Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

БОРИС ДМИТРИЕВИЧ ГРИГОРЬЕВ
******************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

Борис Григорьев. «Рёрих». 1920 г.
ПИСЬМО Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (1 марта 1916 г.)
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (2 сентября 1919 г. Берлин)
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (4 апреля 1920 г. Берлин)
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (17 апреля 1920 г. Берлин)
Письмо Б. Д. Григорьева к Рериху Н.К. (27 апреля 1920 г. Берлин)
Письмо Н.К. Рериха к Григорьеву Б.Д. (5 мая 1920 г.)
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (5 мая 1920 г. Берлин)
Борис Григорьев. "Рёрих" (Голос России 27 мая 1920 г. Берлин. )
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (27 мая 1920 г. Берлин)
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К. (3 июня 1920 г. Берлин)
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К. (12 июня 1920 г.)
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К. (21 июня 1920 г.)
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К. (29 июля 1920 г. Straupitz)
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К. (10 июня 1929 г.
Письма Б. Григорьева к Н.К. Рериху. (1920 г.; 1923 г.)
Н.К. Рерих. "Борис Григорьев". (1937 г.)
Н.К. Рерих "Петров-Водкин и Григорьев" (1939 г. )
*****************************************************************

Борис Григорьев
РЁРИХ

Николай Константинович Рёрих. Его имя на устах мира. Но до большевистской революции наши русские невежды совестились, когда не могли объять его мистического таланта. Тогда они ютились в тихой сырости своей обывательской заводи. Но теперь враги искусства и всевозможные недоброжелатели русскому гению расползлись по всему миру. Немало их и в Берлине. Как часто слышу: «Рёрих — реакционер». Как будто новатор-художник непременно должен вдруг увидеть то, чего никогда не замечал прежде. И с каким-то наглым спокойствием говорит о нём какой-нибудь спекулянт или там дипломат новой формации: «Ах, знаете, не понимаю я Рериха». Вот эту наглую и сыто спокойную маску кто-то должен сорвать!

Недаром художники всего мира взирают на Восток. Не оттуда ли должно придти освобождение искусства? Но долго придётся ещё ждать художникам, пока искусство Востока не переживёт эпохи дипломатии в искусстве. Этою болезнью сейчас больны все. Но только не Рёрих. Он чист остался. За это его считают «реакционером» и играют на понижение его духовной ценности. Скажите, что это за новый тип спекуляции? Не следует ли миру оградить лучшее, что у него ещё осталось, от подобного рода «политики»?

Где же энтузиасты? Ах, они растворились в переулках обывательщины и её потреб, более подлых, чем когда-либо, опорочивших даже чистую братскую идею социализма. Если мы знаем и допускаем тот аскетизм, который в старину создал парадоксальную философию и тем самым ничего не дал людям, кроме одного горя и смятения юношеских умов, то мы особенно внимательно должны отнестись к новому аскетизму. Это явление замечается сейчас не только среди злобных анархистов, но именно среди самых жизнеспособных художников, полных сил, и любви, и творческой воли. Их образы должны быть выявлены. Потому они и уходят от всего того, что разъедает мозг и сердце.
 
  
 

Н.К. Рерих. Экстаз. 1918.

Одна из последних картин Рериха «Экстаз» выставляется им теперь в Лондоне в «Гупил галерее», даёт прекраснейший образ современного нам отшельника, полного смятения и судороги... даже в одиночестве, среди скал, где он находит дружеские лики.

Предо мной лежит журнал «The Studio», посвящённый нашему великому художнику, и я горжусь, когда подумаю о том, что Рёрих ещё способен потрясать душу человека. Ещё жива душа человека!

Рёрих — первый председатель «Мир искусства». Он был первым, кто остался верен искусству и, подобно Писсаро, бежал от политики к своим образам. Он остался не только цельным художником, но цельным революционером, потому что не остановился на творческом пути и, устремляясь всё дальше и дальше, во многом опередил наше смутное время.

За ним уехал Анисфельд и Александр Яковлев. Оба эти художника, первый в Нью-Йорке, второй в Китае, Японии и, наконец, в Париже, выявили подлинную мощь России. Билибин сидит в Африке. Шухаев перешёл границу. Бакст, Гончарова, Ларионов давно известны всему Парижу. Вот этих членов «Мир искусства» и хочет собрать. Это уже общество. Но где? Этот трудный вопрос мы сейчас и разрабатываем. Но главное то, что «Мир искусства» уже существует! И существует наш председатель Н. К. Рёрих!

Голос России (Берлин). 1920. 27 мая. № 113. Четверг. На русском языке.
___________________________________________________________


ПИСЬМА Б. ГРИГОРЬЕВА к Н.К. РЕРИХУ.

1 марта 1916 г.
ПИСЬМО Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К.

1 Марта 916.
Многоуважаемый Николай Константинович.
Сегодня у меня неприятный день – Вы недовольны мною, Вы отказываетесь быть по моему делу в качестве супр-арбитра.
Всё это мне сообщил Борис Федорович Шлецер, лицо, которое, по болезни, просило меня передать Вам о своём желании переменить присяжного поверенного, так как предложенный Вами Г. Гидони, абсолютно ему неизвестен. Моё выражение «реванш» вероятно было неточным для определения желания г. Шлецера. в чём я и признаюсь, совершенно не имея в виду, поселить какое-либо недоразумение своею персоной. Сознаю, что и обращаться по этому поводу было делом исключительно г. Шлецера. Но, говоря с ним, во время его болезни, я решился, по его просьбе, сделать это лично.

Прошу верить, что, совершенно не понимая значения присяжного поверенного при третейском суде, я мог принять таковое лицо за весомый элемент, а потому, передавая просьбу г. Шлецера, употребил выражение: «реванш». которое «оскорбило» вас случайной, не преданной для меня самого, нивелировкой вещей.
Прошу верить, что никаким образом я не позволил бы себе в чем-либо не доверять по моему делу Вам – художнику.

Николай Константинович, тут недоразумение всё в том, что лицо, выбранное от меня, недостаточно ознакомлено с делом Третейского суда. Г. Шлецер был неправ, желая изменить что-то, уже им самим утверждённое, и ещё более неправ. когда, заболев, просил меня звонить Вам по телефону по делу, меня совершенно не касающемуся, я это понял только теперь.

Примите мою искреннюю любовь и уважение к Вам
Борис Григорьев

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/754, 1 л.
___________________________________


1919 г.
2 сентября 1919 г. Берлин.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

2 сент. 919 / Berlin
Дорогой Николай Константинович? Вы спрашиваете о Ваших вещах в Петербурге, выставленных во дворце в 1919 г. зимой. Это были великолепные пейзажи Севера.
Помню остров в море, около него лодка со святым. Тихие небеса, поразительные по краскам и спокойствию. Всего четыре пейзажа.
Никого не видел, ни Набокова, ни Гессена, нет никого, должно быть, на даче. Какая дрянная публика из Мюнхена и из Лейпцига с выставок не отвечают. Не могу собрать ни Ваши, ни моих вещей, взятых до войны ещё. В Америке вы увидите новых людей.

Вам писал просьбу «Ullstein» и мою написать статейку о моих рисунках. Книга ещё не готова, Вам хотят послать только отпечатки рисунков (40 штук), чтобы застать Вас ещё в Лондоне. Думаю, что Вы не откажете прислать Ваше слово обо мне. Книгу мы Вам пошлём в Америку, а может ещё успеем и в Лондон. Задержался с Вашими фотографиями, завтра с этим письмом высылаю. Спасибо за них; чего не успел сделать, то переснял. Как тяжело сейчас в Берлине. Удастся ли довести мою большую картину? Красок она ест уйму, а цены растут. Это обидно.

О Вас часто слышу от разных еврейчиков. Тут какие-то кабаки они чинят, такая чепуха и наглость. Скверно и скверно.
Дризен тоже едет в Париж. Я только уеду 15-го, придут мои Шибера, буду им продавать картины с уступкой. А жаль разбивать цикл. Хотел бы для Парижа оставить. Ах, много хотел бы!

Говорят, Вы очень увлекаетесь спиритизмом.
Я же – одиночеством, всё более тянет уйти от всего и всех, в свою «скорлупу». Уйду ли? Должно быть, след для этого и ничтожен. В Париже много разных Гурьянов, Молло, именно от них письма, зовут и обнадёживают. Жду только квартиру и мой новый адрес. Хлопочет Молло. Он человека отличает. Знали ли Вы этого Петербургского коллекционера? У него я видел и Вашу вещь. Сегодня читали ли в английском журнале “The new Russia ” цитаты из моих воспоминаний в переводе. Опять пишу и печатаю. Как это глупо, зачем? А может быть ещё и не всё потеряно. Я верю в Россию, она вернётся! Вот и пишу.

Желаю Вам, дорогой друг, много счастья и уехать в Америку. А забастовка не будет. Я в это хочу верить. Дела ведь теперь значительно лучше. Это видно из всего.

Ну, пока. Привет Вашей супруге.
Ваш Борис Григорьев

Архив Музея Рерихов, Москва.
_____________________________


1920 г.

4 апреля 1920 г. Берлин.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

Berlin 4/IV 920
Дорогой Николай Константинович. Пасха; Поздравляю Вас, я люблю эти дни, эту ночь. Всегда прогуливаюсь по улицам и прислушиваюсь к людским голосам. Мне в эту ночь самая поступь людская кажется более честной. До глубокой юности я ещё верил в людей, любил их, вот и в эти дни юность всегда возвращается ко мне, а потому я снова быт людей идеализирую. Подумайте только, это после 3-х лет среди большевиков! Должно быть, мне не суждено быть взрослым. А Вы так мило пишете о «моём мудром искусстве». Я, пожалуй, стал немного злее, но для мудрости всё-таки недостаточно зол и добр. И разве, дорогой Н.К., ещё живёт мудрость на земле? Ах, если бы она ещё жила! Бывают у меня дни, минуты, вернее, когда я так ясно вижу свои холсты, так трезво и абсолютно вижу, что мне приходит в голову сравнивать их с теми произведениями искусства, которые я видел на моём веку и которые запомнились. И тогда мне начинает казаться, что мои холсты лишь истраченный материал, и в них нет произведения, нет искусства. Но чем дальше я думаю на эту печальную тему, тем более прихожу к заключению, что и в настоящих-то произведениях тоже нет мудрости… Ибо она была не в них, а во мне самом. Становится жутко. По счастью это бывает очень редко, при каком-нибудь катастрофическом моменте, переживаемом целым народом или моей эманацией грядущих ужасов; или когда борьба с «гадами и змеями» становится невыносимой. Или мои «маски», в разнообразии своём раскрыли глаза мои слишком, заведя в тупик иронического однообразия.
Итак, становлюсь более злым, чем должен по моей природе. Вам послал одну из подобных масок - «большевика», но в этой вещи ещё остался след христианина.. Ещё послал Вам рисунок мужика-солдата, вошедшего в книгу «Расаея» и два подкрашенных рисунка из книги “Intimite”.

Мне было бы весьма приятно, если бы мой выбор этих вещей не причинил бы Вам какого-либо беспокойства. Книги мои имели успех, вот почему я выбрал эти рисунки, тем более, что оригиналов у меня осталось очень мало. Масло же, моя вещь из последних, ещё не была нигде на выставках.

Я очень удивлён, Н.К., что Ваши работы, разошедшиеся в таком количестве не оставили за собой хороших фотографий. Вам бы следовало ещё до выставки и на таковой просить снимать Ваши вещи. В Берлине прекрасно работают, стоит 25 м., а повторение всего 5 м. Я начал заказывать с лучших вещей снимки. Это всегда нужно.

Как было бы приятно здесь похвастать Вашими работами в какой-нибудь редакции. Видел репродукции Ваших картин к «Пер Гюнту» в немецком журнале «Чичеронэ» (кажется) у <... > в одном номере с его работами. Сейчас <... > уехал в свой домик в Баварию на лето. Хотел у него узнать, где можно достать этот номер для Вас, полагаю, что это было не в этом году напечатано.
Сегодня пишу ему об этом.

Архив Музея Рерихов, Москва.
_________________________


17 апреля 1920 г.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

Berlin 17/IV 920
Дорогой Николай Константинович, давно нет от Вас писем, должно быть, Вы очень заняты выставкой. Думаю, она выйдет у Вас на славу, рад и счастлив этому. Провёл два дня к ряду с бар. Дризеном. Печальные впечатления! Как стареют люди ещё совсем не старые в изгнании, как они похожи делаются на раков! А казалось? сильному и бодрому на западе привольнее! Неужто ездили сюда раньше только ради обновок? Так себе, съездить, вернуться и похвалиться этим. Грустно и стыдно за всё. Много мы говорили с ним о нём, его «средах», об именах, среди которых многих я знал, и даже хорошо, но ни от кого не слышал о «средах» бар. Дризена. Впрочем, всё в России было скрыто и по своему вредно, если не сказать, недоброкачественно. Вот и результаты. Но не буду раком…

Бегут и бегут оттуда - и худые, и хорошие. Но где они? Неужто в Париже? Тогда завидую я Парижу, как прежде завидовал тем, кто живёт в Париже. Да, хороших сильных людей теперь хотел бы видеть чаще, что-то с ними придумать, как-то образоваться, окрепнуть – на зло врагам. А их всё больше, совсем заели. «Мир искусству» надо утвердиться. К нему придут и прочие. Но не хочется слов, а хочется дела. Возможно ли, скажите, чтобы мы собрались? Возможно ли в Америке? Не ближе ли – в Париже? Вновь там почти все. Только и слышишь, что о Париже. Вы обещали, кажется, быть там в мае? Конечно, Вам будет ясно всё. Мне думается, что всюду, только не тут, возможны и жизнь, и строительство. Уж слишком фальшиво и нарочито налаживаются «какие-то дела». В Германии, в особенности в русском направлении всего не скажешь и это весьма жаль. Но было бы поистине трагично, если б нам суждено было тут застрять. Можно сказать, что нам уготовано начинать сначала прожитую муку, да ещё быть сверхопытным зрителем «без слов». Дай Бог, чтобы нам никогда не пришлось хранить в себе подобных мыслей. А они очень мешают творчеству. Знаете ли, что меня сейчас утешает - Зоологический сад, я там брожу целыми днями и добрые морды антилоп напоминают мне всегда Сержа Судейкина от глаз и выше. Лица кондоров, лица козлов, каких-то других птиц, каких-то иных тварей, и
<…>, и бурёнок, и хитрых, все они напоминают мне уже виданных мною людей, а потом я, сдружась с ними, изображаю их в масках времени, ибо и в них несомненно произошла революция. Стоит только сказать себе: кончен старый мир и вы всюду начинаете слышать свободное хрюканье. Я, пожалуй, очень доволен эгоистически всем, что происходит на ещё белом свете, но если можно было бы перестроить себя так, чтобы только одна половина моя вмещает в себя все негодования и изумления. Но всё-таки, как хорошо в саду. Цветут даже могнолии, глицинии и жимолость, миндаль, словно на юге! Это Берлин, он чудесен, и белыми кружевами уютно со своими детьми, колясками, шитьём, штолленами разгуливают немки, всегда аппетитные и точно праздничные. Но глубже – одна вода.

Пошлю Вам завтра журнал «Русь». Хорошо бы, если б Вы для него прислали Ваш призыв к художникам «Мир искусства», таким образом, и отклик случился бы тот самый, о котором Вы мне писали. Вам надо это сделать и в Париже, и в Лондоне в русских органах печати. Вокруг Вашего имени скорее соберутся. Ко мне как-то недружелюбны русские. В чём причина? Но всё же я напечатаю кое-какие статьи, которым и время, и место. Не слыхать ли чего нового из Америки? Там Осин Демьян, он будто состоит в одной организации, стягивающей русских выдающихся людей. А Америка, слыхал, очень нуждается в артистических силах. Уж не наша ли очередь просветить её искусством? Тогда надо работать в этом направлении. Я, к сожалению, не знаю адресов ни Анисфельда , ни Демьяна. Укажите, если узнаете. Был у меня там поклонник Peet, но ответа нет, за 5 лет много воды утекло. Вероятно, переехали.

Сюда приходил ко мне ещё один петербуржец Саша Чёрный, он тут с 914 г. уже где-то в югоcлавской земле, написал много сказок. Теперь я их буду иллюстрировать. Тут и Гессен, и издательство, о котором я не знал ничего. Неужели в Лондоне нет ни русских газет, ни журналов. Я бы очень хотел видеть.

Целую крепко Вашу руку и кланяюсь Вашей жене
Ваш Борис Григорьев

P.S. Станкевич, читал доклад «О Новой России и путях сближения с нею».
Вновь внёс надежду, Освобождение её от большевиков, полагается на Красную Армию, которая становится национальной (!). А ведь это верно! Русскому народу не нужны гастролёры! На веки вечные им быть!

Архив Музея Рерихов, Москва.
__________________________


27 апреля 1920 г.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

Berlin 27/IV 920
Дорогой любимый Ник. Конст., я часто пишу Вам, потому что душа у меня мечется, сердце раскалывается надвое и горит от негодования мозг. Не сердитесь на меня, что отнимаю у Вас много времени и Вам совсем не надо считаться с ответом.

Только Вы один и поэт, и философ, и художник может вслушаться в смятенный дух индивидуума, увидеть на расстоянии и муку, и горькие образы, которые он создаёт. У меня нет более сил, чтобы удерживать и спокойно смотреть на мерзости кругом. Враги наши вьют себе совершенно открыто тут гнездо, и от города, такого прекрасного весною, зелёного и душистого, осталась одна декорация. Как не идут к ней персонажи, голоса, звуки, томимые чем-то, угнетаемыми чем-то… А этот элемент, царствующий среди них, видимый до наглости и невидимый до истерики, зато ощущаемый отовсюду, он становится для чуткого ума и глаза тем же, чем для зверя-быка – тряпка пикадора. Теперь зверь запал даже в культурные души и в мозгу, испытанном страданиями последних лет; происходит такое, отчего он постоянно горит и мечется. Я ночи давно не сплю, а по ночам сражаюсь, изобретаю чудесные выходы, уничтожаю врагов такими хитростями, от которых наутро остаётся впечатление кошмара, усталости и сожаления, доходящего до слёз, до дикости, до полного упадка сил.
Ведь так нельзя больше. Деревья в зелени, в цветах, сын мой весел, жена блещет туалетами, а я в слезах и в такой тоске, от которой мне становится страшно.

Я решился, наконец, написать Вам о моём состоянии, я не могу от Вас больше скрывать моей трагедии, она будет Вам понятна сразу и Вы мне что-нибудь посвятите. Я так одинок, а теперь вдобавок и работу забросил. Слишком тяжело, ненормально тяжело. Там, в «Совдепии» я умирал тихо и дрябло, как старик, или мальчишка, но тут после полугода, я пришёл в себя, обо многом подумал и пришёл в ужас впервые от глубокого сознания всего. Вернулось сознание, да в таком масштабе.

Я прихожу к заключению, что это только может приходить тут, в Берлине. Всё, всё, всё! Если б мог пересказать! Всё обидно, всё преступно, всё тайно – всё, всё не наше, не христианское…
Ради Бога, поверьте, уж слишком, не могу молчать! А жизнь моя единственная, один раз, только один раз живу! А как много прошло, как далека юность. Как хочется ещё любить и быть любимым. Я решил. Уеду немедленно, как только получу визу в Париж, оттуда ближе к Вам, мой единственный, мой чуткий Н.К.

Как хорошо было бы получить от Вас эти 75 фунтов. Всё оставляю тут. Один, один! Пора. Довольно. Через несколько веков и забудут, и добро, и зло. Века страданий не искупят моих, уже выстраданных. Как хочется взглянуть на Вас. Что в Ваших глазах сейчас, в эту минуту. Не каждый это видит. Через 2 дня Ваша выставка, я её чувствую, устал я очень духом, а то бы описал Ваши вещи точь в точь!!

Крепко жму Вашу руку,
Ваш Борис Григорьев

Архив Музея Рерихов, Москва.
____________________________


5 мая 1920 г.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

Berlin 5/V 920
Дорогой Николай Константинович, я получил Вашу фотографию к Вашей картине, сохраню их и возвращу Вам по окончании использования. Этот журнальчик «Русь», который я Вам послал вместе на днях с письмом, очень непрочно держится, и моё мнение о нём такое, что он может. Не успел я Вам в предыдущем письме написать о местных «русских» и «нерусских» - как один из них – Гессен подошёл ко мне вплотную с предложением принять участие в новых изданиях, в которых он принимает видное участие. Через немцев начинает просыпаться от сна ненависти наша русская колония, и вот - результат. У меня душа не лежит и к новой восточной ориентации, а потому, по возможности, уклоняюсь. Ваш привет Гессену передал, он очень был доволен и переспросил Ваш адрес. Он рассказывал, что границу перешла дочь Бенуа Елена, и что будто бы ожидаются и родители.

Я уже несколько раз поздравлял Вас с открытием Вашей выставки, но хочется это делать ещё и ещё, чувствую Ваш огромный успех. Я буду ждать от Вас описания этих дней, сколько Ваших работ выставлено и т.д. 3 октября в, “Sezession”, не всё можно выставлять. Мой цикл «Лики России» расшиблен Советом. Большие и поистине мои не выставлять. Испугались масок… А может быть и другого чего там много было такого, чего люди и боятся и просто не желают. Я Вам немножко как-то писал о русском колорите, стариках, детях. Всё это, должно быть, слишком русское, да ещё, в первый раз, мудрое.

Когда я задал вопрос: в чём привилегии члена общества? Мне сказали глазами больше, чем словами. У немцев манера перед открытием выставки судить друг друга и предлагать не выставлять, под предлогом «несносно» самые яркие вещи, и это не оттого, что бы от зависти, а от… простят мне тутошние - от непонимания. Как это удивительно верно! От понимания тоже бывает. Но понять головой нельзя картину, другим же – нечем, они понять не могут. Если бы мы судили, то даже среди здешнего <неизвестного> материала, нам удалось бы значительно поднять уровень выставки. В последнюю минуту я послал в рамки взятую домой, большую картину “Dirnen” [блудницы (нем.) – ред.] - это очень подошло. Теперь ухожу с головою в печатные дела, очень интересно, отделяя издания, только мне посвящённые.

Крепко жму руку, привет жене,
Борис Григорьев

Архив Музея Рерихов, Москва
___________________________

1920 г.
Дорогой друг, Николай Константинович! Многое прошло. Так бывает, но никогда не могло бы случиться, чтобы я забыл Вас. Я до сих пор вижу Вас (сейчас ещё яснее вижу) среди ржаной Расеи, среди зверей, говорящих и даже мыслящих. И вот как вижу Вас: всё тем же божком под небом, только теперь, подле Вас, столпились граждане; они выкопали божка из земли, разглядывают. Помню Вашу голову, - молнии на лбу и так хорошо идёт к ней материал из камня. Если мой колорит - ржаной, то Ваш - каменный.

Как хорошо, что Вы не живёте в Париже! Здесь даже некому писать: чем-то похожи на лакеев, ну а другие - сплошь жулики. Среднее нечто между ними - русские. И хочется быть подальше ото всех. И дай Бог, чтобы Вам было хорошо там, где Вы есть. Ничего не зная о Вас, я всё же думаю, что Ваша энергия и ум везде сделают своё, уж не говорю о Вашем искусстве, о Вашей "планете", которая всех давно очаровала.
Григорьев.
___________

11 Мая 1920 г.
Дорогой Николай Константинович.
Вы, наверное, уже собираетесь в путь. Счастливец! Буду думать о Вас так, чтобы счастье Вас не покинуло и там. Дай Вам Бог нашуметь и в новом месте. Ведь там так много сейчас русской шантрапы, и Вам необходимо поднять Ваше русское искусство в глазах американцев. Я, конечно, не говорю о Прокофьеве и двух-трёх художниках вполне приличных. Но из гениев Вы будете там единственный.
Григорьев.

Из архива К.Б. Григорьева.
Публикуется по изданию :Н.К. Рерих 1919-1920. СПб. "Коста". 2011.
_________________________________________________________


[27] мая 1920 г.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

Berlin май четверг 920
Милый, дорогой Николай Константинович! Как много для одного дня! Рано утром пришло Ваше письмо, глубоко тронувшее меня. Вы <окрылили> меня, а главное, то есть, в Ваших письмах, что зовётся любовью и волею. Я чувствую, как бьётся Ваш пульс и как сильна вера в Ваше искусство. Ваши стихи мне очень понятны, я люблю их очень давно, с тех пор, как читал их ещё в России, в одной из Ваших монографий. Тем более мне дороги Ваши стихи и, вообще, Ваше слово, ибо я и сам постоянно пишу и стихи и прозу, а теперь мемуары. Даже печатаю. Пришлю Вам большой обзор мой Русского искусства и художников Сов. России в 1919 г. до сентября. На днях вышел журнал «Жизнь», где мною сдан и Ваш материал.

Сегодня напечатали в «Голос России» мою статью о Вас. Посылаю Вам. Посылаю целую кучу на этот раз разных вещей к Вам. Вы просите статьи обо мне, затем фотографии для предполагаемого в Лондоне издательства и журнала “Wicland”, который также принёс мне сам редактор <Sanders> 15 экзем. Очень хорошо сделан №, изумительно передали мои картины &#551; la fresco. Я пишу маслом, но совершенно матово. Этот способ воспроизводит очень сложный и лучше других приближает к оригиналу. Молодцы. Статья Бенуа переведена с французского языка. Моё учение о линии переведено с русского. Одна-ко, немецкие сведения о России не плохи, о новом поколении. Даже знают о моей школе от . Я такого не видел и никому не говорил ни слова. Редакция в Мюнхене. Затем посетила меня редакция Holstein , посвящающая № “Die Dame” за хорошее вознаграждение. Этих господ увлекают мои дамские портреты, которые я тут написать изволил. Много граций, эроса и монументальности. <… > целых историй заказчики своих Geliebten [возлюбленных (нем.) – ред.] перессорились: он хочет – она не желает, она хочет, но муж может узнать… Словом, может статься так, что я остался без работ. К вечеру посетил меня Набоков, это было для меня живым свидетелем о Вас, он много рассказывал и видел Вас как живым. Боже, мне хотелось побывать в Лондоне немедленно. Так приятно было узнать о Вас побольше, Конечно, он восторгался Вашими вещами. Яковлева по его описанию я тоже увидел живым, и ощутил такие чувства, как будто прошёлся по Китаю и Японии, объятый восторгом и чудом. Но как мне хочется воочию увидеть Ваши чудеса! Позднее у меня собрались интересные люди Набоков, Гессен, <... > и Саша Чёрный. Мы обсуждали издательские дела и, в частности, идею выпустить немедленно «Альманах». По такой, чтобы он “остался” . Худож. стор[она] моя. Я даю материал: мои работы, исключительно, цикл Лики России», стихи и мемуары. Затем слёзно прошу Вас немедленно прислать мне Ваши фотографии с Ваших картин, о которых Вы говорите для “Wicland”, 10 штук, кроме того, ещё стихи шлите, и непременно что-нибудь из Вашей прозы, что хотите и о чём хотите. Я полагаю, что с Гессеном, Набоковым, <... > и мною, Вы, дорогой друг, поладите, а на меня рассчитывать как на исключительное внимание к Вашему материалу – тут я редактирую и только. Затем, после моей «России» - самой новейшей, и Вашей – листки, Вашего мира, идёт Яковлев, его Китай и Япония! Подумайте только, каков материал! Это будет хорошо, как никогда! Это будет сильно.

В литературном отделе Бунин (сильно и ново), Саша Чёрный – стихи о детях (чисто и неплохо) и Алексей Толстой. Но никакой политики. Издание задумано большого формата, по новой технике, на манер “Wicland”а, Деньги есть. Чего же лучше? Воспользуемся и создадим величие России и напомним о ней. Теперь всё дело за Вами и Яковлевым. Вы видите его, поговорите с ним, заинтересуйте его, я ему пишу особо, но прошу Вас очень, не отказать мне и побеседовать с Сашей об этом культурном начинании.
Я глубоко буду тронут Вашим вниманием к моей просьбе прислать о себе нужный для альманаха материал, те более, что к моей просьбе присоединяется и вся редакция, членов которой уже упомянул. Завтра «пятница» русская, называется она «Покачток» (немного глупо), там собираются все, буду читать всем Ваши стихи и статью о Вас, вообще хочется поговорить о Вас. О Вашей Стокгольмской книге ещё говорил с Гессеном, он Вам пишет лично. Он ведь давно это хотел. Что-то говорил о деньгах в связи с этой книгой, не понял, но он всё это выяснит в письме к Вам.

Набокова я никогда не видел, он мне очень понравился. Вещи мои ему сильно понравились. Я спросил его о том, может ли что-либо ему понравиться в Берлине, да ещё русские, после Парижа и Лондона! Он ответил, что как будто так, отчего мне стало неудобно, ведь я свои работы не повезу, и мне всегда совестно, когда на них смотрят. Тем более такой испытанный человек, как Набоков. приехавший, ну если не от англичан и французов, которых он поругивает, а хотя бы от Вас и от Яковлева, которых он только что видел живыми, здоровыми, не пережившими большевизма и хорошо подготовленными. Я уже и болен, и слаб, и что-то делал также, чего и сам пока не пойму. Ах правда, мне надо и в самом деле хорошо полечиться, а спешить, как спешу, чтобы отогреть семью от холода жизни трёх лет там… На днях отправлю семью в деревню, а сам ещё должен много работать – 13 листов по русской эротике отдельным изданием роскошно выпускает издатель “Simplicissimus” [«Плутовской роман» (нем.) – ред.] . Контракт до 15 июня, готово только 3.

Я послал Вам давно «Русь» и на днях “Garten Laube”. Завтра с этим письмом посылаю “Wicland”, газеты и фотографии.
Ужасно! Ничего сейчас в Германии не продаётся. “Sezession” ничего не продал. Художники в отчаянии. Я уже как гость, не жалуюсь, но чувствую себя ещё хуже, чем они. Дорогой друг, спасибо Вам за хлопоты, благодарю сердечно, но я согласен получить даже эти 40 фунтов за мои работы, ибо сейчас такая у меня полоса, а семья должна жить спокойно летом и отдыхать. А это здесь стоит дорого. Итак, буду ждать от Вас присылки денег. Ещё раз благодарю. «Лики России» 3 картины, о которых я Вам писал, что хотел бы прислать в Лондон, Набоков нашёл весьма интересными, очень хвалил восторженно. Вот я их и продал бы за все 3 за 200 фунтов. Вещи большие, одна воспроизведена в «Wieland” (в красках). Эта вещь хорошая и очень стала известна. Здесь я не могу продать её дешевле 15.000 м., но никто сейчас такую цену не даст. Жаль нет фотографии с остальных двух.
Итак, пока всё, крепко жму Вашу руку и жду материал немедленно.

Привет Вашей супруге,
Искренно Ваш Борис Григорьев

Архив Музея Рерихов, Москва.
____________________________

3 июня 1920 г. Берлин
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

Berlin 3/VI 920
Дорогой друг, Николай Константинович, получил Ваше письмо и ещё раз виделся с Гессеном. Он пишет Вам второе письмо, ибо первое послал по Вашему старому адресу, хоть я ему и сообщил Ваш настоящий. О чём просили, сказал ему третий раз. Поздравляю Вас с тем, что Ваши вещи куплены в Музей. Это наши победы среди чужих. А также с тем, что Вас так отметили печально где-то на далёком востоке. Мы ещё «поживём»! Пишете Вы, конечно, поживём, я в это очень верю.

Как хотелось бы поглядеть эти работы Ваши, а также и Яковлева! Скучно без Вас. Вы пишете, что продажа идёт в Лондоне вяло., но всё же пишете, что выставка прошла хорошо. Подумайте, что должен сказать я о Берлине, когда тут даже гвоздя или какого-нибудь пустяка не покупают. Всё словно умерло. Все чего-то ждут. У меня на “Sezession” 6 больших и хороших картин, очень хвалят, но никто не хочет купить. Тоска. И везде так. Поду-майте только, где я сейчас не выставляю - всюду, но нигде ничего. Вот только из Венеции получил сообщение, что кончилось большим успехом, и 6 работ там продано, причём, как странно, 2 работы купил Vittorio Rica, знаменитый итальянский критик, который тоже готовит мой польский № “Emporium”. Журнал этот мне прислали – хорош – книжка. Но художники там никогда не годятся. Я, кажется, поеду в Венецию на днях, жду визу, приеду туда как в свой город. 60 работ на выставке, продано, да и стал там очень популярен, как пишут.

Здесь надо умирать, а я этого не хочу. Семья 10 едет на дачу. Пусть себе отдыхают, а мне не до того. Вам послал целую кучу разных вещей, и журналы немецкие также. Wieland для меня сделал 5 колоров на особой бумаге и вышло очень хорошо, не сравнить, жаль, что послал Вам необыкновенный, не знал. Если поеду в Италию, то зимой буду там делать выставку в Риме, меня уже звали туда, а теперь и знают там. Вы не можете себе представить, как меня тянет вон от немцев, это страна, которой не скоро ещё выйти из стадии великих «Путчей». Да и узко.
Если б не заграничная выставка, то совсем захирел бы я тут в одной Германии. Остаётся только Париж, и я покончу с Европой. Лондон я не ценю и не люблю, и туда никогда не поеду. Пусть меня там и не увидят. И для них, и для меня это неважно. Нагоню в Америке.

Вы что-то затаили, не хотите «сглазить» и молчите, но думаю, что это очень интересно. Скажите что? О Вас я написал в газете такое, что надо было, это не характеристика Ваша, это только защита. Так надо было. Помещаю ряд фельетонов в местных газетах и журналах на двух языках об искусстве и худож. в Сов. России. Материал очень большой. Когда прочтёте, удивитесь, удивитесь немножко и мне, но я уже не в силах быть, чем был раньше, много во мне сдвинуто и я стал социалистом в хорошем смысле этого слова. И как все социалисты, глубоко ненавижу большевиков, искалечивших братскую идею. Пришлю Вам эти статьи. У меня появились ученики, приходят всё новые. Это не трудно, прославиться в Германии, тут не художники, а филистеры.
Горячо жму Вашу руку и кланяюсь Вашей жене. Ваш всею душою всюду спутник,

Б. Григорьев

Архив Музея Рерихов, Москва
____________________________


7 июня 1920 г.

Дорогой друг, посылаю Вам 21 снимок. по использовании верните - теперь ведь восстановить их нельзя.
Вышлю и статью для Альманаха.

Сердечно Ваш
Н.Рерих
7 июня 1920

Из архива К.Б. Григорьева.
Публикуется по изданию :Н.К. Рерих 1919-1920. СПб. "Коста". 2011.
__________________________________________________________


12 июня 1920 г. Берлин.
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.

Berlin 12/VI 920
Дорогой Николай Константинович, сейчас получил сюда на дачу Ваше письмо. Оно перестаёт быть загадочным в моих руках. Я прочёл его несколько раз и понял такое, чего не хотел понять. Вы едете в Совдепию. Это ужасно! Я ещё не совсем здоров, чтобы ответить Вам на это последнее письмо с полной силой, от перемены обстановки и от полного покоя, да и обильной пищи я точно померк, да и с желудком что-то неладно. Но всё же, когда узнал о Вашем намерении, решил высказать Вам мою точку зрения.
Полагаю, что Вы там в Лондоне встретились с «этими «послами» и беседовали, конечно, Вас туда могли позвать и обещать многое, но прошу верить моему глубокому знанию «Совдепа». Туда ехать нельзя и верить никому также нельзя. Там есть люди неплохие, я почти всех знаю, но эти хорошие люди не играют в «Совдепии» никакой роли, они также зависят от <быдла>, как и Вы, и каждый, кто там живёт и кто туда собирается. Ещё на днях я получил точные сведения о том, что наш прекраснейший и чудеснейший художник – писатель Алексей Ремизов – расстрелян… Это становится невозможным. Ведь это был настоящий ребёнок, как он был беден, ему мы носили крупы и старые башмаки, ибо он сидел целыми днями дома без сапог, в холоде и голодный.
Вы не можете себе представить психологию русских масс, это настоящие звери. Отдельные индивидуумы окончательно растворились в безрадостной атмосфере русской жизни. А иные также озверели. В первую неделю Вы сойдёте там с ума, Вы не сможете ориентироваться в той группе, которая стала невозможна даже мне, привыкшему, пережившему всё сначала и излечившемуся. Да, кроме того, никакая власть, никакая опека, никакая протекция не удержат чёрную силу, если ей угодно будет раздавить Вас.
Говорю Вам всё это, потому что люблю Вас и преклоняюсь перед Вашим талантом, который погибнет там от руки какого-нибудь негодяя. А негодяев там стало так много, что Вы найдёте такового в лучшем Вашем приятеле. Подумайте только о том, что там произошло за эти 3 года.

Будучи за границей, я наслушался всяких вещей, и, конечно, дипломаты новой формации спешат всячески создать умеренное мнение о Совдепии. Но поверьте мне всё ложь, и ложь самая подлая. Нет сил, чтобы описать ужас и мрак русской жизни. Я был глубоко счастлив, когда бежал. Но этому счастью многие завидуют до сих пор. Уехать отсюда безумно трудно. Немыслимо. Попасть туда очень легко сейчас. Вы не найдёте там ничего, кроме сплошного ужаса. Подумайте ещё, пока что-нибудь наладится, ведь мир, о котором все выражаетесь, что он «сгнил», клянусь Вам.
Это тот самый мир, о котором знает человек, и который мил человеку, который несёт ему свои богатства, в котором нам дано проявить себя; но тот другой, это – не новый мир, а что-то кошмарное, неописуемое. Сегодня я готов биться в истерике при одной мысли о возврате. Так вот, что могу Вам немедленно написать, так как не в силах воображать далее на эту ужасающую тему, которую Вы задали мне вдруг.

Умоляю Вас никому и ни в чём не верить! Вас съедят там жители. Вы ещё не знаете, что такое за ощущение, когда все вокруг Вас только и занимаются тем, чтобы унизить Вас и свалить. А ведь Вы новая величина, европейская, Вас съедят с особым смакованием.
Вы сойдёте там с ума. Вот в это я верю окончательно. Подумайте о жене и детях, и главное, о Ваших творческих настроениях. Они будут там немыслимые, но возврата оттуда нет!

На этом месте вчера я заснул от тишины и непосильных задач, заданных мне Вами, милый друг. Я и во сне всё видел Вас в виде заблудившегося маленького брата, который так долго блуждал, что при встрече со мной не хотел меня сразу признать, и всё задавал мне вопросы такие, от которых я приходил в ужас. Я гладил его по кудрявой головке, успокаивал, но братец мой куда-то звал и звал, не желая вникнуть в мой голос. Под утро я узнал в этом братце Вас и весь сегодняшний день приходил тенью. Моя жена, когда узнала причину, очень была удивлена Вашему намерению, но она успокоила меня тем, что Вы всё отлично рассчитали, что Вы отлично всё осознали, и что Вы едете по причинам более глубоко-внутренним, нежели я полагаю.

Дорогой друг, я предвижу все и те тонкости, о которых Вы сейчас думаете и те таинственные стороны Вашей индивидуальности, которая спрятана от людей. Но от меня трудно утаить современнику свою душу. Я столько перевидел там, что человек сейчас кажется понятным до конца. А такой ценный и чистый мечтатель как Вы, весь в творческом экстазе, мне сейчас дороже всего. Если хотите оставаться таким, не ездите туда даже на денёк, только взглянуть стоит, этого довольно, чтобы потерять образы чудесных видений, которые постоянно с Вами. Мне трудно сейчас с искусством, иной раз мне кажется, что я более не художник – так сильны виденные мною события, о которых Вы только слышите в искажённом виде. Враги наши стараются, а добрая половина русского характера ничего не стоит, она, эта добрая половина дошла до полной силы и всё, что было на Руси, объято выявленной до конца этой половиной характера. Значит, русского чуда уже не существует. Его носите лишь Вы и немногие уцелевшие. Подлость и хитрость – вот черты русские, они дошли сейчас там до апогея. Всё залито этими элементами там. А если б Вы знали, какова развинченность творческая! Уже не существует искусства, а есть одно только безобразие. Как можно жить среди каких-то остервеневших человечков, утративших своё человеческое достоинство и все пять чувств.

А Вы говорите, что Запад «сгнил». Не запад, сгнил, а восток сорвался с цепи. Я не какой-нибудь там сторонник барона Дризена и всей этой побитой революцией рутины. Да здравствует революция! Но нельзя же, чтобы она дошла до абсурда, чтобы человек претворился <своею волей> в зверя, и загрызал буквально друг друга не <рылом> зверя, а хитростью и подлостью, в ком эти вещи посильнее. Надо переждать. Думаю, что ещё долго придётся ждать. Теперь уже нет сомнения в том, что большевизм доживает свои дни, ему на смену идёт такое, о чём эти мудрецы даже не догадываются. Впрочем, многие из них сами м не говорили, что бежали бы, если б им был обеспечен безопасный путь и полная свобода. Знаете ли Вы, как ужасно то, что они затеяли? Чувствуете ли Вы, какова чудовищна была инерция затеянного?

Но теперь конец, инерция слабнет и вот – остановится. А после этого художнику тоже нечего там делать. Мы с Вами не журналисты и нам надо щадить свои чувства. Впрочем, я не щадил, но ведь я попался, я попробовал, но ведь, скажу по душам, я был чуть ли не единственным, кто, пробуя, знал уже заранее вкус человеческого трупа. Оставшиеся грешат перед искусством и оно им отомстит. Уже отомстило.
Клянусь Вам, что там такая разруха, такое уныние, что с Вашей душой произойдёт полное бедствие.

Я и сейчас замечаю в Вас самые последние дни некоторую вялость, словно Вы втянулись в некую игру, доселе Вам неприятную, и вот: раз, два, и теперь ставите «ва-банк». Это очень грустно. Вам надо не в Совдепию ехать, а в деревню, и ничего не делать 2-3 недели. Как хотел бы я Вас увидеть. Приезжайте сюда ко мне, тут чудесно. Вам это будет стоить гроши. Полный пансион 25 м. Мне же к Вам нет возможности – валюта.

Сейчас получил все Ваши 19 фотографий, спасибо, очень нравятся. Сегодня же пишу в Берлин.
Получили ли Вы мои журналы и фотографии?, а также газеты со статьёй о Вас?
Мой привет Вашей супруге,
Всегда Ваш Борис Григорьев

P.S Посылаю Вам маленькие воспоминания, очень сдержанные о Совдепии, в газетах будет на днях 3 статьи, пришлю и их.

Архив Музея Рерихов, Москва.
____________________________


21 июня 1920 г. Straupitz
Письмо Б. Григорьева к Рериху Н.К.
 
  
 

Рис. Б. Григорьева в начале письма.

21/VI 920 Straupitz

Дорогой друг, сюда пришёл я с Вашим письмом и не хотел его открывать - боялся, что найду в нём повторение Вашей мысли о Совдепии. Лежу и думаю о моём Вам последнем послании, которое, боюсь, причинит Вам неприятности. Я чего-то там много написал, и наверное, глупо вышло. Но знаю одно, что буду Вам подобные вещи писать до тех пор, пока Вы не поедете куда-то, чтобы удивлять тех, кто Вас считает реакционером. «Сюрприз», о котором Вы пишете для людей политики, ясно мне сказал всё о Ваших намерениях…
Теперь Вы опять загадками стараетесь разжечь негодование против Ваших замыслов. «Так надо верно», но что надо? Ровно ничего не надо, кроме того, что нам художникам надо. Жить с искусством в слезах и не думать о каких-то новых путях, которые вновь хочет бешено протоптать на посевах любви, вот что нам надо.
Это всё одно кокетство! Мудрость не должна молодиться и прихорашиваться. Прошли времена. У нас нет больше молодёжи, а есть лишь щенки от бешеной собаки, сбежавшей из Иерусалима. Нам труднее, чем Вам. Кто из нас вышел честно из боя? Нам не нужны те, кто потерял свою величавость у белых или «красных». Давайте проявим себя обновлениями, спасениями! Наша радость <…> современникам перед старостью. Мы призваны в Европу впервые не модою, а настоящим духом времени. Согласен. Нам суждено быть включёнными в тот грядущий ряд мужей с востока, чей молодой оскал уже победил ворчливость на измождённом лице Европы. Но мы должны залить Запад не кровью, смешанной с желчью, а тою живою водою, которая …умывшись Вами и временем потечёт из Русской земли.
Вы ещё пишете про Индию. Я убеждённый европеец и считаю индийцев шарлатанами. Мне известны сейчас лица, кто предпочитает контакт Ленина с индусами, якобы, пока он, Ленин, с ними, никакая пуля ему не страшна. Я люблю поэзию живых глупцов, но ненавижу мудрость истуканов. Но поехать хотел бы очень в Индию. Для прочих это сплошная декорация. Счастлив от Ваших добрых слов, но я не пойму, отчего такие люди как Вы и Яковлев не живут дружно. Это очень жаль. «А для новых путей ещё билеты не продают». – И слава Богу! Бросьте! Неужели, дорогой Ник. Конст., Вы всё это серьёзно выдумали? Пишете мне великую для меня радость о Судейкине – моём друге, но не напишете его адреса. Ведь он был убит, так что, все пали там, и его жена много раз была в слезах. Он в Париже? Дайте адрес. Милый друг! Как он сейчас работает, какой был настоящий талант, настоящий художник и интереснейший человек.
Поклон жене Вашей, Ваш Борис Григорьев
___________________________

На обороте рисунка биографическая заметка:

Мне 33 года (1886). Родился в Москве. Мать из Америки. Отец был неудачником – коммерция. Он нагрузил сахар …. головами караван. возов. Пошёл сильный дождь и всё растаяло. А я стал бедным человеком. Отец основал в России Волжско-Камск. Ком. Банк. Я же пока ничего не сделал хорошего. Да и дурного мало. Женился в 19 лет. С этого возраста жил совершенно самостоятельно. В 1912 г. был выгнан из Академии, в 1918 назначен профессором,, в 1919 навсегда покинул Родину.
(Больше не знаю ничего, всё забыл)

Архив Музея Рерихов, Москва.
___________________________


29 июля 1920 г. Straupitz.
Письмо Б.Д. Григорьева к Рериху Н.К.

29.VII 920. Straupitz.
Дорогой друг!
Какая грубая ложь. Какая клевета на мир, на человека!
Кому сказать об этом? Только Вам. Сейчас пронеслась гроза. Как много она дала! Словно смахнула вчерашнюю пыль с души. И вновь она чиста. Надолго ли? Как трудно донести радость до следующего дня. Сегодня до вечера пробыл я в полях. Там нашёл, как золотой кусок, старичка. Он сидел, словно после молитвы. Думал ли он? Нет, он, должно быть, дремал. А вокруг него бряцали цепями овцы, да коза среди них. Кто послал его пасти? Молодые. А они что делали? Быть может, спорили всё о том же. Я бродил с холстом. Я нигде не мог встать. И мой мольберт натёр мне под мышками. Подле старика я встал. Положил краски. А когда он глянул на меня из глубины своей, я схватил кисти. Так до темноты я оставался подле старого лица. Всё в нём было загадка, ещё не разгаданная живописцами. А тяжёлые лучи солнца ушли незаметно. Подошла коза. Что у неё было за лицо! Именно – лицо! Вот и картина. Теперь её пишу.
 
  
 

И плач над нею, ибо она нашлась. А завтра, быть может, завтра, я её потеряю… Что будет завтра? Я давно уже не ищу. Я отдаюсь моей судьбе. О, как грустно, как тревожно!

И снова завтра. И снова холст. Быть может, остановит судьба. Быть может, подойдут лучи. Я всегда опаздываю к еде. Все уже давно сидят. Приглашение. Улыбка заготовлена перед зеркалом. Лица их ласковы, но всё тот же на них вопрос. Потом музыка. Мампе в бокалах, и гости, гости вокруг моего стола. Всё то же печальное лицо жены. Опять уже спит мой сын, и я не могу передать ему зрелую сливу, которую сорвал с дерева. Донесу ли до завтра мою радость, зрелую сливу, мою жизнь?
А музыка уже занялась. Полицайштунден ещё не скоро. Опять несут бокал с Мампе. Прошли запоздалые евнухи-волы с высоким возом ржи. Теперь начинаются танцы. Шпреевальдерки в синих и красных юбках да в белоснежных фартуках, наколов на головы бабочки из пике , показались на балконе.

Простите мне, добрые люди, за моё скучное лицо. Я неповинен в нём. Я иду посидеть у края моего сына. От него так сладко пахнет. И я погляжу на эти кулачки. Во сне они недвижимы как мрамор. Добрый друг мой, Рёрих, я подумаю и о Вас, у края сына моего.

P.S. «Лучше бы ты шёл в ногу со своими друзьями. А то из холода рождается только лёд. Бог с ним!» - пишете Вы, дорогой друг, о Саше Яковлеве. Да поможет ему Господь! Поможет он и нам.
Верный Вам Борис Григорьев.
_________________________
Сейчас получил от Яковлева письмо, он идёт на I’lle Port-Crоs, var (chez M-me Bunan Varilla) Какая досада, его журналы не дошли до меня и затёрлись.

Архив Музея Рерихов, Москва.
____________________________


11 августа 1920 г.
Письмо Н. В. Дризена к Рериху Н.К.

11. VIII. 1920

Многоуважаемый Николай Константинович,
От Бориса Григорьева Вы, вероятно, знаете (он с Вами в переписке), что я в Праге занимаюсь газетой. Газета честная, внепартийная, но с прогрессивным направлением. Мало-помалу собирается интересный [состав] сотрудников, из коих многих Вы, конечно, знаете, как-то: А. И. Куприн, И. А. Бунин, А. Н. Толстой и др. Очень желательно было бы иметь Н. К. Рериха. У него, вероятно, много интересных впечатлений о Лондоне и вообще об английской жизни. Как Вы насчёт этого думаете? Пока мы не особенно богаты средствами, а потому я Вам могу предложить 75 гел[леров]" за строчку, что приблизительно равняется 25 сант[имам] франц. (а на англ. деньги я не умею считать). Пока это обстоятельство не смущало наших литературных тузов, и они охотно отзывались на приглашение. Затем вот что я хотел Вам сказать: здесь, по-видимому, затевается театр. Я, конечно, принимаю в нём участие. Ожидаю сотрудничества Бориса Григорьева, по крайней мере имею его обещание. А Вы что мне ответите? Репертуар ещё не выработан, но нужно решить принципиальные вопросы. Наконец, по тому же театру, имею определённое Вам приглашение от здешнего чешского театра. В нынешний сезон они предполагают ставить в Праге новую драму Мережковского «Царевич Алексей». Произведение не знаю, но вероятно, интересно. Соблазнит ли Вас сюжет, и что бы Вы сказали, если бы Вас официально пригласили писать эскизы? [Кстати, entre nous soit dit *)], д-р Химр, руководящий здешн[им] Виноградским театром, боится к Вам приступиться. Говорит: «и хочется, и колется, и бабушка не велит. Ваши художники дороги, не подступиться к ним». Я взялся передать Вам его пожелание, но в душе думаю след.: Николай Константинович отыграется на чехах, а нам, для рус[ского] театра, даст и хорошо, и подешевле. Напишите, правильно ли я мечтаю?

Жду от Вас известий по трём вопросам: 1. газета, 2. участие в рус. т[еат]ре, 3. участие в т[еат]ре чешском (Царевич Алексей).
Ваш Н. Дризен
А что как настроение? Б. Д. Григорьев пишет, что кислое.
______________________
*) Между нами говоря (фр.) – Ред.

Архив Института «Урусвати» (Центр науки и культуры, Дели). Ф. 1. On. 1. Д. 25. Автограф письма на бланке: «Редакция газеты "Русское дело Ргапа».
Публикуется по изданию: Н.К. Рерих 1919-1920. СПб. КОСТА 2011.
***************************************************************************************


*******************************************************************************



1922 г.

Борис Григорьев
[РУССКИЙ ГЕНИЙ]

Николай Константинович Рерих. Его имя на устах мира. Но до революции большевистской наши русские невежды совестились, когда не могли объять его мистического таланта. Тогда они ютились в тихой сырости своей обывательской заводи. Но теперь враги искусства и всевозможные недоброжелатели русскому гению расползлись по всему миру. Немало их и в Берлине. Как часто слышу: «Рерих — реакционер!». Как будто новатор-художник непременно должен вдруг увидеть то, чего никогда не замечали прежде. И с каким-то наглым спокойствием говорит о нём какой-нибудь спекулянт или там дипломат новой формации: «Ах, знаете, не понимаю я Ре-риха».

Вот эту наглую и сыто спокойную маску кто-то должен сорвать. Недаром художники всего мира взирают на Восток. Не оттуда ли должно прийти освобождение искусства? Но долго придётся ещё ждать художникам, пока искусство Востока не переживёт эпохи дипломатии в искусстве.

Этой болезнью сейчас больны все. Но только не Рерих. Он чист остался. За это его считают «реакционером» и играют на понижение его духовной ценности. Скажите, что это за новый тип спекуляции? Не следует ли миру оградить лучшее, что у него ещё осталось, от подобного рода «политики»?
Где же энтузиасты? Ах, они растворились в переулках обывательщины и её потреб, более подлых, чем когда-либо, опорочивших даже чистую братскую идею социализма. Если мы знаем и допускаем тот аскетизм, который в старину создал парадоксальную философию и тем самым ничего не дал людям, кроме одного горя и смятения юношеских умов, то мы особенно внимательно должны отнестись к новому аскетизму. Это явление замечается сейчас не только среди злобных анархистов, но именно среди самых жизнеспособных художников, полных сил и любви и творческой воли.
Их образы должны быть выявлены! Потому они и уходят от всего того, что разъедает мозг и сердце.
ЭКСТАЗ
Одна из последних картин Рериха «Экстаз» выставляется им теперь в Лондоне в «The Goupil Gallery», даёт прекраснейший образ современного нам отшельника, полного смятения и судороги... даже в одиночестве, среди скал, где он находит дружеские лики. Предо мной лежит журнал «Studio», посвящённый нашему великому художнику, и я горжусь, когда подумаю о том, что Рерих ещё способен потрясать душу человека. Ещё жива душа человека!

Рерих - первый председатель «Мира искусства». Он был первым, он остался верен искусству, и, подобно Писсарро, бежал от политики к своим образам. Он остался не только цельным художником, но цельным революционером, потому что не остановился на творческом пути и, устремляясь всё дальше и дальше, во многом опередил наше смутное время.

1922

"Голос России". 27 мая 1922 г.
***************************************************************************************

1923 г.

Письмо Б. Григорьва к Рериху Н.К.

Дорогой Николай Константинович!
Такой Вы близкий мне и сердцу и уму. Тронут Вашим письмом, полным загадки, мистики между строк и кипучей мысли в самих строках. Я верю Вам, каждому движению Вашего сердца и каждому решению Вашего ума. Давно скучаю без Ваших работ, где по-старому живо творчество и видна любовь к искусству. Сколько раз тут я буйно говорил о Вас, не сличая Вас ни с кем. В этом Ваша и сила - Вы одиноки и тем и обаятельны. Потому-то сейчас, как никогда, стало трудно быть самим собою - одиноким, но сильным. Как всё раскачалось, померкло до омерзения.
Ах, как не хватает мне Вас. Поверите ли - слова не с кем сказать, а душу открыть - это невозможно.
Видаете ли Шаляпина? Он мне друг, может помочь. Я хочу бежать из Европы совсем, а такому решению и "сезоны" - пустяк. Куда Вы едете, зачем? Скажите. Неужели совсем уезжаете из Америки? Ради Бога, только не в Париж - тут смерть нам. С Вами хотел бы слить мою дальнейшую судьбу. Давайте соединимся. Много у меня и сил, и нужной интуиции, но трудно совсем одному. Вы мало пишете о себе, а я так хотел узнать подробности.
Григорьев.
1923 г.
_______________________


Н.Рерих

БОРИС ГРИГОРЬЕВ

«Ваше суровое осуждение России я не могу разделять, ибо сам я русский, получил художественное образование в России, горжусь моими русскими учителями, люблю Пушкина, Гоголя, Тургенева, Толстого и всех русских великих писателей и художников. И с Вами мы встретились в России. И сейчас мы беседуем по-русски. От души мы порадовались Вашим известиям о сыне Вашем. Как хорошо, что он полюбил философию; наука о мысли, о мудрости даст ему и широкий горизонт. Радуемся, что и супруга Ваша с Вами. Итак, вся Ваша семья вместе. Если напишете о Вашей выставке в Париже и о дальнейших работах — сердечно обрадуете. Ведь прежде чем думать, как Вы пишете, о встрече на Парнасе, мы ещё здесь, на земле, в трудах и творчестве, и пусть будем в доброжелательстве. Хорошие слова "добротворчество", "доброжелательство" и "милосердие". Желаю и Вам и всем Вашим всё самое лучшее, а таланту Вашему, мощному и неиссякаемому, мы всегда радуемся. Мало талантов ярких и убедительных.
Особая бережливость должна быть проявлена всюду, где выражена сильная индивидуальность. А ведь каждая картина, в которой запечатлен лик человечества, будет печатью века. Когда-то и кто-то будет беречь эти творенья. Искренно и душевно».

Даже в своих суровых суждениях Григорьев остаётся мощным и неукротимым. Имеются люди, которые считают, что с Григорьевым не сговориться, и не хотят заметить чрезвычайную силу его произведений. Он создал свой стиль, и к таким самобытным явлениям нужно относиться бережно. Он будет ругать то, что, может быть, любит в глубине сердца, и будет молча обходить то, что презирает.
 
  
 

Б. Григорьев. Портрет Н. Рериха. 1917.

Наши первые беседы были во время, когда он рисовал мой портрет. Славный вышел рисунок. По силе выражения это был один из лучших портретов.
Елена Ивановна искренно восхищалась силою лепки лба и глаз. С этого рисунка Григорьев написал большой портрет-картину. Большая голова на фоне огромного облака. Интересно описывал Григорьев эту картину мне в одном из писем. Кажется, она в одном из московских собраний.

И техника у Григорьева своя. Он почти ультрамодернист, но подход к творчеству у него свой и, нужно отдать справедливость, незаменимый. По материалам техника Григорьева смешанная. Он одинаково умел выразиться и в масле, и в темпере, и в акварели. Вполне понятно, что художник с его темпераментом не будет ограничивать себя ни формою, ни материалом.
Есть у Григорьева качество убедительности. Этим победоносным свойством Григорьев укрепил себя в истории живописи.

Вот он грозится, что никогда не вернётся на Родину, а я не верю ему в этом. Не только вернётся, но и увидит русский народ в новом аспекте. Найдёт и в Достоевском привлекательность и великую значительность. Григорьев корит меня за новое правописание. Но ведь повсюду оно теперь. Не только молодёжь, но и наши современники, как Лосский, Булгаков, убедились в правах упрощённого знака. Неужели нужны ижица и фита?

Но прав Григорьев в том, что сделался лёгким на подъём. Океанные пространства ему нипочем. В этом передвижении Григорьев приобщился новому ритму века. Много замечательного отобразил Григорьев в разных заокеаниях. Видит он, что в Европе плохо и в Америке не лучше. Вспомнит он и о просторах российских и найдёт новые ласковые слова о Великой Родине.

28 Июля 1937 г.
Рерих Н.К. Листы дневника. М.: МЦР, 1995. Т.2.
__________________________________________


ПЕТРОВ-ВОДКИН И ГРИГОРЬЕВ

На днях поминали Щуко и говорили: ещё один ушёл! А теперь нужно сказать: ещё ушли! Сразу два - оба сильные, оба в полной мере таланта, опыта, творчества. Оба они были различны, но потенциал их был велик и серьёзен. Именно это были серьёзные художники. Трудно сказать, кто из них удельно был больше. Стоит вспомнить некоторые вещи Григорьева, и он покажется сильнее, но затем представить крепко спаянные, творчески пережитые картины Петрова-Водкина, и перевес склонится на его сторону. Петров-Водкин не писал "Расея", но действенно работал для народа русского.

Григорьев же хотя и много думал о "Расее", но чуждался её, а подчас и громил её огульно и несправедливо. Это было причиною нашего расхождения. Может быть, Григорьев своеобразно любил "Расею", но облик её он дал в таком кривом зеркале, что жалеешь об искривлённости. В своих странствованиях по всем Америкам Григорьев среди всяких столкновений получил и язву раковую. Чили заплатило ему вперед жалованье, но просило уехать немедленно. Рисунки для модных платьев в Гарперс Базар тоже не могли радовать природного художника. В последний раз мы виделись в Нью-Йорке в 1934 году. Григорьев нервно и настойчиво рассказывал об увлекательности работы для модного журнала, но в кипении желчи сказывалось терзание заплутавшегося путника. Всё-то он сворачивал против Расеи, твердил, как хорошо ему за границей, но тут-то и не верилось ему. Всё-то будто бы было хорошо и прекрасно и удачно, но глаза говорили о совсем другом. Ту же двойственность подметил и А. Бенуа, когда писал о последней выставке Григорьева в Париже.

Совсем иначе вышло с Петровым-Водкиным. В самом начале его упрекали в иностранных влияниях. При всей его природной русскости о нём говорили как об иностранце, о французе и старались найти манерность в его картинах. Но манерности не было. Был характерный стиль. Петров-Водкин неоднократно бывал за границей, но не мог там оставаться. Его тянуло домой, а дом его была русская земля. Русскому народу Петров-Водкин принёс своё художественное достояние. Он учил русскую молодёжь. Учил искусству серьёзному, учил познанию композиции и техники.

Молодая русская поросль сохранит глубокую память о том, кто и в трудные дни принёс своё творчество русскому народу. Хорошее, крепкое творчество. Не натурализм, но ценный реализм, который может вести сознание народное. Большая брешь в "Мире Искусства" - Яковлев, Щуко, Григорьев, Петров-Водкин. Ушли преждевременно! А сильные люди, сильные художники так нужны!

9 Марта 1939 г.
Н.К. Рерих "Из литературного наследия", М. 1974 г.
___________________________________________