыться в хрупкие хижины, к беспомощным пенатам, к золе и углям первобытных очагов....

Александр Бенуа

Речь. 1910. 19 марта/1 апреля. ? 76. Пятница. С. 2.
___________________________________________



1910 г.
24 сентября 1910 г.
ПИСЬМО В.В. Переплётчикова к Рериху Н.К.

Многоуважаемый
Николай Константинович.

Прежде чем созвать Общее Собрание Союза, чтобы предоставить его обсуждению предложение Петербургской группы, подписанное 11-ю членами об исключении подписавших письмо к Александру Николаевичу Бенуа, я считаю долгом дать объяснение всего хода дела.

Группа недовольных статьями А.Н. Бенуа, касающимися выставок Союза, собравшись в частном совещании, написала известное Вам письмо к Александру Николаевичу. Путь для разрешения этого вопроса был выбран совершенно частный, потому что 13 устава С.Р.Х., примечание 2-ое, говорит: 'К обсуждению в Общих Собраниях дозволяются лишь такие вопросы, которые непосредственно относятся к определённой уставом деятельности Союза'.
Итак, Союз, как организация, не может вмешиваться в деятельность своих членов вне Союза, например, в педагогическую, литературную и т.д.

Другая группа, не подписавшая письмо, предлагала письма не посылать, а путём опять-таки частного разговора выяснить вопрос, не оказывая на Александра Николаевича никакого давления, просто рассказать о настроении которое существует в неизвестной части Союза.

В конце концов, решено было поехать побеседовать об этом вопросе частным образом. Письмо было прочитано Александру Николаевичу, как показатель настроения известной части Союза, и оставлено ему по его просьбе. Я и Виноградов ездили не как члены комитета.

Итак: 1) это дело совершенно частное и всего Союза не касается, 2) цель моей поездки и Виноградова - простой разговор о возникшем частном вопросе и является актом внимания как к Александру Николаевичу, так к самому вопросу.
Эта поездка была вызвана искренним желанием мирно и жизненно разрешить осложнение, возникшее среди некоторых членов Союза.

Кроме того, я считаю своим долгом указать, что факт исключения члена из Общества, с юридической стороны вещь очень важная. Исключение должно быть мотивировано серьёзными юридическими причинами.

Если Общее Собрание исключит кого-нибудь из состава Общества без достаточных юридических оснований, то исключённый может восстановить себя в своих правах через прокурора в гражданском порядке и требовать с Общества возмещения убытков, если таковые нанесены ему временным лишением его прав.

Я покорнейше прошу ещё раз рассмотреть этот серьёзный вопрос об исключении, и после всестороннего обсуждения дать мне ответ.

Уважающий Вас
В Переплетчиков.

24 Сент. 1910.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/1111, 1 л. [Машинопись]
_____________________________________________


1917 г.

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.

Сортавала, Сердоболь, Семинариум Реландвр, номер Рериха
25 мая 1917 года

Дорогой Александр Николаевич,
Привет от голубых Карельских озёр, от Ладоги, такой широкой, такой богатой шхерами, что я, кажется, изменю моему Новгороду. Понимаю, отчего север Ладоги издавна привлекал новгородцев и викингов. Как-то особенно привольно здесь. Радуют и финны. Как осмысленно у них на хуторах! Отчего и малые дети уже могут работать? Отчего сын нашего дворника, оканчивая лицей, сидит на козлах, проезжает по городу, раскланивается со студентами? Есть достоинство в этом? Пусть нас долго давили, но и финнов угнетали. Отчего же у них такое достоинство и спокойствие? Земледельцы не тревожатся стачками рабочих, ибо запросы не будут чрезмерными и они знают, что сговорятся. Плохо только с нашим рублём, курс уже 185. Но отчего ему улучшиться, если Россия не может быть полезной для Финляндии. Жалуются на солдат, на матросов, говоря, что не знают, что такое 'свобода'. Жалуются на петербуржцев, поднимающих цены. Наехало много. Всё занято. За дачи платят по 7000 марок. В гостинице тоже полно.
Где ты решил провести лето? Право, уезжай из города, надо к земле прикоснуться. На расстоянии опять веришь, что всё будет хорошо. Если народ темнотою, неосведомленностью затрудняет дело; если многие живут вчерашним днём; если вылезли тёмные и нелепые, то всё же такой этап пройден и все тяготы оправдаются. Читал твои два фельетона (газеты сюда плоховато доходят). Дай Бог Зилоти твёрдо и сознательно осветить дело театра; пусть выдержит.

Первое лето я поехал без заданий (кроме двух эскизов) - хотелось работать этюды. Набрать свежего материала. Ведь здесь мои горы, мои леса, камни с разноцветными мхами. Напиши, куда едешь? Анне Карловне привет от нас.
Искренне твой
Н. Рерих
___________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.

Сортавала, Сердоболь,Семинариум Реландер, номер Рериха
17 июля 1917 года

Дорогой Александр Николаевич,
Как бы часто ни писать, теперь всегда между письмами будет бездна. Каждый день приносит ужасные вести: помни, что я живу на Yhin-lahtia, а в переводе: на заливе Единения. Само слово напоминает о том, что нужно, чтобы спасти культуру, спасти сердце народа. Неужели опять вернуться к культурному безразличию. Неужели можно думать о свободной жизни без знания, без радости искусства. Спуститься ли искусству до толпы, или же властно поднять толпу до найденных пределов искусства? Скоро ли искусство нужно будет толпам? Я верю человечеству, но всегда боюсь толпы. Сколько над толпой противоречивых, злых эманаций. Так много вредного нечеловеческого. Творим картины, но, может быть, надо сидеть в Комиссиях? Кто знает? Письмо твоё мне многое напомнило из наших сидений. Неужели опять будем сидеть? Чем кончилось с Академией?

Мы очень удивились, узнав, что ты попал в наш Новгород да ещё так недалеко от моего валдайского каменного века. Сообщали нам об эксцессах в том краю. В Бологое у старика Путятина сгорел старый дом. Часть мебели вынесли, но наслоения времени погибли. Точно так мы богаты для разрушений. Неужели прошёл закон об аресте художественных произведений. Ведь нельзя же всё решительно запретить в свободной стране. Горький, выступив против твоего взгляда, опять не попал. Почему он так часто не попадает? Ведь ему угрожает единение, как ты пишешь, с Савостиным и Фаберже. Надо сплотиться всеми силами за культуру и искусство. Какое бы отношение мы ни встретили, мы должны сказать друг другу, что поклянёмся защищать наше дело, ради которого мы вообще существуем. К вражеским ударам мы уже привыкли, в этом наша судьба так сходна.

За это время я сочинил эскизы для сюиты: 'Героика' 10. Искренне возмутился я отношением к твоим эскизам - к Соловью. По справедливости, по существу Ты должен делать эти декорации. Ведь это не в Головинском кругу. Думается, и Стравинский должен проявить настойчивость более определённую. Как всё это пахнет старым строем. Где Яремич? Что он мне не пишет? Он один из немногих хороших и твёрдых людей. Привет Анне Карловне. До следующего боя осенью, до свидания. Пиши о настроениях.

Душевно твой
Н. Рерих
_____________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к А.Н. Бенуа.

Сердоболь, дом Генетц
7 октября н/с, 1917 год

Дорогой Александр Николаевич,
мои лёгкие опять загнали меня в Сердоболь. Когда выпустят меня отсюда - не знаю. Может быть, буду рентгенироваться, чтобы установить, что за нелепая форма ползучего процесса. Верно где-нибудь имеется очаг, который при первой возможности осложняется. Настроение плохое. Живём в обстановке из книг Гамсуна. Перед окнами - очень важное место, приход парохода! Покуда вне всяких городских соображений, ещё ничего. Природа хороша, хотя бы из окна. Но финская полукультура, где нет ни низкого, ни большого - всё-таки тягостна. К тому же они до того пропитаны маленькой политикой, что вопросы духа и, конечно, искусства очень далеки. Хорошо, что хоть есть уважение к искусству; По сравнению со многими нашими и то уж ладно. Bсё время идут толки о десанте. Откуда эти вести ползут, почему так упорны эти слухи - не пойму. Но ждут, и ждут 'разнообразно'. Смотрю на серое небо, на суровые волны - не верится в десант, пока путь ледостава. Но этот говор всё волнует.

.Степан Петрович, вероятно, передал мою записку о Школе. Как странно, что именно в революционном правительстве; - просветительство должно гибнуть и, пищать. Положение дела ещё хуже, нежели я писал, ибо мои данные были от весны, а осень принесла во всём ухудшение. Надо придумать для Школы, хотя бы и сокращённые, но такие формы, чтобы она без нищенства могла бы стоять на своих ногах. Трудно это говорить мне, строителю, но нужно что-то сделать своими средствами, нежели ждать наше правительство, которое богачу Зубову помогает.

Мне представляется тип свободных художественных мастерских, и живописных, и прикладных. Таким путём без громоздких 'классов' мы всё же сохраним идею единого искусства. Если вообще творчество и строительство будет возможно.

Напиши о твоих настроениях и работах. Как дело твоё с Головиным? Будут ли и где выставки 'М. Искусства'? Привет Анне Карловне. Привет товарищам художникам. От всего сердца желаю тебе всё светлое.

Сердечно твой
Н. Рерих
______________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к А.Н. Бенуа.

5 декабря, вторник, 1917 год
Дорогой Александр Николаевич,
Не знаю, получил ли ты за осень два моих письма. Так много писем теряется, что не знаем никогда, что именно дошло... Всё провалы и проскоки получаются. Здоровье моё всё ещё неладно. Всё скачки температуры. Не поймёшь, что это - туберкулёз или особая нервная форма. А фокус в лёгком точно лучше. Сегодня я послал нашему Степану Петровичу телеграмму, просил его хоть на день приехать ко мне. Вчера меня так потянуло к Школе, к Обществу. Точно что-то нужно. Точно я что-то должен сказать. Только что я послал туда мои проекты Свободной Академии - тех мастерских, о которых тебе писал. Надо его провести - этот проект. Кажется, я продумал его детально. Конечно, до осени и думать нечего начинать новое дело. Надо как-то пережить тяжелое материальное положение, а осенью и кликнуть клич.
Давно я не слышал о тебе. 'Новую жизнь' мне давно прекратили посылать. А теперь кроме 'Дня' ничего не получаю. Да и то не регулярно. Хотелось бы узнать, что ты думаешь? Чем живёшь духовно? Уже столько лет мы идём, как ты писал, рядом и храним и защищаем то же искусство.

Когда проклятые боли и температура не выводят меня из строя - я работаю. Несколько вещей удалось. Кроме того, написал мистерию 'Милосердие' - хорошо бы найти композитора, который бы приделал музыку. Увидимся - ты мне посоветуй. Зимой здесь хорошо - воздух кристальный. Закатные туманы и утренний свет - поразительны. Удалось прочесть и несколько нужных книг.
Когда будешь в тишине - советую тебе их прочесть. Особенно нужно 'Провозвестие Рамакришны', очень серьёзное, а главное - близкое человечеству учение.

Привет Анне Карловне и всем твоим. Юрик всё ждёт писем от Коки.
Дружески обнимаю тебя твой
Н. Рерих
____________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н. [30 декабря 1917]

Дорогой Александр Николаевич,
итак, я приехал! Хотя и не совсем ещё поправился, но надо настроить дела Школы. К удовольствию узнал, что Ты в Комиссии по моему проекту Свободной Академии, и очень прошу Тебя завтра 31-го в 4 часа к моему брату - Кадетская линия, ? 9. необходимо повидаться в Комиссии. Очень жду Тебя. Привет Анне Карловне. Искренно преданный
Н. Рерих
ОР ГРМ, ф. 137, оп. 1, д. 1468, л. 23.
Автограф письма. Заметка карандашом: Зима 1917.
________________________________________________

1936 г.

ПИСЬМО Н.К. Рериха к А.Н. Бенуа.

24-го июня, 1936 г.

Дорогой Александр Николаевич,
Только что прочёл в 'Последних Новостях' Твой прекрасный фельетон, посвящённый памяти Альберта Николаевича . Хочется мне через все океаны и горы послать Тебе и памяти Альберта Николаевича мои самые сердечные мысли. С братом Твоим исполнилось сорокалетие моего знакомства, и всё это время, несмотря даже на многие общественные неурядицы, у нас с ним оставались отношения добрые, не омрачённые ни одним недоразумением.

Ещё в прошлом году с Камиллой Альбертовной мы вспоминали Альберта Николаевича как друга всего культурного и просветительного, сумевшего донести не расплёсканным и своё прекрасное творчество, так справедливо отмеченное в Твоей статье. Большое счастье хранить память, ничем не омрачённую.

Вспоминаю я часто Твои сердечные слова из статьи 1916-го года о том, что друзьями нам надо быть. И действительно, на пашне искусства и просвещения все, идущие в одном направлении, уже не враги. А чем длиннее этот общий путь, тем дружественнее должны быть сердца путников. В каждом обиходе много всяких загромождений, но именно радость об искусстве всегда является тем общим языком, который взаимно открывает сердца. Вот мы работаем в разных странах под разнообразными знаками, а в то же время путь-то этот един. Не знаю, доходили ли до Тебя мои записные листы, где мне приходилось упоминать Твоё имя. Несколько раз мне приходилось писать о необходимости бережности к деятелям, незаменимым и драгоценным на путях, культуры. Много разных достижений, и познавании, и открытий, но культурный синтез всё же, редок. Для такого синтеза нужны уж очень многие наслоения и благожелательные впитывания. В Твоём же творчестве, в Твоих писаниях и исследованиях именно звучит настоящий синтез культуры. И вот эта подлинность действий и переживаний сейчас нужна в мире, как никогда.

Среди миражей и измышлений дух человеческий тоскует о подлинности, о той культуре, которая всегда будет Светом истины. На этом объединяющем понятии мне и хочется послать Тебе и семье Твоей самое сердечное слово. Теперь мы здесь получаем 'Последние Новости', а потому буду в состоянии следить за Твоими статьями. Слышу, как неустанно Ты работаешь, работаю и я. Шлю Тебе искренний привет.

Душевно с Тобою
Н. Рерих
_________________


4 августа 1936 г. Наггар.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.

NAGGAR, Kulu, Punjab, Brit. India
4-го августа 1936 г.

Дорогой Александр Николаевич,
Твоё дружеское письмо от 7-го июля доставило и мне и всем моим большую радость. Вот Ты удивляешься, почему, проезжая Париж, я не повидался с Тобою. Я же со своей стороны удивлялся, почему в те дни никак нельзя было достичь Тебя. Наконец, мне сказали, что Тебя нет в городе. Я же, со своей
стороны, искренно стремился повидаться. Те же самые чувства, которые Ты подчёркиваешь в письме своём, живут и во мне. Если, как мы оба нерушимо чувствуем, мы служим на пашне культуры, то это сознание прежде всего должно быть стимулом общей работы. В конце концов, она - эта общая работа - и происходила всё время. Телесно мы могли быть в различных частях света, но по существу мы шли тем же путём, видя перед собою те же вехи пути искусства и знания. Жалею, что некоторые мои записные листы не дошли до Тебя.

В 'Пантеоне Русского Искусства' я просил оберегать наши культурные силы. Конечно, Твоё имя и художника, и писателя - знатока трудной области искусства - упоминалось прежде всего. Скорбно звучат слова Твои о том, что часто приходится говорить 'как в подушку'. Родной мой Александр Николаевич, эти же слова могут быть повторены всюду. Не забуду, как Леонид Андреев писал мне: 'Говорят, есть у меня где-то читатели, но ведь я-то их не вижу и не знаю'. Против такой сердечной скорби может быть лишь одна панацея - единение. Ведь единение есть не только нравственное понятие, но и реальнейший двигатель.

Мне хочется, чтобы мои письма и Твой дружеский сердечный отклик являлись бы доказательством того, что никакие физические границы не могут препятствовать истинному единению и доброжелательству - попросту говоря, дружбе. Вся Твоя работа, все Твои писания, всё то, что младшие поколения от Тебя получают, всё это так ценно, как истинные вехи по пути правильному. Должны же люди когда-то понимать, в чём заключается истинная ценность, и научиться беречь то, что неповторяемо.
При этом поразительно наблюдать, насколько сплочены полчища вандалов-разрушителей и насколько разрозненны культурные силы, которые в каких-то даже неуловимых для сознания междуусобиях обессиливают себя. Ты пишешь, что, может быть, оставаясь в России, можно бы больше сделать. Но ведь скоро мы там встретимся. И поверх всего принесём молодым поколениям все, опытом накопленное.

Радовались мы Твоим поминаниям о Твоей семье. Там, где истинная культура, там и устои прочны. Привет от всех нас всем Твоим.

Ты спрашиваешь, где и как мы живём. Сейчас передо мною в облаках Тибетские горы - на север. К югу побежала долина Кулута, связанная со многими именами Махабхараты. По долине вьётся бурно каменистая река Беас. Имя её от Риши Виаса, или Беаса. Река знаменательна тем, что явилась пределом для Александра Великого. На Восток - большие горные перевалы, а за ними селение Малана, где до сих пор говорят на неизвестном языке. На запад опять горы, а за ними Лахор и пути к Афгану и Туркестану.
Вот Тебе наша топография. Все мы, как всегда, работаем усиленно.

Действительно, сердце Елены Ивановны натрудилось во время наших горных Тибетских экспедиций и теперь требует величайшей осмотрительности. Но если бы Ты видел всю её самоотверженность, и устремлённость к работе, и постоянное вдохновление всех, её окружающих,
Ты преисполнился бы радости. Это большой подвиг. Не жалея себя, Е. И. работает целыми днями, и как раз надо мной на. втором этаже её машинка пишущая стучит, не переставая. Многое написано, многое переведено. Многим доставлена радость.

Юрий работает, не покладая рук, над англо-тибетским словарём, в который уже вошло до 3.000 ранее не отмеченных слов; одновременно он пишет историю Средней Азии. Сначала думал, что она уложится в один том, но тема так велика, что и в два больших тома с трудом уложить можно.

Святослав написал много отличных картин - сильных красками и чётких в форме, кроме того, он занимается медицинскими растениями, для которых Гималаи являются настоящим рассадником. Предлагали мне выставку в Лондоне, Стокгольме и других местах, но для этого нужно прежде всего самому там побывать, а это не так-то легко. Все мы твёрдо верим, что близки сроки, когда каждый в своей области принесёт пользу в России. Нельзя заниматься лишь бывшим. Нужно помочь будущему. Посылаю Тебе мою очередную книгу 'Врата в Будущее'. Надеюсь, что это письмо достигнет Тебя ещё в милой Швейцарии, а книгу для верности пошлю прямо на Париж.

Слышали мы - и Дризен, и Рауш умерли - хорошие были люди. Также слышали, что Билибин едет директором в Ташкент. Если увидишь его, передай ему мой сердечный привет.

Очень интересуемся и работами Коки. Только подумать, что уже четверо внучат. Поистине, крепость семьи есть настоящая твердыня. За эти дни читал ещё два Твоих фельетона о Парижских выставках. До чего нужна Твоя ясная мысль и знание фактов. Столько нагромоздилось около искусства, что, лишь опытный садовник может расчищать эти заросли. А о мировом положении уже лучше и не говорить. Точно бы всё человеконенавистничество задалось целью порушить планету. Откуда такая злоба. Если всем трудно, то ведь ненавистью ничего не достичь. Единение и добротворчество путь единый.

Сердечный привет Анне Карловне и всем Твоим. Привет П. Н. М<илюкову>. Привет всем друзьям - Тебе виднее.
Сейчас прочёл о Твоём успехе в Лондоне - от души радуюсь.

Сердечно, духом с Тобою,
Н. Рерих

*******************************************************************

1937 г.

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
6 января 1937

Дорогой Александр Николаевич,
Письмо Твоё от 11-го декабря, сейчас к нам доплывшее, и обрадовало нас, и огорчило. Огорчило оно тем, что Твоё чуткое сердце так болезненно воспри-нимает современность со всеми её эксцессами. Действительно, можно ли не болеть душою, когда видишь и вандализм, и невежество, и какой-то океан злобы и клеветы. Не думай, что в наше отшельничество не долетают воздушные вести об ужасах происходящего. Так трудно бывает, что и сказать невозможно. Тебе может казаться, что у нас-то всё легко, а мы на расстоянии видим, что у Тебя всё ладно и прекрасно. Ничего не поделаешь - и в подушку приходится говорить, и выдерживать поток самой невежественной клеветы.

Потрясающе всё, что Ты пишешь о трагедии Браза. Мы уже читали и прекрасный сердечный фельетон Твой о нём, а теперь Ты дополнил его Твоими сви┐детельствами о его последних минутах. Опечалились мы и Твоими сведениями о кончине Гиршмана. Если видаешь вдову его, передай ей наше самое сердечное соболезнование. Ты правильно пишешь в Твоём фельетоне, что многие уходят, и это обстоятельство ещё более обязывает остающихся держаться в единении, в традициях культуры и преданности всему прекрасному. По корреспонденции нашей из разных стран видно, каково катастрофично положение во всём мире. Страшно подумать, что человечество, обуянное яростью разрушения, выливает воду из ванны вместе с ребёнком.
Ещё недавно Рабиндранат Тагор записал мне о том, что хотя голоса наши об охранении культурных сокровищ и теряются в бранном шуме, но мы должны неустанно твердить о сохра┐нении всего прекрасного, ибо иначе лишь молчанием своим будем ускорять конец цивилизации.

Когда мы говорим об охранении культурных ценностей, конечно, мы не надеемся на то, что враждебные ядра перестанут летать по миру, но мы хотим неустанно напоминать человечеству, от ранних школьных лет, о ценностях, которые каждый человек во имя своего достоинства должен оберегать. Должен сказать, что в этом движении мы находим много друзей в разных странах. Трогательно видеть, как люди малоимущие на последние гроши издают широко расходящиеся брошюры и тем пробуждают сознание народа. Уже двадцать одно правительство признало Пакт, а во многих других странах правительства хотя и не подписали формально, но представители их уже дружественно обсуждают возможности.
Посылаю Тебе брошюры о Пакте, а также мою последнюю книгу 'Нерушимое', в которой опять твержу о том, что нам всем нерушимо дорого. Конечно, Ты правильно пишешь, что многое приходится говорить в по┐душку, но не нам судить о путях, на которых воспринимается слово о Культуре и Красоте. Можно лишь сказать, что по┐истине неисповедимы пути эти. Никогда не знаешь, кто и где загорается идеей спасения истинных ценностей. Но скажу лишь одно, что даже в этой же почте получилось несколько трогательных писем всё о том же. Так, Например, группа мо┐лодёжи с Дальнего Востока отправляется в кругосветное путешествие со Знаменем Мира, не убоявшись всех трудностей такого пути. В Литве и Латвии предположены конгрессы всё о том же. В Польше распространяют во многих тысячах Польскую брошюру - значит, в совершенно нежданных местах вспыхивают очаги, охраняющие священный огонь. И Ты не можешь предугадать, где Твои замечательные художественные письма пробуждают молодое сознание. А вот нам постоянно приходится слышать искреннее почитание Твоего слова. И мы рады всячески подчеркнуть, что такое авторитетное суждение, как Твоё, сейчас является исключительным маяком просвещения. Хочется, чтобы ещё теснее и дружелюбнее держались кружки, стремящиеся к тому же благому пути. Древние заветы о единении всё же живут и, главным образом, живут в молодых сердцах. Много в чём обвиняют современную молодёжь. Но поверх всякого такого брюзжания справедливо раздаются указания и о жертвенном служении, которому предана молодёжь. Имеем множество примеров, когда именно молодые подвижнически противоборствуют злобе и разрушению. Но уж больно много клеветы в мире. Приходится встречаться с таким Невежеством и с таким человеконенавистничеством, что прямо диву даёшься, каким образом, несмотря на грамотность и кажущуюся цивилизацию, люди могут безответственно бормотать всякую ложь. Не пришлось бы создавать особые общества, борющиеся с общественной ложью. Иногда даже считается дурным вкусом говорить о добротворчестве, единении и содружестве. Но видим, что нужно говорить обо всём этом, так нужно, как никогда.

Перед Праздником я послал Тебе мой лист дневника, Тебе посвящённый. Если бы только люди ещё более себе уяснили, что такие неповторённые явления, как Твоя деятельность и Твоё творчество, должны быть почтены всем сердцем. Если нельзя разрушать памятники культуры, то нельзя вредить прямо или косвенно и живым явлениям Культуры. Нельзя убивать со┐ловья, чтобы когда-то потом восхищаться былым пением. Поистине, лишь 'в единении - сила'. Шлём всей семье Твоей и Тебе наш общий сердечный привет.

Сейчас все горы и долины засыпаны сияющим снегом. Уже вчера прекратился телеграф. В этой временной полной отрезанности помним о мысленных посылках, о передаче мыслей, так прекрасно разработанной проф. Рейном. Каждая Твоя весть приносит нам большую радость. Прими её и от нас.

Сердцем и духом с Тобою,
Н. Рерих

Сейчас прочёл отличный Твой фельетон о Рубенсе .

Н.К. Рерих, Письма к А.н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
_____________________________________________



ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
2 марта 1937

Дорогой Александр Николаевич,
Письма Твои, несмотря на Твой пессимизм, приносят нам большую радость. Наконец-то совершилось то, <что> должно было быть данным давно. Ведь и я, и Ты - мы обоюдно всегда понимали нашу общую работу, ибо работа на культурной пашне всегда будет общей. Так и теперь, несмотря на океаны и горы, мы устремляемся всё к той же культуре. Чем больше она оскорбляема, тем дружнее и сильнее все защитники её должны быть вместе. Могут быть всякие препятствия, трудности, ущербы, но, тем не менее, мы должны быть вместе, чтобы и младшее поколение видело, насколько сплочённо работают те, кто от юности уже прилежал к Культуре, позна┐ванию её и её защите. Нам обоим приходится встречаться с молодым поколением. Ясно вижу, насколько ему нужно видеть и чувствовать наше несломимое стояние за культуру. Мы не имеем права ни уставать, ни огорчаться, ибо каждый такой знак обессиливает и молодёжь, которая среди нынешних смятений ищет зова бодрости и крепости.

Ты совершенно прав, видя неслыханные вандализмы и горюя о них. Какое же человеческое сердце не содрогнётся от одного рассказа о прививке бешенства, о чём Ты писал в прошлом письме. Действительно, даже не верится, чтобы люди могли доходить до такого неизреченного безумия. В то же время сама действительность постоянно подтверждает, что возможно и такое омрачение. Если человечество низринулось в такие бездны, то те, которые понимают весь ужас происходящего, обязаны сплочённо противодействовать злу невежества.

Прекрасны твои художественные письма. Ведь они, как светлые маяки, напоминают мятущимся толпам о том, что нерушимо. Недавно мы видели в английских и американских журналах новые постройки Желтовского, Щуко и Щусева. Хорошие здания в традициях славного русского ампира. В рижской газете читали мы об успехе архитектора Белобородова в Риме, там же я радовался прочесть прекрасную статью об успехах постановок Коки. Много других знаков несломимой крепкой поросли можно находить.
Вот эти знаки труда даже в самых невообразимо тяжких условиях сейчас так неизмеримо ценны. И Ты это отлично чувствуешь. Потому, когда Ты пишешь о пессимизме, я не хочу понимать это слово в его обычном значении. Ты имеешь в виду сердечное горе, видя омрачение и одичание. Но Твою светлую веру в Культуру ничто не может поколебать. Если же мы и перекинемся словом огорчения по поводу страшных знаков невежества, то это будет лишь наше внутреннее чувство, когда мы знаем, что, будем обоюдно поняты. Великое дело - уверенность в правильном душевном обоюдном понимании. Столько раз в жизненных препятствиях нам приходилось испытывать настоящее неприкрытое предательство. Столько раз самые лучшие намерения истолковывались подло и невежественно. Столько раз мы видели очевидную несправедливость и ложь, что все эти жизненные удостоверения должны научить ценить обоюдность, добрую и сердечную. Она для молодого поколения является прибежищем. Много раз мне приходилось убеждаться, насколько ценят молодые поколения каждый знак твёрдости и строительства. Как видишь, мы говорим об одном и том же. И это немудрено, ибо, когда мир раскалывается по определённым сферам, тогда не может быть шатания. Нужно оборонять всё прекрасное и ценное от посягательств невежества. Когда-то, может быть, нас заподозрили бы в общих и туманных выражениях, не понимая, насколько насущна такая оборона, но сейчас уже настолько многое стало очевидным даже и недальнозоркому глазу, что не посмеют сказать о том, что оборона прекрасного это есть туманная отвлечённость.

Жаль, не имею фотографии моей последней картины 'Армагеддон' (1936), которая, наверное, нашла бы отклик в Твоём сердце. Жалеем о нездоровьи Анны Карловны. Когда и без того столько тягостей, а тут ещё болезнь. Вот и Елена Ивановна всё время болеет. После наших замерзаний и бедствий в Тибете на больших высотах у неё пострадало сердце. А теперь произошло, что она положительно не может спуститься к уровню океана. Даже спуск на две, три тысячи футов для неё уже болезненен и опасен. Очень я тронут Твоей оценкой Листов моего Дневника. Ведь если Ты говоришь, то это так и есть. Такая же твёрдая справедливость суждения была у Серова.

Удивительная эволюция происходит. Вот уже оценили и Репина, и Сурикова, и многих, кто был по разным причинам забыт и отставлен. Только что вышла в одном здешнем ежемесячнике моя статья о Пушкине к его 'юбилею'. Опять был случай напомнить, что человечество должно бы уничтожить причины к таким юбилеям и научиться оберечь, охранить, оборонить своих лучших людей. Как собаки, в своё время клеветники бросались на Пушкина, а теперь весь мир единодушно встаёт в почитании. Юбилей превращается в нечто гораздо более торжественное и величественное. В нём почитаются уже мировые понятия. Дай Бог, чтобы люди сие запоминали.

Каждая Твоя весточка читается нами с сердечным трепетом. Ведь Ты скажешь то, что так редко можно услышать. Полвека тому назад прозвучало Твоё unendlich land и, действительно, эта бесконечность творчества и, подвига во имя Культуры так поразительна. Все мы шлём Тебе и Анне Карловне и всем, кто сейчас с Тобою, наш лучший привет.

Духом с Тобою,
Н. Рерих

Н.К. Рерих, Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
____________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
11 марта 1937

Дорогой Александр Николаевич,
Вдогонку моего недавнего письма посылаю Тебе вырезку из рижской газеты 'Сегодня' с моим листом о Тебе.. Газета почему-то любит удлиннять заглавия - вероятно, с самыми добрыми намерениями. Также посылаю Тебе оттиск моей записи о Толстом и Тагоре45 для Твоей библиотеки. Сейчас как никогда нужно закреплять добрые знаки. Уж очень много самых зловредных умышлений, умалений и клеветнических выдумок. Слышал я, что моя запись о Чурлянисе46 в Литве понравилась. Радовался этому, ибо о Чурлянисе вспомнили, и конечно, как всегда, мнения разделяются.

Будем рады иметь от Тебя весточку. Надеемся, что здоровье Анны Карловны наладилось и всё у Тебя хорошо. Шлём Вам всем наши искренние приветы.
Духом с Тобою,
Н. Рерих

Н.К. Рерих, Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
____________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
25 мая 1937

Дорогой Александр Николаевич,
Сейчас я получил сообщение, что записной лист мой о Тебе очень хорошо перепечатан в Чикагской газете 'Рассвет'. Я очень рад этому, ибо газета очень хорошая. Истинно будем радоваться каждому доброму знаку. Такие знаки - как маяки - как магниты. С большим вниманием читаем Твои художественные письма. Когда же и эта серия будет напечатана? В конце концов, когда видишь уже готовый набор, то всегда является мысль: ведь эти же самые гранки могли бы послужить для доступного и широко данного издания. Так например, здешние газеты и журналы охотно дают любое количество оттисков, и таким образом получается ещё одна возможность распространения уже во вполне соответствующей области. А ведь всё, что Ты пишешь, так нужно, а в особенности для молодого поколения, которое в силу трудных обстоятельств иногда даже и не умеет вообще мыслить об искусстве.

Я знаю, что многие неведомые Тебе молодые не только бы поучались из Твоих писем, но и хранили бы их, как непре-ложные заветы. А ведь существование газетного листа так эфемерно. Хотелось ,бы видеть Твои письма широчайшим образом распространёнными во благо.

Из газет вижу Твоё участие на Пушкинской выставке. Замечательно, что имя Пушкина явилось таким притягательным магнитом по всему миру. Не было страны, которая бы так или иначе не отозвалась на это имя, которое вошло в мировые пределы. Все мы этому весьма радовались.
Сообщи Твоё впечатление о выставке и о Русском Павильоне. Не будет ли среди приезжих Щуко, Щусева, Желтовского или кого-либо из нашего поколения. Все мы в постоянной работе. Шлём милой Анне Карловне и всем друзьям наши душевные приветы.

Духом с Тобою,
Н Рерих

Н.К. Рерих, Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
______________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
17 июля 1937

Дорогой Александр Николаевич,
Получили мы извещение о Твоей выставке в Лондоне и мысленно послали Тебе пожелания всякого успеха. Конечно, этот успех и будет во всех отношениях, ибо наконец-то стало Твоё искусство и авторитет бесспорным. Если пришлёшь нам какие-либо воспроизведения или каталог, то мы - и я, и Святослав-очень порадуемся. Здесь, в наших далёких горах, собралась целая библиотека, целый архив очень интересных книг и всяких изданий. Вероятно, Ты был очень занят подготовкой к выставке, и потому мы давно не имели Твоей весточки. Между прочим, хотелось бы доверительно спросить у Тебя: что именно имеет против меня газета, в которой Ты пишешь. Мы имеем несомненные данные к тому, что в каких-то недрах нечто гнездится. В порядке осведомления было бы весьма интересно иметь Твоё слово о том, что такое сотворилось. С нашей стороны не было никаких враждебных действий или слов. Всегда интересно иметь полное осведомление о происходящем.
Несколько дней тому назад из Лондона пришло извещение о моей смерти. Конечно, это уже четвёртое в течении последних двадцати лет. По примеру Марка Твена приходится сказать, что 'это сведение слегка преувеличено', тем более, что на здоровье вообще не могу пожаловаться. Любопытно, кто и с какою целью занимается всякими такими измышлениями. Вообще, если бы задаться целью собрать всякие не отвечающие действительности измышления, то получилась бы преинтересная летопись человеческого невежества и мерзости. Ведь всякие такие измышления обычно бывают не с доброю целью. Вообще, где осталось то Добро, о котором столько писалось во всех веках и которому посвящены 'такие трогательные поэмы. Где сейчас "притаились все сокровища Прадо и других испанских храни┐лищ. При 'сей верной оказии' не поживились ли торговцы?

Буду рад иметь Твою весточку. Все мы шлём и Тебе, и Анне Карловне, и всем иже с Тобою наш сердечный привет.
Духом с Тобою,
Н. Рерих

Какова Парижская Выставка и её павильоны?

Н.К. Рерих, Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
______________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
26 августа 1937

Дорогой мой Александр Николаевич,
Спасибо Тебе за доброе письмо от 3-го августа из Австрии. Пишу Тебе по Твоему парижскому адресу, не зная, когда Ты вернёшься. Очевидно, наши письма разошлись, и Ты теперь, должно быть, получил мое от 17-го июля. В нём я спрашивал Твоё мнение, почему газета, в которой Ты пишешь, относится ко мне явно враждебно, без всяких с моей стороны поводов. А между тем, П. Н. (Милюков) произносил речь на открытии моей выставки в Лондоне в своё время и добродушно поминал в своей книге. Спрашивается, что же сейчас случилось? И Ты со своим неизменно верным прогнозом можешь разгадать эту энигму. Очень рад слышать, что выставка Твоя в Лондоне прошла с большим успехом, а также рады мы, что добрая Анна Карловна, как Ты пишешь, сейчас оправилась от докучной болезни в ноге. Читали мы Твою статью о вытавке Бориса Григорьева, которая, как чувствовалось в тоне Твоей статьи, Тебе понравилась менее его прошлых выступлений. Между прочим, он мне писал, приблизительно в таких же выражениях, как и Ты, о том, что атмосфера Парижа для искусства теперь совсем не благоприятная. Жаль, если такой славный центр искусства омертвеет именно в этом отношении.

От души сожалею, что Тебе пришлось встретиться в работе с таким чучелом, как Клодель. У меня с ним была курьёзная переписка, и по поводу одного его письма на Кэ д"0рсэ мне говорили, что если бы я предоставил им ори┐гинал (кстати, написанный на бумаге французского посольства), то Клоделю пришлось бы подать в отставку. Прислал он мне свою книгу 'Чёрная Птица', и мы думали, что в этом названии он выразил и свою сущность, впрочем он не птица, а чучело птицы. Спасибо Тебе за Твоё доброе слово о 'Половецком Стане'. С годами привыкаешь ко всевозможным плагиатам. На днях я получил письмо от некоего плагиа┐тора, в котором он сладко пишет, что признаёт мой приоритет, но надеется, что я не посетую за его завладение идеей. Иногда, право, не знаешь, чему изумляться. Наивности или злодейству людскому.

Писал мне Булгаков о том, что Ты дал Твою картину для Музея в Праге - значит, там мы нашими вещами встретимся. В теперешние дни всяких разрушений особенно хочется поддержать каждое строительное начинание.
Посылаю Тебе записной лист о Тагоре и Толстота, ибо там цитируется одно из последних писем Тагора. Каждое Твоё письмо нам приносит великую радость, и мы все вспоминаем Вас в самых лучших пожеланиях.

Сердцем и духом с Тобою,
Н. Рерих

Н.К. Рерих, Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
________________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
27 октября 1937

Дорогой мой Александр Николаевич, Письмо Твоё от 30-го сентября, как всегда, не только дало нам иного радости, но ценные черты художественной жизни Парижа. Твоё суровое суждение о большой выставке даёт нам представление об этих официальных фанфарах. "Действительно, столько сумятицы повсюду, что можно себе представить, во что обращаются такие, как Ты пишешь, 'свалочные места'.
Ты спрашиваешь, на чём основаны мои данные о враждебности газеты. К сожалению, таких данных у меня довольно много. Так, из разных источников я знаю, что не только сведения о моих работах, но даже и само имя иногда вычёркивалось. Делалось это престранно, ибо совестно подумать, чтобы, так сказать, своя же газета старалась бы нечто русское сострогать и снижать. Откуда сие происходило, мне неведомо, и я в эти недра не погружался. Но Тебе я помянул об этом, зная, что Ты посмотришь на такие 'проявления' принципиально и справедливо. Во всяком случае, с моей стороны никогда никакого выпада не было, и вообще, повсюду мне приходилось говорить о необходимости единения культурных элементов. Иначе волны невежества прямо захлёстывают.
Ты справедливо как-то писал, что приходится говорить, как в подушку. Много прискорбной правды в этом заключении. Конечно, мы знаем, что говорить и писать надо, конечно, и наши живописные песни проистекают от нашей душевной надобности. Но вспоминаются мне слова Леонида Андреева, скорбно сказанные мне ещё в Финляндии:
'Говорят, что у меня есть читатели, но ведь я-то их не вижу'. Вот тут-то и начинается та подушка, на которой в ночное время остаются и слёзы.
Если я писал о желательности выяснить положение вещей, то, прежде всего потому, что по природе своей я не люблю всяких неясностей. Или так, или этак, но пусть будет Свет. Вообще, не люблю я некоторых выражений, с которыми приходится встречаться, не люблю слово мистицизм, ибо оно мне напоминает английский мист. Не люблю это слово и по-немецки. Не люблю слово оккультизм, ибо вместо тайны должно быть светлое знание. Не люблю всякие абстракции, ибо существует одна великая Реальность. Эта Реальность должна подсказывать людям, что хоть некоторое взаимоуважение человеческого достоинства необходимо.

Много, о чём хотелось бы писать Тебе, зная, что это будет понято в настоящем смысле. Итак, Тебе всё-таки приходится иметь дело с чучелом чёрной птицы. Я всегда не любил чучельных магазинов, - всё в них мертвенно. Рады слышать, что Анна Карловна за лето поправилась, и Ты опять в Твоей рабочей лаборатории; Не яды, но панацеи оттуда выходят. Сердечный привет от Е.И. и всех нас. Воспоминаем Вас чаще, чем Вы думаете. Ведь у нас здесь и Твоя история искусств, и Мутер, и много художественных изданий. Всё это старинные преданные Друзья.

Духом с Тобою,
Н. Рерих

Н.К. Рерих, Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
______________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
18 декабря 1937

Дорогой Александр Николаевич,
Шлю Тебе два моих записных листа:, в одном из них я поминаю Твоё, всегда мне близкое, имя, а в другом говорится о сохранении культурных ценностей, и этот вопрос, конечно, чрезвычайно близок Твоему сердцу. Мне не приходилось видеть Твоих отзывов по поводу предложенного мною Пакта о сохранении культурных ценностей. Мы оба с давних времён так много трудились именно на этой трудной пашне, что все мои мысли в этом направлении, конечно, близки и Тебе.

Только что мы имели сведения с Дальнего Востока о том, что за последнее время уничтожено более ста китайских университетов и других образовательных учреждений. Также слышали мы, что Храм Неба (у Камиллы Альбертовны <Бенуа-Хорват> была такая акварель) обращён в бараки завоевателями. В Тиньзине сожжена ценная библиотека-всё это лишь показывает, насколько должно человечество неотложно подумать о сохранении всего, что могут давать эпохи расцвета.
В своё время идея Красного Креста подвергалась всяческому глумлению и считалась вообще неприложимой, но самое время показало, насколько общечеловечна была идея Дюнана. Никто и ничто не может заставить нас думать, что и Красный Крест Культуры неприложим или несвоевременен. Рабиндранат Тагор сердечно ответил мне на эти зовы, также и Метерлинк, покойный король Альберт и король Александр, кардинал Пачелли, покойный сэр Джагадис Боше, маршал Лиоте, президент Думерг, Масарик и многие, многие другие. Наш Балтийский Конгресс тоже очень сердечно и звучно отозвался.

Все мы шлём Анне Карловне и Тебе наши сердечные при┐веты и ещё раз пожелания к Новому Году.
Искренне и душевно,
Н. Рерих

Н.К. Рерих. Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
*****************************************************************

1938 г.

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
24 мая 1938

Дорогой друг, Александр Николаевич,
Вчера среди писем из Европы промелькнуло одно краткое сведение, которое всех нас поразило. Пишут: 'На днях умер художник А. Яковлев'. Неужели это наш Яковлев. Не хочется верить, ибо он был в полной силе, и уходить ему ещё рано. Ещё на днях я слышал от одного лица из Средней Азии хорошие воспоминания о Яковлеве. Говорилось о его последней Ситроэновской экспедиция, о быстрых портретах, которые Яковлев щедро оставлял по пути, набросках на стенах путевых ночлегов (о том же говорит и Флеминг в своей книге). Также говорилось, что в то время, когда прочие участники экспедиции чувствовали себя усталыми и удручёнными, один Яковлев был всегда деятелен во всяких условиях. Я так радовался этим доброжелательным рассказам, ибо всякое доброе упоминание для меня большая радость. А теперь вдруг краткое упоминание в письме. Невольно думается, не относится ли это к кому-то другому. Но если бы печальная весть была о нашем Яковлеве, то приходится ещё раз подумать, как редеет наша группа. Каждый год кто-то уходит. Были какие-то слухи о смерти Яремича, но проверить их было невозможно. Ничего не слышали давно о Сомове. Но недавно были сведения о фресках, написанных Лансере.

Итак, скоро 'Мир Искусства' превратится в каких-то могикан. Напиши о Яковлеве, ведь не хочется верить, хотя и первая буква, и фамилия совпадают. Как протекают Твои работы? Повсюду теперь сгущается атмосфера, и в газете каждого дня сообщается по крайней мере за десять лет по прежнему масштабу. В наши - горы, конечно, всё доходит в большом запоздании. Но Вы кипите в самом котле событий и, наверное, знаете многое, что мы услышим лишь из вторых рук.

Сейчас у нас стоит неестественная жара, а в Испании снег. Пишут, что на солнце появились какие-то новые огромные пятна, может быть, такие же пятна появились и на совести человеческой. Наверное, если бы мы встретились, то могли бы обоюдно поведать много неслыханных обстоятельств. Помнится, у Тебя предполагались весенние работы в связи с пьесой 'Чучела'. Всё, что Ты делаешь, нас всех живо интересует. Вполне ли поправилась милая Анна Карловна? Какие новые победы у Коки? Успокой и скажи, может быть, сведения о смерти Яковлева не отвечают действительности. Меня уже хоронили три раза, и я сам читал большие подробности похорон. Помнишь, когда написали о смерти Марка Твена, он ответил, что это сведение сильно преувеличено.

Итак, напиши, а мы все шлём Вам всем наши искренние приветы.
Душевно,
Н. Рерих

Н.К. Рерих, Письма к А.Н. Бенуа. Вып. 4. СПБ. 1993.
_____________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
20 июня 1938

Дорогой Александр Николаевич,
Прошлый раз я писал Тебе, спрашивая, неужели вести о кончине Яковлева верны, но теперь пришли все газеты, и увы, более сомневаться нельзя. Посылаю Тебе мою заметку о Яковлеве, и, если считаешь нужным поместить её во благо, - ак и сделай.

Со всех сторон только и слышишь о разных уходах от земли. Недавно мы получили сведение, что один наш большой друг в Бельгии скончался. Приблизительно всё наше поколение движется к расчёту (так, кажется, говорил покойный Серов). Читал я Твоё доброе слово о Яковлеве, а также памятку Добужинского. Тем дружнее нужно держаться могиканам 'Мира Искусства'.

Все мы шлём Тебе и милой Анне Карловне наши сердечные приветы - всегда рады получить Твою добрую весточку.
Духом с Тобою,
Н. Рерих

Печатается по изд.: Н.К. Рерих "Письма к А.Н. Бенуа". СПБ. 1993.
************************************************************************************

1939 г.

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
27 января 1939

Дорогой Александр Николаевич,
Давно не имел от Тебя весточки и даже не знаю, дошло ли моё письмо от 6-го сентября. В нём я писал, что нам так хотелось видеть воспроизведения с Твоих работ, выставленных в Англии, а также с постановок Коки. Называю его по-прежнему, а между тем всё это поколение уже подходит к сороковым годам. Много воды утекло. Читали мы Твой фельетон о 'Волшебном Фонаре'. Он навеял те же мысли о многих прошедших годах и о том, какие научные достижения за эти годы обогатили человечество. Жаль только, что все эти механические нововведения мало подвинули дух человеческий. Всё-таки такого человеконенавистничества и взаимного недоброжелательства как сейчас, пожалуй, ещё и не было от начала планеты. Каждый газетный лист приносит сведения как бы из сумасшедшего дома. И среди всех этих человеческих смятений тем ярче и отраднее выступают те дружеские связи, которые не проржавели за целые десятилетия. Такое творится на земле, что сил не хватает сидеть вдалеке, и хочется приложить и опыт, и добрые намерения где-то, где они послужили бы на общую пользу.

Почему-то мне вспоминается, как однажды у нас Ты по какому-то поводу взял Яремича под руку и сказал: 'Мы-Гусары Смерти'. Всё меньше становится таких деятельных гусаров смерти. А между тем, жизнь требует жертвенности. Недавно мы порадовались, чи┐тая в Твоём фельетоне о том, что несколько вещей Яковлева приобретены Люксембургским музеем, и в Париже будет его большая выставка. Как ценно слышать о каждом таком продвижении. Несколько дней тому назад я послал Тебе две моих статьи-'Праздник Искусства' (об Академии Художеств) и 'Радость' , в которой привёл Твои замечательные слова об Осеннем Салоне.
В статье об Академии Художеств мне вспомнился М. П. Боткин , который кричал мне о том, что все наши картины нужно сжечь. Ох, много битв бывало. Надеюсь, что эти статьи до Тебя дошли, - по нынешним временам никогда нельзя быть уверенным в исправности почты. Сегодня посылаю Тебе бандеролью объявление о монографии, сейчас изданной в Риге. Также прошу издательство выслать Тебе и самую книгу. Издатели разделили монографию на три части, и сейчас вышла первая.

Итак, среди всяких ужасов войны раздаются голоса и об искусстве. Может быть, эти напоминания о мирных трудах сейчас особенно нужны, как противоядие всякой злобе, вылезшей из всех щелей. На днях мы получили новое английское издание о Греко. Мой Святослав особенно увлекается этим мастером. Издание это хорошо и тем, что очень общедоступно по цене. Можно удивляться, каким способом достигается такая доступность при 250 репродукциях. Удивляюсь, что 'Последние Новости' не издали ещё следующего тома Твоих художественных писем. Конечно, и на газетных листах они приносят свою огромную пользу, но уже с готовых наборов можно бы так легко дать их в отдельном издании, а ведь это для молодёжи было бы истинным путеводителем в понимании искусства. 'Гусаров Смерти' осталось уже не так много, а таких деятельных, как Ты, и совсем мало. Непонятно, почему человечество во всех веках всегда оглядывалось назад, но не умело ценить настоящее. И сколько ценней┐шего, таким образом исчезало.

Была у меня статья 'Будем Бережливы'. В ней я задавал вопрос, почему люди ещё согласны иногда подумать о сохранении памятников искусства прошедшего, но совершенно не хотят помыслить о жи┐вых памятниках искусства и не умеют создать для них - для этих живых деятелей условия, в которых их творчество могло бы дать наилучшие плоды.

На днях мне попала книга Сикорского, в которой он касается той же темы. Ещё раньше и Пирогов говорил приблизительно о том же и скорбно называл своих гонителей буцефалами. Человечество в этой своей расточительности к людям неисправимо. Казалось бы, в многообразной литературе часто описывались огорчения, причинённые несправедливыми, невежественными осуждениями. И, тем не менее, так было, так есть, и неужели так и будет? Тоже был у меня записной лист о том, что по какой-то одержимости люди подозревают других во всех своих слабостях.
Приходилось слышать, что некие люди называли всех лучших деятелей своекорыстными эгоистами. Увы, мне приходилось слышать, как даже Третьякова обвиняли в своекорыстии. В том же обвиняли и Льва Толстого, и многих за┐мечательных деятелей. Хотелось спросить всех этих обвини┐телей и клеветников: не потому ли они клевещут, что в них самих сидит та самая ехидна, в которой они обвиняют дру┐гих. Вообще, должны существовать крепкие законы против клеветы, иначе молодёжь иногда совершенно теряется в своих исканиях, а тут ещё и земля потеплела, и учёные в недоуме┐нии разводят руками - откуда сие.

Вообще, и трудное, но и замечательное время в своей стремительности, лишь бы только лететь в правильном направлении. Напиши, как Вы живёте - что у Тебя нового. Совсем ничего не слышу о Сомове. Мы все в работе, но жаль, что здоровье Елены Ивановны нехорошо, всё сердце. Всем Вам сердечный привет от всех нас. Мысленно часто с Тобою и всегда шлю Тебе мои лучшие мысли.
Сердечно и искренно,
Н. Рерих

Печатается по изд.: Н.К. Рерих "Письма к А.Н. Бенуа". СПБ. 1993.
___________________________________________


ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
8 февраля 1939

Дорогой Александр Николаевич,
Недавно я писал Тебе, а теперь явился один вопрос, на который мне бы хотелось получить Твой ответ. Одно издательство запросило меня, не может ли оно получить Твою статью о моём искусстве в размере одного-двух фельетонов. Они обратились ко мне с вопросом о гонораре и сами стеснялись Тебя об этом запросить. Если Ты принципиально ничего против не имеешь, то будь добр, сообщи мне по-дружески размер гонорара за такую статью. Я совершенно не в курсе парижских гонораров и не мог сказать хотя бы приблизительно о гонораре за Твои художественные письма. Но если Ты мне назовёшь цифру, для меня будет большою радостью передать её по назначению, ибо всё, от Тебя исходящее, нам всем чрезвычайно близко и дорого.

Вот читаем о смерти Г. Чулкова, вспоминаю, как он приходил ко мне и какие беседы и планы происходили. Вспомнишь об одном - а это было уже тридцать лет тому назад. Вспомнишь о другом - уже было сорок лет тому назад, - возникают такие сроки, которые как-то и не укладываются сразу. Как-то в газете мелькнуло имя Лансере, и стало радостно, что он по-прежнему работает. Имел вести от моего брата Бориса - работает по постройке большого Научного Института; Архитектор Яковлев, товарищ моего брата, действует по восстановлению Царского Села. Постоянно приходится находить в разных странах имена моих бывших учеников, и надо отдать справедливость, многие из них как-то узнают наш адрес и пишут очень сердечно. Вообще удивительно, как время и история стирают всякие ненужные вехи, и повсюду можно взглянуть глазом добрым. Была у меня такая статья под названием 'Глаз добрый', посвящённая Станиславскому, - у него была эта ценная особенность, и многие артисты её отвечали. Недавно в одной книжке я читал рассказ, будто бы со слов дочери Третьякова Ирины Павловны, о том, что Грабарь помогал Третьякову собирать галерею. Вот уже недоразумение, ибо Грабарь, как всем известно, появился уже после смерти Третьякова. Удивительно, откуда только берутся всякие такие сведения, которые впоследствии могут лишь вносить смуту и разногласие. И ещё есть у меня один вопрос к Тебе. Сколько, приблизительно, стоит Твой костюмный рисунок? Один собиратель (есть ещё и такие) меня спрашивал, а я не умел ему ответить. Итак, будь добр, черкни мне по первому и по второму вопросу. Шлём Анне Карловне, Тебе и всем Твоим наши дружеские мысли.

Сердечно и искренно,
Н. Рерих

Печатается по изд.: Н.К. Рерих "Письма к А.Н. Бенуа". СПБ. 1993.
__________________________________________________________

**************************************************************************************


Об А. Бенуа....
(Из письма Н.К. Рериха к Булгакову В.Ф. от 18 февраля 1939 г.)

"Жизнь ещё раз показывает, насколько нужна Культурная работа. Вы справедливо негодуете на безобразные действия Бенуа. По этому поводу я получил немало писем. В данном случае он не касается ни Музея, ни наших обществ, но ненавидит наш Пакт об охранении памятников Культуры и все мои призывы к Культурному строительству, называя их мессианством! Попросту говоря, он производит подлую подрывную кротовую работу, которая тем отвратительнее, что у меня лежат сладенькие письма его. Думалось мне, что в "Мире Искусства" должен сохраняться хотя бы некоторый корпоративный дух, но отношения Бенуа доказывают, что этого нет. А ну его к шуту! "

*******************************************************

ПИСЬМО Н.К. Рериха к Бенуа А.Н.
14 марта 1939

Дорогой добрый друг, Александр Николаевич,
Спасибо сердечное за Твоё такое славное письмо - такое оно душевное. Так как мне придётся самому указать издателям цифру гонорара за Твою статью, то будь добр, черкни мне, будет ли ладно, если я им назову 1000 ф. Конечно, всё это не спешно, но я люблю всегда, чтобы всё было ясно. Материалы Ты найдёшь в монографии, сейчас выпускаемой в Риге. Я просил, чтобы Тебе монография была немедленно послана. Наверное, 'Последние Новости' дадут о ней отзыв. В конце концов, можно несколько претендовать на 'Последние Новости'. О книге Грабаря они дают целых три фельетона, а на мои три книги хоть бы одно слово. Bcё-таки странно такое абсолютное невнимание. Конечно, кроме рижской монографии (в ней будет более ста воспроизведений) можно найти материалы и у Шклявера (7 рю Валуа).

Сейчас читал Твой прекрасный фельетон о Григорьеве. Как хорошо, что ты нашёл такие сильные и добрые слова. Григорьев вполне заслуживает Твою превосходную оценку, а кроме того, он был один из немногих уже остающихся участников группы 'Мира Искусства'. Удивительно подумать, сколько замечательных Художников из этой группы уже ушло. Дягилев, Бакст, Браз, Головин, Кустодиев, Трубецкой, Чехонин, Яковлев, Щуко, Борис Григорьев, а теперь ещё и Петров-Водкин. Только подумать, что уже одиннадцать сильных художников покинули земную юдоль. При этом все они ушли преждевременно.

Как хорошо, что Лифарь устраивает Дягилевскую выставку. Ведь так часто даже крупнейшая деятельность порастает травою забвения, а ведь с именем Дягилева связана целая эпоха. Я писал Шкляверу, чтобы он со своей стороны всячески помог этой замечательной выставке. Я не знаю, что именно там будет выставлено, но, вероятно, кроме оригиналов будут и воспроизведения эскизов и костюмов. Где остались серовское панно и моя 'Сеча при Керженце'? В своё время они очень нравились и должны же где-то находиться. Невероятно предположить, чтобы они были съедены мышами в каком-то подвале. При последующих балетных антрепризах эти панно не выставлялись, значит, они где-то покоятся и, будем надеяться, в сохранности.
Странно подумать, сколько вещей исчезло за эти годы. Может быть, часть их вынырнет когда-то опять, но кажется, что большинство этих странников бесследно пропало. Я лично могу насчитать целый длинный ряд моих пропавших вещей и думаю, что на самом деле этот список гораздо многочисленнее. Когда в 1926 году мы проезжали Омск, то в местном музее к моему изумлению оказалась большая моя неоконченная картина 'Строят ладьи'. Я отлично помню, что она оставалась в числе многих других холстов в моей верхней мастерской. Значит, всё оттуда разлетелось. Также много картин своевольно распродал Арбенин, которого Ты, наверно, помнишь, а затем мне сообщили, что он умер.

Вообще, когда в художественных словарях читаешь списки пропавших картин, то теперь они делаются совсем не странными. Можно себе представить, сколько прекраснейших картин сейчас погибло в Испании. Также из Китая приходилось слышать о непоправимом ра┐рушении древних памятников. Где людская жестокость и невежество, а где черствая корысть способствовали бесчеловечным разрушениям. Удивительно, что и в наше время среди всяких иногда курьёзных забот об охране искусства можно натолкнуться на самые невероятные грубейшие вандализмы. За последние годы пришлось видеть столько старинных картин, наспех вавилонами вырезанных с подрамников. Приходилось видеть останки картин, сложенных, как носовой платок, протёртых по всем складкам. А тут вдруг уходит с земного плана целая группа мастеров, а ведь не скоро их заменит молодое поколение.
Тебе показалось, что какое-то моё письмо не дошло. И сам я об этом подумал, ибо ещё в августе спрашивал Тебя об условиях, на которых устраиваются в Лондоне выставки. За эти дни мы все переболели инфлюэнцой, как видно, даже в далёкие горы забирается эта непрошенная гостья.

Как хорошо Ты описал Твои семейные собрания, на которых третье молодое поколение уже является участниками. Значит, за исключением Коки, все прочие Твои живут около Вас в Париже. Всё-таки, из всех городов Европы (уже не говорю об Америках), Париж остаётся самым привлекательным для жизни. Уж если где жить в Европе, то в Париже. Конечно, тянет повидать опять и Венецию, и Рим, и Брюгге, и Амстердам, но ведь это всё будет поучительный превосходный проезд, а поселиться в Венеции вряд ли вообще возможно. Мои заметки, которые я посылал Тебе, были, конечно, для Твоего сведения, ибо во всём, что я пишу постоянно упоминается твоё имя. Да и ты, и Дягилев вписали в целую эпоху так много, что теперешняя выставка Павильон Марсан должна отзвучать, как прекраснейшая летопись.
Не┐ужели Ида Рубинштейн опять взялась за Клоделя - за эту чёрную птицу поэзии? Удивительно, что в то время, когда среди более молодых французских поэтов и литераторов столько прекраснейших имён, а тут ветошь Клоделя будет занимать внимание. Читали мы о процессе Жана Кокто, итак, докурился, наконец. Вот тоже пустоцвет. Итак, пожалуйста, черкни мне, о чём я спрашивал в начале письма, и по нашей искренней формуле прими вместе с Анной Карловной наши лучшие мысли.

Духом с тобою,
Н. Рерих

Печататся по изд.: Н.К. Рерих, "Письма к А.Н. Бенуа". СПБ. 1993.
__________________________________________________________


10 мая 1939 г.
Н.К. Рерих
БЕНУА

Вылез из парижской тины дед Бенуа. Брызжа слюною, обвинил меня в гордости, в честолюбии, в тщеславии, невесть в чём... В припадке злобности с действительностью не считался. Выходит, что Тибет мы прошли из гордости. На горы всходили из тщеславия. В Монголии, в Китае были из честолюбия. Никаких познаваний не было. Ничего не любили. Ни к чему не стремились. Ничему не учились. То же самое приходилось слышать о Льве Толстом, о Павле Третьякове, о Мечникове, о Метерлинке... Выходило, что все действовали лишь из рекламы и тщеславия.

Дедушка Бенуа, вредно сердиться на восьмом десятке. К чему ведёт?
Теперь получаются письма из разных концов. Пишут:

'Ползучие вылезают из всех щелей, очевидно, чувствуют падение своё.
Бенуа весь и проявился - каким был всю жизнь, только не всем и не всегда себя показывал в настоящем своём виде. Увидев живую книгу, не выдержали задерживающие центры - выявил себя целиком. Читая эту статью, можно проследить, как постепенно наливалось это существо злобой, завистью и негодованием. Бумага хороша, печать приятная, репродукции безукоризненны и обложка без претензий, а вот текст свалил несчастного Бенуа. Бедный, бедный Александр Бенуа - не выдержал, прорвало!
Не знал его близко, но почему-то никогда не понимал, почему Бенуа считается русским человеком. По некоторым его писаниям можно было понять, что его тяготит связь с русским народом, с русскостью, и с тех пор осталось какое-то неприятное чувство к этому человеку'.

Из другой стороны сожалеют: 'В какое ретроградство впал Бенуа. Одряхлел что ли? Экая зависть!'.

Ещё пишут: 'Как и следовало ожидать, статья вышла препротивная. В предыдущих письмах я сообщал, что нападки здешних интриганов сосредоточились на тексте монографии. Но Бенуа воспользовался случаем, чтобы сделать несколько неприятностей, пересыпав статью личными замечаниями в самом развязном тоне и, кроме того, постаравшись, с явным лицемерием, как бы вбить клин между Вашими сотрудниками и Вами. Лифарь снова шумел против Бенуа, назвал его "неудавшимся талантом"'.

Не однажды Бенуа давал обо мне необоснованные, вредительские сообщения. Когда летом 1926 года Бенуа и мы были на Родине, он ухитрился дать в московских газетах измышленное известие о том, что Папа меня проклял. Спрашивается, к чему такое сочинительство?

Впрочем, нам не привыкать стать. Уже три раза меня хоронили. Подобно Марку Твену приходилось говорить, что "это слегка преувеличено".

Несчастливые заклинания произнёс Бенуа. Эх, Александр Николаевич, вредно сердиться на пороге восьмого десятка.
"Юпитер, ты сердишься, значит ты не прав".

10 Мая 1939 г.
Н.К. Рерих 'Листы дневника', т. 2. М. 1995.
****************************************************************************

1942 г.

Н.К. Рерих
ТАРТЮФ

Думалось, что больше не придётся отвечать на вопросы о вредителе, об Александре Бенуа. Но вот и вы просите сказать вам о наших отношениях с вечно враждебным кланом Бенуа. В гимназии Мая Бенуа, Сомов и Философов были на четыре класса старше меня и высокомерили эту разницу лет.

Первый раз Бенуа накинулся на мои картины, даже не видав их, во время "Гонца". Затем он злился во время его выгона из редакторов журнала Общества Поощрения Художеств, хотя я не только не был виновен, но даже защищал его. Третий раз Бенуа вредительствовал в 1926 году в Москве, где мы оба были одновременно. Он знал, что его газетная клевета могла быть вредною, и тем не менее он давал в газеты облыжные измышления. В четвёртый раз он напал на меня в 1939 году из-за монографии, изданной в Риге.

Баста! Довольно! Для меня он более не существует. Понимаю, почему его называли двуличным, Тартюфом. С моей стороны Бенуа не видел ничего враждебного. Наоборот, много раз я имел из-за него неприятности. Поссорил он меня и с московским Союзом. Много раз я чистосердечно приближался к нему ради корпоративности "Мира Искусства", и каждая моя попытка к дружественности получала от него незаслуженный вредительский отпор.

Вот и теперь, уже в Индии, я написал о нём сердечную статью, бывшую в трёх газетах. Я хотел познакомить его с издательством и устроить ему заказы. По добру хотелось помочь ему, а чем он ответил!? Думалось, что члены "Мира Искусства" (а нас осталось так мало) должны держаться вместе, дружественно. Но, очевидно, такие мечты мои были неуместны.

Надеялся я, что "человек человеку - друг", а выходит: "человек человеку - волк". Недаром римский мир сложил эту поговорку! Сам Макар на себя шишки набросал. "Неудавшийся талант", "нерусский художник", "пристрастный критик" - всякие такие эпитеты, видно, недаром сложились про Бенуа. Я сделал всё, что мог, для улучшения отношений. "Ты сам захотел, Жорж Данден!" "Не верьте Бенуа", - предупреждала меня Тенишева, а она знала его тартюфную природу. Шут с ним!

15 февраля 1942 г.
Рерих Н.К. 'Листы дневника', т. 3. М., 1996 г.
************************************************************