Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СОВРЕМЕННИКИ Н.К. РЕРИХА

ЕЛЕНА ИВАНОВНА РЕРИХ

***********************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

1900 г.

СЕНТЯБРЬ
ЗАПИСКА Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (Б/д. [Сентябрь 1900 г. СПб.])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (Б/д. [1900 г. СПб.])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (16 сентября 1900 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (17/ 30 сентября 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. ([18 сент.] / 1 октября [1900 г.] Берлин.)
ПИСЬМО Н. Рериха к Шапошниковой Е.И. [19-20 сент.] / 3-4 Октября [н/с].1900 г. Берлин.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (5 октября (нов. ст.) 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (6 октября (нов. ст.) 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (8-9 октября (нов. ст.) 1900 г. Берлин)
ТЕЛЕГРАММА Н.К. Рериха - Шапошниковой Е.И. (9 октября (н.с.) 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (9 октября (н.с.) 1900 г. Берлин)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (10 октября (н.с.) 1900 г. Берлин)
ТЕЛЕГРАММА Н.К. Рериха - г-же Шапошниковой (12 октября (н.с.) 1900 г.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (12 октября 1900 г.)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (13 октября 1900 г., [Париж])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (15 октября 1900 г., Париж)
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. ([17] / 29 октября [1900 г. Париж])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Октябрь, 1900 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Октябрь, 1900 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Ноябрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. (22 ноября н.с. [1900 г., Париж ])
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Ноябрь/декабрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Ноябрь / декабрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Ноябрь/декабрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Ноябрь/декабрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И. [Ноябрь/декабрь 1900 г. Париж]
_____________________________________________________________

*************************************************************************************

1900 г.

(Б/д. [Сентябрь1900 г.])
ЗАПИСКА Н.К. Рериха к Е.И. Шапошниковой.

Дорогая моя, с Твоего позволения я приеду сегодня в 3-4 часа с сестрою.
До Стасова, оказывается, дошла такая гнусная на меня клевета, что поверить трудно.
Весь Твой
Н. Р.

ОР ГТГ, ф. 44/201, 1 л.
________________


[1900, СПб.]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Е. И. Шапошниковой.

Хорошая моя Лада, как мне хочется сейчас к Вам приехать и как не могу я этого сделать - мне совестно взглянуть Тебе в глаза, ибо и вчерашняя княгинина комбинация разбилась.

Мне сказано: 'Неужели же они не верят, что я ничего не имею против свадьбы, зачем им документ, и ты, и Лиля говорили - этого достаточно'.

Я не смею просить приехать на вокзал завтра, хотя мамаша клянётся, что она тогда познакомится. Если возможно, приезжайте - это Ваша милость, а нельзя, то наноси мне последний удар в ряду прочих ударов и будь уверена, что Твой удар будет без промаха. С Тобою оторвётся от меня самое лучшее, и нервы быстро до-делают своё дело. Туда и дорога.

Ладушка, милая, родная, скажи слово, черкни слово и я разорву с моими всё, ибо что они для меня, без Тебя?

У меня точно тяжёлая ладонь лежит на лбу. При всём, если бы не болезнь. Ладушка, уедем, будем учиться заграницей и добьёмся своего. Не оставь без ответа. Ой, как трудно живётся; добьёшь ли меня?

Поговори с Екатер. Вас. - у ней сердце-то хорошее. Всё-таки она меня видела, знает. С Тобою придёт всё, без Тебя уйдёт всё.
Радость моя, родная моя, не оставь.
Н.Р.

[В письмо вложена визитная карточка ]:
_______________________________
Николай Константинович
Рерих

В.О. 16 линия ? 15
_______________________________


[На обратной стороне визитной карточки записка]:

Многоуважаемая Екатерина Васильевна.
Приеду не к обеду, а вечером (8 1/2). Если можете, поймите меня.
Уважаю и люблю Вас душевно.
Н.Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/259, 3 л.
__________________________________


16 сентября 1900 г.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Е. И. Шапошниковой

Поезд. 3 часа 16 го Сент.

Милая моя Лада, итак я еду.
Не многим пожелаю я такого состояния, каково моё теперь. Что-то
сломалось, не я - наоборот, я после вчерашнего конца разговора нашего, я стал даже цельнее, но сломалось что-то вокруг меня; я чувствую, что я что-
то порвал, вырвался из какого-то заколдованного круга. И всё же моё самое хорошее осталось невредимо, осталось, чтобы расти и крепнуть. Я верю в Тебя, моя хорошая, и, быть может, всё к хорошему. Знаешь, у Тебя большая душа и глубокая. Когда ехал на вокзал, вдруг нестерпимо захотелось мне заехать к Тебе и ещё раз, хоть минутку посмотреть [зачеркнуто] и разок
поцеловать Тебя, мою славную.

Вчера Ты дала мне страшный урок, - он даром не пройдёт. Хотя я знаю, что я тут не виноват - это дело обстоятельств, но в смысле всяких химер я буду следить за собою строго, и Ты услышишь их не много. Хотя вовсе уничтожать их я не буду - ими я живу Тобою.

Только Ты и остаёшься у меня, во всём остальном я почувствовал себя вне времени и пространства. Ещё как недавно, ещё, можно сказать, вчера, я
суживался и ограничивался до личностей, вся вода моя была в одном колодце, а сегодня я словно чую какие-то озёра и целые моря. До них трудно дойти, но они есть. Чтобы свободно распорядиться всем, мне нужен был один крепкий бастион - им будешь Ты, и из него я буду делать набеги на всякие области. Лишь бы здоровье и сознание Твоего спокойствия. Особенно меня оскорбляло вчера прописное объяснение моих поступков - зачем эти правила?

Как Ты себя чувствуешь? Пиши на Берлин, я там ещё пробуду. Вчера я спать так и не ложился. Собирал письма, соображал и ощущал какое-то странное чувство - оно у меня впервые, странной решимости. Ведь если я когда-
нибудь окажусь не простым пустомелей, ведь если Ты когда-нибудь будешь в состоянии бросить всем насмешку в том, что чувство Тебя не обмануло, - ведь тогда Ты полюбишь меня ещё сильней - и какая это мне будет награда!

Миленькая, запасись карточками в разных видах и позах и вышли их мне, когда я устроюсь в Париже, - это будут мои образа.

Ужасно трясёт скорый поезд, пожалуй, не разберёшь.
А все-таки трудно мне ехать, и скучно, и сиротливо как-то. Весною, быть может, приедете в Париж [зачеркнуто]. Ох, а до весны-то сколько времени.
Никто, кроме Зарубина, не знает, на какой срок я еду.

То, что я уношу в себе о Тебе, нельзя вынести на улицу, - оно слишком хорошо. Милая, работай, знай, что майчик всё время о Тебе думает и Тобою живёт.

Как мне завидно стало за Екат. Вас. - за её доброе сердце. Это не то, что мои, с их странною каннибальскою любовью. А вдруг Ты забудешь меня? А вдруг Тебя развлекут? А вдруг Ты заболеешь. Такие вопросы мучают меня, - нет-нет да и подымутся, нет-нет да и засосут. Напиши, милая, успокой меня. Вот подобные вопросы меня мучают, а между тем, я сильно в Тебе уверен и всё нахожу новые подробности Твоей большой личности. Видно, такие
вопросы уже неразрывны с любовью, и, пока любишь, до тех пор они и мучают. Теперь напишу из Берлина (Сопtiпental). Хочется ещё писать, а между тем, мысли у Твоего бедного майчика до того спутаны, что читать это кропанье мало интереса. Думал отправить из Луги, но обожду до Пскова.

Что, против меня очень озлобленное настроение? Приветствуют, небось, Твой разрыв?

Сегодня утром видал Свиньина, говорю: 'Еду'. - 'Куда же, - говорит, - ведь я только 20-го выезжаю, тут у меня дело есть до Косоротова, так вот Ты бы...'

Я даже испугался, прямо невероятным показалось быть хоть в СПб. и не видеть Тебя.

Нет, ни о чём, кроме Тебя писать не могу. Господи, какое место Ты во мне занимаешь.

У меня в кармане все Твои письма, хотел их сейчас положить в хронологическом порядке, но, свинство,[из-за] слёз не могу этого.

Целую Тебя крепко-накрепко и добрую Екат[ерину] Вас[ильевну], и, ради Господа, ПИШИ, и пиши подлинней.
Играешь ли Ты? Как здоровье? Как все?
Н.Р.

16 Сент. 900 г.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/163 (лл. 5,6,3,4)
_______________________________________


17/ 30(н.с.) сентября 1900 г. [Берлин]
ПИСЬМО Н. Рериха к Е. И. Шапошниковой

В поезде
Скоро Берлин. Вчера сделалось ужасно тяжело после отправки письма, ибо чувствовал, что другого до отеля отправить не могу. Каплями и микстурой отвязался от удушья, которое уже началось. Нашёлся спутник, добродушный и придурковатый чиновник. И сейчас он сидит в Табельдоте против меня и, бедный, не подозревает таких эпитетов. Писать нельзя - качает.
____________________________________

30-го Сент. нов. стиль. Воскресенье.
Хоть я и в Контитенталь отеле, хорошая моя, а в ушах всё звучит
Твоё: 'Майчик, Майчик, что ты наделал'. - Это была самая Твоя задушевная и сильная фраза. Ею сказалось (угол письма оторван) [то, что уда]рило меня сердечными слезами сильнее, нежели угрозой презрения. Вдруг Твой Майчик не сумеет предотвратить Твоей боли - плохой он
Майчик, коли не оберёг свою единственную Ладушку, и за то пусть Майчик сидит в изгнании и поработает вдесятеро, чтобы стать достойным. Я теперь понимаю, что особенно оскорбляло Тебя; не то, что Майчик не добился толку с домашними (другому человеку ума не вложишь), не то, что поставил Ладушку в ложное положение, а то, что Майчик как бы пошатнулся под всеми
ударами и вместо того, чтобы грозно противостоять им, он жалко заплакал. Экий нюня Майчик, и если это у него не от временной болезни, а по основному характеру, то он и правда Ладушки не стоит. Стоит или не стоит - скажет будущее, и сдаётся мне, что на Майчика уже издалека веет кипучим морем, да не фантастическим, не химерным, а таким, от которого корабли гибнут, и которое, запертое запрудами, работает на людей.

Только что Майчик приехал в гостиницу, как бросился опять на улицу, в кафе,
в самую толпу, и толкался среди моря чуждых людей, а толпа, благодаря Воскресенью, была огромная.

Думаешь ли Ты обо мне, и с каким сердцем думаешь? Ой, как буду ждать письмеца Твоего?

Долгою, упорною работой исправит Майчик сделанное им, и как совершенно
неожиданно для себя заговорил он бегло по-немецки, так, быть может, выльется у него и другое.

Спешу отправить письмецо, чтобы скорей дошло, а отправлю и буду жалеть, ибо захочется ещё писать. Я доволен, что нет ни Свиньина, ни Суслова; с тем, что внутри меня, надо оставаться одному и среди чужих. Поцелуй
добрую Ек. Вас. и не забудь Майчика, плывущего в дальнем море, а кругом волны-то какие!! Милая, добрая, славная. Х)
Х) Всё больше и больше представляется следующая комбинация, а что, если мне в Крым не ездить и прямо остаться в Париже, ибо, если Свиньин действительно ко мне расположен, то он и без меня похлопочет, а если он меня только обманывает, то и при личном свидании с в. князем он сумеет
меня затереть в сторону. Не остаться ли прямо в Париже - выписать туда начатые картины и начать работать и штудировать, а то в Крым, а оттуда
опять в Париж - ломка большая. Или вернуться мне в Питер за Тобою.

Словом, непременно напиши, что Ты об этом думаешь. Повторяю себе я не
нужен, разве для себя хочу я карьеру.

Надеюсь даже ещё в Берлине получить Твой ответ.

Всё, что у меня остаётся, это Ты. Кажется, мой всегдашний псевдоним оправдывается, и я опять могу подписаться

Р Изгой

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/163, (лл. 1, 2, 7).
_______________________________________


ОКТЯБРЬ

[18 сент.] / 1 октября [1900 г.] Берлин.
ПИСЬМО Н. Рериха к Е. И. Шапошниковой

Берлин. Понед.
1 Октября нов. ст.

Я сижу на террасе в зоологическом саду - ем.
Тепло. Солнце. Несмотря на Понедельник, кругом жизнь. Мне хорошо, и не хватает только Тебя. Будь Ты около меня, и я ни о чём бывшем не вспоминал, а глядел лишь в будущее. Мне кажется, что и мне и Тебе за границей должно быть больше по душе, нежели дома. Здесь, мне сдаётся, личность более неприкосновенна, обилие жизни, обилие деятельности не дозволяют врываться в личность и топтаться в ней. Раз Ты вежлива и деятельна, то здесь Тебя встретят безразлично, но без всякого глупого недоброжелательства, ибо уже достаточно усвоили, что места и дела всем хватит.

Мне также кажется, что при моих особенностях в живописи мне, пожалуй, легче здесь занять некоторое место (конечно, временное, до возвращения), нежели дома, здесь уже ничему не поражаются и ничто никого не шокирует. Дома я сам себе много напортил, начав под Суворовским девизом 'быстрота и натиск', и потом я закрылся неприменимой на земле вещью - 'всё по хорошему'. И так как земля и жизнь только борьба, то ничего хорошего ни для меня, ни для кого не получилось. Итак, гнать 'всё по-хорошему' и хоронить химеры. Эх, если бы Ты со мною! Ведь и Тебя СПб. общество давит не меньше меня. Стоишь Ты всегда и везде передо мною. Увижу что хорошее - жалко без Тебя. Замечательно, что один, без моих семейных, я гораздо сильнее, а как только вблизи их, так всё пропадает и мне подвязывают слюнявник. Написал им письмо, что больше не вернусь.
___________________________

Сейчас около львов наблюдал странную сцену. (Не удивляйся, что на первый день я попал не в галереи, а к зверям, дело в том, что в Понедельник всё закрыто, и я отправился бродить по городу и забрёл к зоол. саду, где захотел есть и, увидав там ресторан, - зашёл). Так вот что я видел около львов. Их 3 клетки. В боковых по 2, - лев и львица, а в средней, на некотором меж ними расстоянии, один большой лев. Я подходил из-за угла и видел лишь крайнюю угловую клетку. В ней лев спал, а львица беспокойно ходила кругом и на всяком кругу останавливалась, упорно - вся вытянувшись, смотрела в одну сторону и протяжно рычала. Из-за угла ей отвечал такой же рёв. Я обогнул угол и увидал, что одинокий лев стоит, не шевелясь, и глядит на львицу и тоже рычит. Лев, бывший с львицей, спал и лишь при сильном рыке спокойно подымал голову - он был спокоен. Можно всячески толковать эту картину, но, во всяком случае, в ней было что-то обще-животное - человеческое и этот одинокий лев был мне близок.
_____________________________________________

Завтра съезжу в Дрезден. Ходил, ходил - всё чувствовал себя усталым, а вот как сейчас сел в N, так и ноги и голова затяжелели. Я буду этак приписывать за несколько дней, а отсылать вместе. Мне ужасно хочется, чтобы раньше всех я получил письмо от Тебя. Адрес знают и мои, и Зарубин, и Косоротов, но чтобы они Тебя не опередили. Как это всегда решительные вещи вдруг делаются, напр., мой долгий отъезд за границу ведь скомпоновался у меня чуть ли не в один день. Опять звучит: 'Майчик, Майчик, что ты наделал'. Прости меня, родная моя, если на Твою и без того чуткую и подавленную всякою пошлостью душу, я временно навалил ещё боль. Ведь ни одной неосновательной лжи я за собою не знаю. На всё я имел основание. На согласие матери надеялся я на основании её же разговоров, что она женитьбе не помешает. О 4000 я говорил, имея в виду 2000 от в. князя с места, о котором прошлою зимою Свиньин чуть ли уже не поздравлял меня, и 2000 от мамы, которые она теперь и будет давать. А что Ты привыкла ко мне - я рад, ибо ведь люблю же я Тебя, люблю больше, нежели Ты думаешь (так что иной раз даже старался маскировать) и отказаться от Тебя не могу, я не в силах. Сколько бы ни пришлось ждать, я не узнаю другой женщины; - странно, мне противны они.

В будущем Ты уже не увидишь моих слёз, можно быть, чем угодно, но не плаксивым, это в мужчине, действительно, жалко.
_________________________________________

Всё хочу изменить почерк на конверте, да не удаётся, а попросить написать некого. Ох, как устал.

Уже вечер. Думал отправить по возвращении из Дрездена, но лучше пошлю завтра же. Что там, не Сикстинскую же Мадонну описывать.
Вот-то изумление! Меня нисколько не тяготит отсутствие русского языка, словно мне его и не нужно. Так что изо всей России мне лишь Тебя одну и нужно и необходимо и требовательно. А уж как нужно-то! - Тебе, небось, меня не нужно, даже рада пожалуй. Нет, нет, я шучу, знаю, что не рада! 'Майчик, что ты наделал?' Как мы при Ек. Вас. поцеловались-то! И какой был хороший, чистый поцелуй, в нём как никогда раньше почувствовал я, что такое Ты для меня стала!
Так же опять целую
Р. Изгой

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/428, 4 л.
_______________________________


[19-20 сент.] / 3-4 Октября [н/с].1900 г. Берлин.
ПИСЬМО Н. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks
Berlin, Вторник. 11 час. вечера

Миленькая, славная, родная моя, сейчас вернулся из Дрездена и нашёл письмецо Твоё. Прочёл его и застучало у меня в висках даже - значит, моё предчувствие не обмануло меня, - Твоя записка пришла первою, всех опереди-ла, и Лада верит в меня. Значит, жить можно. Знаешь, я теперь одно из двух (никак не середина) или огромный сознательный подлец, или очень хороший, дело покажет, что я есть.

Отчего письмо пишешь уже в Париж. Я получил бы его в Берлине. Впрочем, надеюсь Ты уже получила моё след. письмо и на него отвечаешь в Берлин, ибо там вопрос срочный - ездить ли мне в Крым.
__________________________
В Дрездене превосходно. Отдыхая в ресторане в парке, думалось мне: эх, если бы и Лада здесь со мною была, то-то бы было хорошо, то-то бы мы отбросили всю старую ветошь и начали бы новую жизнь. Эх, Ладушка, рискни! 2000 мамаша у меня не отымет, да Ек. Вас. чуточку даст, а на 6500 фр. при занятой жизни, право, можно в Париже прожить. Право, подумай.
__________________________
Экая Ты хорошая, прислала Майчику записочку; - знаешь, что ему без Тебя худо.
___________________________
С ужасом думаю, что скоро приедет Свиньин - теперь мне можно быть лишь или с Тобой, или одному, т. е. либо видеть, либо думать о Тебе.
____________________________
Дрезденская Галерея произвела на меня хор. впечатление. Мне сдаётся, что самые мои национальные вещи будут написаны именно за границей. Как чувствую я теперь, сколько мне надо учиться и в художественном, и в социальном отношении, но это сознание не душит меня, а наоборот, толкает вперёд. Право, истинный националист, лишь прожив долго за границей, может быть действительно полезен отечеству. Сколько отсюда можно повывезти, но, к горю, вывозят-то обыкновенно, как вижу, не сущность здешнюю, а лишь мишурную внешность. Мне всё казалось, не праздник ли сегодня в Дрездене, ибо мы хоть и надели цилиндры, но существа этой жизни, отдающей праздником, не поняли, не поняли труда и после него здорового отдыха.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks

Berlin, Среда. 4 Окт. н/с.
Сегодня был в Национальном Музее и охватило меня какое-то новое настроение. 1) Я увидал, что искусство не лишнее, что им интересуются, это не то, что у нас. Здесь посмотри-ка с 10 час. утра до закрытия целый день толпятся посетители и видно, что не все иностранцы, а много и здешних. 2) Мне страшно понравились многие картины. Напр., Борро Веласкеца, Бёклин... Впрочем, что же Тебе перечислять голые имена-то; эх, отчего Тебя нет со мною! Многие мои свежие впечатления пропадают - учились бы вместе. А то как же это я буду знать больше, нежели Ты. Не хочу я чиновного места, не хочу заискивать перед Свиньиным и ему подобными, можно со временем стать куда выше всех - тогда принесут сами и чины и всё.

Рискни, Ладушка! Поработаем в Париже, иначе Тебя тоже засосёт Петербург. В Петербурге мы всё играем на личностях - нет, к чёрту их, будем держаться на почве дела. Не будем до поры до времени ни с кем знакомиться, ведь нам друг друга довольно. И потрудимся в тишине - мы много сделаем, право, это не химера. Иначе и я, и Ты много энергии тратим на тоску разлуки, на желание увидаться - вся эта сила должна тогда так же пойти на поступательное движение.
__________________________

Среда. 11 1/2 час. вечера.
В сущности, у нас два пути: по которому хочешь идти? Один путь покойнее и глаже, но уже отдаёт пошловатостью, а именно: Ты будешь ждать, пока я добьюсь положения, а там в конечной перспективе всё-таки то же место; другой же каменистее и бурнее, но ведёт выше. Дело в том, что при первом пути Ты всё же останешься для всех милой Лелеттой, Ляличкой, Лялей и прочими милыми понятиями, но эта роль вряд ли Тебе по душе, ибо в Тебе много самостоятельности и воли. У Тебя есть другая роль, а именно роль музыкальная; если Ты скажешь, что у Тебя недостаточно силы (физической), то скажу, что у Тебя столько чутья, что Ты можешь достигнуть выдающегося понимания некоторых избранных авторов и осветить их произведения по-новому - и тем стать на обособленное, самостоятельное место. Но для этого необходим некоторый риск, придётся так же, как мне, сломать нечто.
Придётся на время отбросить милое общество и нырнуть в новую атмосферу. Я думаю, мы достигнем кое-чего, года в 3, 4 хорошей работы. Будем вести строгую, нормальную жизнь, будем укреплять себя гимнастикой.

Первый путь - путь 'места' - от нас никогда не уйдёт, ибо до него, в случае бессилия, мы всегда продержимся - коли придётся скудно и плохо, и моя мамаша поддержит, ибо она плакала, провожая меня, и видел я, что любит она меня, положим, любит людоедски, но всё же. В Париже мы никого не будем знать, ой, как хорошо это будет! Захоти, милая Лада, захоти именно этот каменистый путь, по крайней мере, впоследствии, или среди известности и уважения, или у тихой пристани, будет что вспомнить, и никто не скажет, что мы зарыли талант свой, каков бы он ни был - велик или мал. Пиши об этом и обдумай это наедине в самом тайнике сердца.

Только сердце может подсказать Тебе, как надо поступить; коли оно подсказало Тебе, что я не подлец, хотя по прописи могло выходить и так, то и здесь оно также не обманет Тебя. Первый путь вернее и покойнее, но он сравнительно только тёпл, и в результате только приятная теплота, а второй или холоден, или горяч, и если холод этот, как уже говорил я, в конце концов, всё же сведётся к средней теплоте, то могущий быть жар будет велик и согреет и нас, и многое, многое другое. Тот ли другой ли путь выберешь - ближайший ход пока тот же: все-таки я теперь еду
в Париж, но в первом случае, оседаю там один надолго, мучаясь по Тебе, а Ты погибаешь в милом обществе, во втором же устраиваюсь так, чтобы можно было везти Тебя на нечто готовое. Приказывай, я жду.

Поцелуй Ек. Вас.
Целую Тебя сильно и много; видно уж такая особенная линия наша!! Пиши уже в Париж, но припиши, нет, лучше пиши ещё в Берлин, коли уеду - перешлют.
Твой Н. Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/334, 6 л.
________________________________________________


[23 сентября] / 6 октября [1900 г.] Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental-Hotel
L.Adion & H. Kicks

Berlin, Суббота, 6 Окт.
8 час. вечера, в гостиной отеля.

Дорогая моя, родная моя,
что же это и сегодня Твоего письма нет; ведь уже целая неделя прошла. Как мне сейчас худо и жутко стало. Всё ли уж благополучно? Право, если бы я мог, то сейчас пошёл бы в кабак, к женщинам или к чёрту - лишь бы от себя уйти. Ещё сейчас ничего - музыка играет, кругом народ, а вот приду в душный N, там-то каково будет? Ох, как бы необходимо было Твоё хорошее письмо; неужели Ты ничего не чувствуешь? Ведь на целую неделю прислать записочку в 5 строк - прямо безбожно. Знаешь, Ты мне прямо необходима, без Тебя я не могу, и если хватит у меня характера быть без Тебя долгое время, то организм, пожалуй, переломится. К сожалению, мы вольны лишь над волей, мы вольны заставлять себя, но за результаты ручаться мы не в состоянии.

Целую неделю пробыл без языка, без разговора - это не шутка! Особенно мне, привыкшему к непосредственному общению. Знаешь, что я сегодня надумал; я не буду хлопотать о продаже 'Старцев' - даже наоборот. Я повторю моего 'Гонца', поправлю 'Старцев' и припишу ещё несколько, так чтобы получилась стройная следующая серия: 'Варяги' (на море), 'Гонец', 'Старцы', 'Поход', 'Вороны', 'Праздник!, 'В былом'. Эту серию больших картин (Начало Руси) можно пустить сперва по Европе (найти антрепренера), а затем и на Русь двинуть. Можно сразу имя сделать, тем более, что нынешние декадентские без содержания картины начи-
нают надоедать. Сочинил сегодня два эскиза 'Трубный звук', 'Ожидание', один в голубом, другой в красном.

Всё это хорошо, всё это можно, но без Тебя тяжело! - впрочем, я любить не умею (говоришь Ты), люблю слишком мало... Как же это больше-то? Голову что ли о стенку разбить? Если бы Ты могла посмотреть, что у меня внутри делается!! Ради же Бога, пиши; что стоит 1/2 часа в день пописать, особенно если знаешь, что это для кого-ниб. необходимо. Ради всего святого пиши. Неужели и сегодня не получу?
Н.Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/333, 1 л.
__________________________________



[25-26 сент.] / 8 -9 окт. [1900 г.] Berlin
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks

Berlin, уже Понедельник, 8 Окт.
Ладушка, мучительница; да ведь это Бог знает что, не писать больше недели. Сегодня мне уже всякие скверные мысли полезли в голову. Две главные: 1. Уж не запретили ли Тебе писать мне? 2. Уж не больна ли Ты? Не заболели ли глаза Твои? Я должен непременно знать, что с Тобой делается, иначе я прямо потерянный человек. Вот и теперь сижу в N и вздрагиваю при каждом мимо идущем - всё кажется, не письмо ли? Если бы я имел Твоё хорошее письмо, то как бы я хорошо себя чувствовал.

В Париже непременно займусь водолечением у Маньяна, ибо чувствую себя всё-таки очень разнокалиберно, сегодня худо, а завтра бодро и сильно. Ещё единственно, чем я себя утешаю - это что Твои письма лежат в Париже и что всё благополучно. Я уже устал смотреть - собственно говоря, уже можно и работать. Пересочинил первый план 'Похода' - этак-то получше будет... Нет, не могу писать Тебе донесения и описания. Сравнительно с тем, что у нас теперь происходит внутри, - всё это мелко. Я думаю, над Тобою подсмеиваются теперь; наверно подсмеиваются и это налагает на меня еще большую ответственность. А меня-то небось поносят! - с грязью мешают; ну пускай позабавятся. Когда я выхожу к обеду и вижу обедающих мужчину с дамой, да в особенности весело разговаривающих, - мне становится страшно завидно и обидно. Впрочем, я ведь не умею любить! Обожду отправлять до вечера, авось ещё что-нибудь от Тебя получится.
___________________________________________________

Вторник 9-го. 8 час. утра. Это, наконец, из рук вон! Что же это, наконец, Ты хочешь меня больным сделать. От сестры получил письмо - казённое-преказённое; ну да она за это получила от меня достаточные кнуты, ибо, отвечая ей, я вложил ещё (туда же) незапечатанное письмо к Борису, очень тёплое и хорошее, в котором просил его, так как Лиля-де, не умеет писать хороших сердечных писем, то чтобы писал он, да смотрел на письмо не как на донесение и рапорт, а как на разговор со мною. Ведь иногда письмо, составленное из на первый взгляд совершенно незначительных, но теплых слов, действует гораздо лучше, нежели описательное, чуть не в фельетон ростом. Впрочем, всем моим как-то незнакомо всё сердечное, всё необъяснимое словами, которое надо брать чутьём. Одна надежда на Бориса, он художественнее их, авось хоть в нём не обманусь. Ой, Ладушка, ой, моя милая, если б Ты могла чувствовать, как я мучаюсь без письма Твоего! В Тебе в первой нашёл я отклик себе, отклик именно тот, какой ищу я.
Я не считаю начального разговора при нашем прощании; он был не Твой, это было навеянное, ибо это была речь только рассудка, а сердце Твоё (какое у Тебя оно сильное) всё время говорило Тебе иное. Доходят ли до Тебя письма мои? Я отдаю опускать их швейцару, уж отправляет ли он их; ведь уже отправлено от Берлина 5. И ни одного от Тебя! Ведь знаешь, что Майчик одинок совсем, ведь знаешь, что у меня на душе нелегко и заставляешь повторять почти одно и то же вот уже в 3-м письме. На всякий случай сейчас отправлю телеграммку, может быть, и впрямь письма не получены, хотя к Косоротову ведь дошло уже и он уже ответил, Зарубина я не виню, ибо просил его в Париж писать, а Тебя ведь в письмах упрашивал дать письмецо в Берлин; нет, что же это такое??

Вчера на ночь я должен был уже капли принимать, иначе не заснул бы.

Если я сейчас отправлю телеграмму, то письмо может сегодня вечером пойти и быть в Берлине в Четверг утром. Миленькая, ведь Ты у меня одна, ведь я люблю Тебя, страшно люблю.

Ради Бога [напиши] хорошее и большое письмо.
Перед Богом весь Твой
Н.Р.

Пожалуйста, поцелуй Ек. Вас. Уж здорова ли Ты? Право, 'мои' - странные люди; они с таким спокойствием приняли моё известие о том, что я не вернусь, что мне, право, даже смешно.


Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/331, 2 л.
______________________________


([26 сент.] / 9 октября 1900 г. Берлин)
ТЕЛЕГРАММА Н.К. Рерих к Е.И. Шапошниковой

ТЕЛЕГРАММА

Пбг. Лиг. 19 кв.2
Шапошниковой Е.И.
Принята: 09. 10 1900

JDOU РISSМА ВЕRLINЕ = N1СОLАS

Отдел рукописей ГТГ, 44/168, 1 л.
______________________________



[26 сент.] / 9 октября [1900 г.] Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Continental - Hotel
L. Adlon & H. Klicks
Berlin, Вторник, 9-го Октября.

Дорогая Ладушка, сейчас получил Твою телеграмму.
Ну и расчётлива же Ты стала на письма; ведь в Париже-то письмо, которое Ты отправила на другой день после полученной мною записки, а с тех-то пор прошла уже целая неделя. Неужели за неделю не нашлось о чём потолковать со своим Майчиком. Или там несколько писем лежат? Почему Ты не хочешь в Берлин прислать? Сегодня читал фельетон Стороннего (в Воскресенье); прочти его. Темы 'мирного забвенья' и женской миссии очень мне близки; хорошо, что он написал об этом. Самим изложением я не очень доволен, есть длинноты, есть неудачные места, но в общем, просто и сносно.

Сегодня я почти весь день провёл в парке Тиргартен'a (читал запрещённые русские книги, я их тут накупил. Правда, в 'Воскресенье' хорошо церковная служба описана? Ведь у Тебя оно от Степана было?). Сидел я одиноко на укромной скамейке и вдруг на меня налетает целая ватага детишек, чистеньких таких, славных. Налетели, стеснили меня в самый угол, уселись как воробьи на жёрдочке - щебечут, смеются, заглядывают (я как раз писал письмо Косоротову), что я такое пишу. Мне так захотелось заговорить с ними, но побоялся, что стесню. Сегодня я чувствую себя не совсем важно - какая-то усталость.

Странно, вот совпадение! Вместе с Твоей телеграммой получил я телеграмму от моих, поздравительную к 27-му; оказывается, обе телеграммы отправлены в одно время. Я думал, что в Твоей телеграмме будут ещё два слова 'письмо идёт', а их-то и нет. Так что, неужели за всё время в Берлине я уже ничего не получу? А ведь за это время у Тебя, должно быть, много нового. Как же самочувствие? Частое появление моих писем как принимается? Интересно, как отнеслись тётушки к отказу? Уж Ты напиши об этом. Чувствуй - во вторник 8 час. 15 мин. веч.
Целую Тебя, мою славную, светлую Ладу, целую крепко и живу только Тобою.
Н. Р.

Екатерину Васильевну целует Твой Майчик.
К рожденью сделай подарок - напиши письмо.

Отдел рукописей ГТГ, 44/332, 1 л.
_____________________________


27 Сентября / [10 Октября] 1900. Берлин.
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Дорогая моя Ладушка, сегодня мне исполнилось 26 лет,
и я особенно рад, что именно в этот день пишу Тебе такое письмо, которым и Ты вероятно будешь довольна. Я много сердился на Свиньина, за его чрезмерное опоздание, но в результате даже доволен, ибо эти два дня я много ходил по парку и обдумывал разные, как кажется, не худые вещи. Ведь до изумительности всё случается к лучшему; то, что случилось у нас, уж на что сдаётся неприятным и худым, а как подумаешь, и оно даже очень хорошо. Посмотри, что бы вышло из того, если бы всё было самодовольно благополучно, если бы я получил место теперь же и всякое прочее - вышло бы, на внешний вид, очень хорошо, а, в сущности, очень плохо. Невидимыми бы шагами, неощутимыми бы проводами мы стали бы приковываться ко всегдашней, пошловатенькой жизни и, лёжа на полу, воображали бы себя плывущими по морю; продолжая говорить о каких-то стремлениях и задачах, о какой-то индивидуальности, мы медленно бы погружались в тёплую, зеленоватую кашицу и, наконец, задыхаясь в ней, мы почувствовали бы неприятную истому. Мы дошли бы до того, что вся окружающая нас жизнь действительно показалась бы нам целесообразною, а милые люди в орденах и с ключами на фалдах - важными и деловитыми. Всё бы это так и случилось, но видно нам суждено другое.

Действительно, правду говорили люди, называвшие меня пустомелей, но только я был пустомелей не в их значении. Я был тем пустомелей, что, размахивая руками (на манер мельницы), вращая глазами и даже с плачем, - всё же шёл за всеми, и какие-то винты начали хлябать, и так как я сам не думал их завинчивать, то окружающие собрались уж было закрепить их на свой манер. И вот, не бывать бы счастью, да несчастье помогло.
Т. е., в сущности, и несчастья не случилось. Несчастье было бы, если бы Ты (вопреки своей натуре) взяла прописные мерки и ими измерила всё случившееся. Но Ты не такая, вопреки фактам, сердцем почуяла Ты, что тут происходит нечто неестественное, болезненное, временное - Ты опять поверила мне и тем дала мне новые силы на новом пути. А путь будет новый, и только бы крепость душевная и телесная, - а ничто не собьёт с него.

Странным образом всё то, что еще так недавно казалось мне важным и непреодолимым, теперь стоит где-то далеко, как японские боги, издали, делая бессиль-ную страшную гримасу. Кругом же меня безучастные спокойные лица, нет на них ни злобы ко мне (которую мне так трудно было переносить), нет на них и участия ко мне (которого мне не надо), - и это округляет меня, но округляет не так, чтобы шлифовало выдающиеся части мои (как было бы поступлено со мною в СПб.), а наоборот, мои рогульки оно дополняет до шара. Теперь работа и только работа; только она одна и может помочь, а эти партии, эти личности и всё такое, только по близорукости можно им верить.

Только работа может создать такое положение, когда никто за панибрата по плечу не потреплет. Это время я внимательнейшим образом проследил работы выдающихся (внепартийных) художников всяких; я старался уяснить, как они шли, как они формировались... Слава Богу, мне кажется, моё время для такой же дороги ещё не ушло, а оно бы ушло наверно, если бы всё вышло 'по-хорошему', - экой глупый принцип и даже Христианского-то в нём нет, ибо если бы всё по-хорошему, то как бы Христу выгнать торгашей из храма? Вот на какую дорогу привело меня общение с Тобою. Теперь Тебе ещё яснее должно быть, насколько мне дороги Твои поцелуи и ласки, но насколько мне важнее сознание Твоего 'я', такого чистого и цельного, в котором окружающая пошлость может только угнетать нервы и производить физическое страдание, но внутренней существенной бреши она сделать не в состоянии. Иногда Ты как бы решаешься идти под средний уровень, но как только приближаешься к устью его, так теснота входа давит Тебя и Ты занемогаешь.

Как мне вытащить Тебя на твою воду? и как бы это сделать скорее? - вот в чём моя теперь задача.

Мне без Тебя трудно, но я знаю, что найду силы жить Тобою и вдали от Тебя. Это бы, т.е. сама разлука, ещё ничего, а вот другое-то похуже: как бы Ты, моя хорошая калинка, не сломалась? Калина хорошее, прочное дерево, но стоит его, знающе, вымочить да связать, и оно сохранит какое хочешь, даже самое уродливое и гнусное положение. Твои домашние сознательно этого не сделают, Ек[атерина] Вас[ильевна] инстинктом любви почувствует, какую боль она Тебе причиняет, но ведь и они сами находятся под общим прессом общественности, условности и прописей, и винить их за это нельзя. Вот почему мне хочется так иметь Твои сообщения о душевных Твоих настроениях, а не фактовые, которые имеют лишь общий интерес. Но Ты редко допускаешь меня в своё 'я' - и никого не допускаешь, а между тем, искорки Твоего 'я', видишь, сделали во мне какую хорошую перемену (утверждаю, без стеснений, что прямо-таки хорошую).

Без Тебя этого бы не могло быть, Ты дала мне те необходимые островки кожи, чтобы залечивать мою больную поверхность, ибо когда меня ломали и гнули в разные стороны, то хотя ствол ещё и не надломился, но кора уже во многих местах лопнула и отскочила. Без Тебя бы и ствол сломался, и его обтесали бы и сделали из него обструганную оглоблю для таратайки нашего чиновничества и пошлости.
Вот за что спасибо Тебе нерушимое, крепкое!

Тобою, только Тобою посмотрю я на окружающих женщин без скверного желания; Тобою, только Тобою не обращу я внимания на мнения случайных прохожих. А эти случайные прохожие, как ни глупо, а играют большую роль в нашей жизни. Возьмём хотя бы Твою нервность в музыке; - разве она не в зависимости от этих прохожих, да ещё не только случайных, а обычных, что ещё гораздо хуже. Для некоторых сонливых людей игра в перегонку полезна, но для людей, у которых нервы и без того шалят - она прямо вредна. Я уже Тебе писал из Берлина да и ещё напишу, что, по-моему, Ты можешь достичь очень выдающегося в музыке в передаче сущности вещи (сила, на отсутствие которой Ты напираешь, тут ни при чём). Штудировать же передачу можно лишь в тишине внутренней, а эта тишина наступит у Тебя, лишь когда Ты уйдёшь от всех Гольцапфелей, Боровок и всего прочего, к людям совсем незнакомым, в чужую жизнь, где Ты почувствуешь себя вне своей личности и только в области дела. Ведь в нашей Петербургской жизни мы были совершенно лишены возможности всяких проб, ибо результаты новых проб вовсе не всегда положительны, социальное же положение нашей личности требовало только всего положительного, т. е. исключало пробы и попытки.

А без этих разнообразных попыток ничего не может создаться. Подумай над этим соображением, милая. Вон нервы-то у Тебя какие! - надо ведь им создать подходящую рабочую атмосферу, а работать-то Ты любишь и умеешь. (Обыкно-венно наши дамы не умеют). Как экзамены вышли?
Ой, как хорошо чувствовать мне и сознавать Тебя. Пусть всё - химера, но это чувство не химерно. А впрочем, если хочешь, всё химерно: и Бог химерный, и правда химерна. и всё хорошее - тоже химерно. Это с какой стороны посмотреть!

Меня очень радует, что чувство к Тебе, которое я сейчас поминал, стоит во мне отдельно от страсти. И страсть есть и большая, но я думаю, она - ничего, это дело нашей природы; лишь бы страсть была честнà. Не скрою, как часто хочется мне целовать Тебя, как хочется мне гладить руку Твою и крепко, очень крепко Тебя обнимать. Я думаю, в этом ничего постыдного нет, и скрывать это не надо.

Милая, родная моя Ладушка, как-то Тебе там? Хочется ли обнять Майчика своего?

Я доволен, что именно сегодня написал Тебе такое письмо; я рад, что вступаю во вторую четверть моего века с именно такими мыслями. Если Ты дашь этим мыслям вырасти - славно будет.

Напиши подробно и совершенно откровенно, какие мысли вызовет в Тебе письмо это; Тобою я хочу проверить себя. Не откладывай писанья - пиши непосредственно.

Пиши моя милая, пиши моя хорошая! Эти дни такая тут теплынь, такое солнце; дай Бог, чтобы наконец и у нас на душе так же светло стало. Крепко целую Тебя! - Среда, 27, 9 час. 15 мин. веч. - чувствуешь? Весь Твой
Майчик
Поцелуй Ек[атерину] Вас[ильевну].

Тебе уже, наверно, скучно и читать-то стало, а мне всё хочется писать Тебе. Хоть бы раз написала Ты мне письмо страниц в 10-12.

Вот теперешний ответ напиши такой длинный. За отсутствием Твоих писем, мне несколько раз хотелось хоть старые почитать, но, чудно, всё ещё не могу смот-реть на них. Совершенно новое чувство для меня, но что-то щемит грудь, и я должен скоро сложить их в чемодан. Я думаю, это пройдёт после нескольких Твоих новых хороших писаний; верно, это от боязни, что вдруг Ты без меня изменишься и я больше не найду той Ладушки, которая мне так хорошо писала. Сегодня я опять много о Тебе думал, и вот к вечеру уж совсем скучно стало. Встал бы я перед Тобой на колени, целовал бы руки Твои, чувствовал бы, как бьётся сердце Твоё,... [далее ещё 5 строк зачёркнуто].
Когда Ты будешь читать эти строчки, что: неприятно ли сморщишься? засмеёшься ли? или и у Тебя сильно забьётся сердце и что-то начнёт в груди подыматься и захочется, чтобы я был близко Тебе? - я же пишу их и чувствую, как во мне дрожит что-то. Сейчас оно хорошее. И тут ясно, насколько всякий факт сам по себе ничего не значит; само по себе это чувство ни худо, ни хорошо, но если я люблю Тебя и оно по отношению к Тебе является - оно хорошо, а если я бы думал что люблю Тебя, а думал так ещё о другой какой-либо женщине, ой как худо это было бы и как мерзко.

Боюсь перечитывать, что такое написал я; - пожалуй, почтальон откажется нести такое письмо, но мне слишком хочется говорить с Тобой. С кем же мне говорить, чтобы так приятно дрожало на сердце? Кто же мне близок?
Когда я прислал посыльного вместо того, чтобы самому приехать, Ты уличила меня в трусости, но это не трусость была. Если бы Тебе стали делать операцию, резать Тебя, разве бы я остался в комнате - нет, я ушёл бы рядом. Не из трусости, а из желания думать, что там всё хорошо обошлось. Это какое-то сложное чувство, которое объяснить я никак не могу. В жизни никогда я не мучился так, как когда Ты начала мне говорить о возврате писем. От меня оторвали что-то самое мне до-рогое, самое мне милое. Ах, как больно это было. Но теперь эта боль покрывается фразой записки, которая всегда со мною: 'Верь в свою Ладу, не обманет она Тебя'.
Верю, буду верить и верою этой жить буду.

Уже и этот листок весь. Когда запечатаю, мне так одиноко станет.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/258, 9 л.
________________________________


12 Октября [н.с.] 1900 г.
Телеграмма Н.К. Рерих - г-же Шапошниковой

ТЕЛЕГРАММА
Принята 12.10.1900

СПб., Лиговская, 19
Г-же Шапошниковой

Р1SМО РОSLАNО ISYESTITE SDOROVII ОТСНЕN ВЕSРОСОUS
DOUMAU О VАS = NIСОLАS

Отдел рукописей ГТГ, 44/165, 1 л.
________________________________


12 октября (ст.ст.) [1900 г.] Париж.
ПИСЬМО Н. Рериха к Е.И. Шапошниковой

Hotel de Bourgogne.
Rue de Bourgogne.
Paris

12 Окт.
Милая моя и родная моя.
Сегодня я весь день сам не свой. Что-то с Тобою там делается? Здорова ли? Утром не удержался и послал телеграмму, ответа ещё нет. Как скверно писать самому дорогому для меня человеку на дворе отеля среди безобразного шума и грохота экипажей. В комнате же писать и того хуже, ибо даже стола порядочного нет, и хотя мы и занимаем впятером пять комнат, но они больше похожи на курятники. Самочувствие у меня неважное, голова тяжёлая, а тут Свиньин пристаёт, чтобы я его проводил до Вены, и, пожалуй, это придётся исполнить. А мне сильно не хочется. Мне до невероятия беспокойно о Тебе. Если бы я мог, вырвал бы Тебя сюда в Париж, и как бы мы зажили здесь хорошо. - Вдали от всех; нас бы никто не знал, и мы бы никого не ведали. Воображаю, что Тебе приходится переносить это время. Бедная Ты моя! Только как же это Ты допустила мысль, что я не писал Тебе, потому что не хочу.

Если бы Ты знала, сколько мне приходится переживать за это время - прямо ноги отказываются ходить, а голова мыслить. Жду, когда разъедутся мои спутники, и возьму себе мастерскую. Я жду этой минуты, но в то же время и боюсь её, ибо остаться одному в 4-х стенах при мысли, что любимому человеку где-то нехорошо - слишком тяжело. Напиши же мне хоть раз обстоятельно, страницах на 6, не меньше.

Вот меня уже опять тащут... Целую Тебя крепко и жду письма.
Милая моя, хорошая - неужели Ты меня ненавидишь? - за что?

Отдел рукописей ГТГ, 44/283, 2 л.
____________________________


13 Октября [1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Пятница. 13 Октября

Милая и родная моя,
как мне скверно от этой цыганской жизни, уже хочется покоя, хочется работы, а более всего хочется видеть и слышать Тебя. Я думал, на телеграмму будет телеграфный ответ, ан его и не было. Если Тебе мои письма необходимы, то ведь и мне Твои тоже необходимы не менее. От всех впечатлений голова стала как сундук, но несмотря на весь хлам и отрепье, навалившееся сверху, меня всё же сосёт основная мысль о Тебе, как бы Тебе за это время не изломаться, как бы не подорвать и без того шаткие нервы? Отчего это нам такая трудная дорога выпадает? На днях мне писала Беклемишева, что чем труднее дорога, тем в лучшие места она приводит, пусть бы так было!

Рано или поздно, но Ты будешь у меня в Париже, и мы поживём вдали от всех среди сильной работы. Или, быть может, Ты уже поверила всем утешениям? - это я только в шутку говорю, я знаю, какая Ты в сущности прочная и крепкая и ищешь в жизни вовсе не то, что ждут от неё миллионы прочих.

Прямо не могу писать и сосредоточиться среди разговора и шума - всё равно, если бы я стал целовать Тебя при других.

Завтра еду со Свиньиным в Мюнхен (он очень просил), довезу его и через два дня буду снова в Париже, где надеюсь найти Твоё письмо.

Миленькая, хоть мысленно поцелуй своего Майчика, для которого Ты будешь всё навсегда. Пиши подробно про здоровье и про всё прочее, когда дня два не получаю Твоих писем, мне всё становится противно. Поцелуй Ек. Вас.

Пиши: отель Bourgogne.
Н. Р.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/421, 2 л.
___________________________________


15 ст.ст. октября [1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Родная моя,
уже 3-й день не получаю писем Твоих и это мучает меня очень. Вчера вечером уехали Свиньин и Фролов, оба в СПб., один через Вену, другой через Берлин. (Мне удалось отделаться от поездки в Вену, ибо тратить на один проезд 320 фр. - уже слишком). Итак, дня через два я останусь совсем один (здесь ещё Жесель и Суслов) и опять поговорю с Тобою, как говорил 27-го. А если бы Ты знала, как мне хочется опять выложить подробно всё, что у меня на душе. Думаю о Тебе, а сам должен искать мастерскую, покупать печь, мебель, посуду и всякую дребедень, так что никто и не догадается, что у меня на душе.

Французы встретили меня очень радушно, уверяют, что не дадут мне скучать и пр. Словно бы я для веселья приехал. Свиньин говорил, что коли что - сейчас же будет вызывать меня в СПб. Но это ведь химеры?
Просто и не знаю, как я буду в мастерской без Тебя. Но пока Ты должна гордиться Майчиком хоть в одном отношении, ибо, несмотря на многое (благодаря моим спутникам), я вполне корректен с женщинами - это уже не химера). Пусть будет это нехимера I.
II нехимера надеюсь будет моя усиленная работа, а там придёт и III какая-нибудь нехимера.

Сейчас еду с Французом искать мастерскую.
Миленькая, когда же, наконец, будет у меня Твоя карточка? Мне без неё трудно.

Как же здоровье Твоё? Как силы? Не давай обстоятельствам торжествовать над собою - это будет постыдно. Поцелуй Ек. Вас. и, ради Господа, пиши.

Твой Н. Р.
15 Окт. с/c

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/405, 2 л.
_________________________________


[17] / 29 Октября (нов. ст.) [1900 г. Париж].
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Родная моя Ладушка,
пишу Тебе вконец простуженный - страшный насморк и горло немного болит.

Что это от Тебя ни слуху, ни духу? Мне это ужасно беспокойно.

Каждый день масса новых лиц и имён. Сейчас надо ехать с визитом к Харламову (Пред. здешнего русского худож. клуба). Только что познакомился с двумя крупными художественными комиссионерами - это знакомство пригодится в будущем. Мне большие услуги в смысле художественного знакомства делает Морриес - наш, из Общества Поощрения.

Вчера нам устроил обед здешний архитектор Правительственных Сооружений. Завтра ещё предстоит обед, на котором меня познакомят с Яковлевым из России. Словом, если мои русские приятели не подложат мне свиньи, здесь можно занять известное положение.

Теперь надо искать мастерскую. Можно найти на 1200-1300 фр. недурную.
Встретился с одним русским семейством, которое поселилось здесь навсегда, чтобы учиться пению - приняли меня ужасно тепло, ибо у нас хорошие общие знакомые.

Пиши, миленькая. Если бы только Ты здесь была, то-то бы было хорошо.
_________________________
29 Октября н/c.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/427, 2 л.
_______________________________


[Октябрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Е.И. Шапошниковой

Среда
(Пиши на письме и день, а то по числу мне трудно сообразить)

Дорогая моя Ладушка, с болью прочёл я письмо Твоё - что-то неладное творится с Тобою. Зачем Тебе все эти выезды, все эти гулянья и прочее - разве в них Ты должна искать себя? Ты говоришь, что всё это не отразится на музыке; неправда, оно должно, непременно должно отразиться; должно отразиться, может быть, даже невидимо для себя. Все эти выезды со всею их пошлостью, разве могут они способствовать обострению чувства в смысле понимания музыки? Насколько хороши для этого театры и концерты, настолько непригодны вечера и балы. Нового-то кругом много, но что Ты называешь новым и где его искать собираешься - мне неясно.

Если Ты временно думаешь заслонить недостижимую жизнь другою жизнью, то помни, что не следует за неимением скамейки непременно садиться на помойную яму. Миленькая, не погуби способностей своих, ведь чутьё развивается в нас только до известного времени, а потом оно грубеет; дорогая, не пропускай этого времени - оно так недолго, оно пролетит так быстро, и если за это время в Тебе не вырастет чего-либо крепкого и здорового, то тогда останется один хмельной перегар и горечь - ничем не поправимая. Дальше от больших компаний! глубже в себя! - если хочешь сделать что-либо достойное. Быть художником, вести за собою публику, чувствовать, что каждой нотой своей можешь дать и смех или слёзы - это ли не удовлетворение?

Ты говоришь, достаточно одного письма в неделю. Так относиться к переписке я не могу, я могу писать тогда, когда мне хочется Тебя повидать и с Тобою поговорить. Как часто это может быть - я не знаю. Разве интересна для нас описательная часть письма - нам важна та частица дорогой и близкой души, которая засветилась на этих листках.

Когда прочёл я письмо Твоё - добрых полчаса ходил из угла в угол; во мне толпились какие-то неясные обрывки мыслей, и на сердце стало тяжело просто невыносимо - ибо с Тобою творится что-то неподходящее Тебе.
Что же касается до прописных сентенций Твоих родных и знакомых, то они меня мало трогают, ибо цыплят по осени считают, а я отнюдь не считаю, чтобы моя осень наступила или даже приближалась. Лишь бы я сам знал, что я делаю, а там хоть бы не только тряпкой, а даже и много хуже прозывали - это до меня не касается. И до Тебя касаться тоже не должно - неужели каждому факту, только и есть одно объяснение, - ведь это путь близоруких людей, которые глубже поверхности заглянуть не могут. Какая у нас - русских - скверная манера ни во что ставить человеческую личность и раскусывать её, словно она орех. Ведь послушаешь людские речи, так выйдет: надевай камень на шею и умирай - ан нет, не умрём, а будем сражаться!

Вчера был со мной курьёзный случай. Сочинил я эскиз 'Мёртвый царь' - когда скифы возят перед похоронами тело царя по городам его. Вечером же был у знакомых и втянули меня в столоверчение, в которое, как я, помнишь, говорил Тебе, вовсе не верю. Можешь представить себе моё изумление, когда стол на мой вопрос 'который из моих сюжетов лучший?' выстукивает: 'скифы мёртвого человека хоронят'. Никто из присутствующих не мог знать этого сюжета, ибо я сочинил его в тот же день и никому ещё не рассказывал. Вот-то чудеса! А всё-таки в столы ещё не верю, надо ещё как-нибудь испытать.

Сегодня начал работу. Начал картину из свайных построек и нашёл натурщика старика итальянца (который на все только и говорит si, si, signoге) и натурщицу для рисунка. Через месяц, вероятно, поступлю в мастерскую. А всё-таки как одному скучно - Ты и представить не можешь. Сердце так иногда заноет, что поневоле рванёшься на улицу и бегаешь там без цели.
Приходится напрягать весь рассудок, чтобы водворить себя на место.
Добрую Екатерину Васильевну поцелуй крепко; жду время, когда смогу достойно отблагодарить её за её доброе отношение. Неужели она во мне ещё не разочаровалась? Ведь я причинил ей столько боли. Как сложно может, однако, складываться жизнь! Ладушка, милая, родная, не потеряй себя, береги свою хорошую натуру и работай - в ней только счастье. Пиши. Целую крепко. Тв. Мис...

Зачем, Ладушка, я не увёз Тебя с собою из Питера. Так бы вот взять, да и увезти - хоть насильно. Разве приехать мне за Тобою? Знаешь, миленькая, я не шучу. Будем, Голубчик, здесь вместе учиться, иначе и я здесь погибаю, да и у Тебя ученье, вероятно, всё-таки тормозится. Здесь же прожить можно.
2000, которые мне даёт мамаша, - она не отнимет обратно - все её застыдят. Ещё 1000 р. в год мне дадут. Если Ты можешь иметь 1000 р., да я шутя заработаю рублей 500 (между делом), то всё это составит 4600 р., т.е. 12.100 фр.
Теперь посмотри на следующий правдоподобный бюджет.

Квартира
(маст. 2 комн. ванна) 1 600
Прислуга :::::...300
Еда :::::::..4 350
Одежа и прачка :::950
За ученье :::::1 350
Освещенье, отопл. :...550
Извощики :::::.720
Книги, ноты ::::.300
Мелкие вещи ::::180
--------------------------------------
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .10.300

при наличных, если даже ничего не
заработаю ::::::.10.600

Всем святым для Тебя умоляю - мою хорошую Ладушку - рискни. Ведь эти цифры уже не химерные. Как мы заживём-то! И больше Твой Майчик никогда не будет трусом. Какой я был осёл, оставляя Тебя в Петербурге. Я должен был бы сидеть у Тебя, не уходить от дверей, пока Ты не согласилась бы. А я на Твой первый отказ замолчал - заделикатничал. - Экий болван, право, а ещё 26-й год живу. К весне вы ведь собирались приехать в Париж; миленькая, останься тогда со мною, здесь и обвенчаемся. Но до весны ждать-то далеко и трудно ждать.

Ладушка, прости Твоего скверного Майчика! Не разлюби его! Просто вот не найду слов, как написать. То, что я сделал, мне не по душе - надо было Тебя везти. А потом, когда-нибудь вернёмся в Россию с запасом знаний и опыта и устроим и там свою жизнь лучше. Какая у нас работа-то будет! - Скорая да спорая.

Получив эту записку, ответь мне немедленно, поговори с Ек. Вас.
Я не могу быть без Тебя.
Целую Тебя крепко, крепко
Н.
Мои знакомые здешние (которые нам будут очень полезны во всех отношени-ях), оказывается, хорошо знают Ек[атерину] Вас[ильевну], ибо Лосская (рожд. Гол-стунская) подруга Ек. Вас. по Институту.

Четверг.
Княгиня знает Итальянца Маркиза Рива - певца и аккомпаниатора.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/169, 5 л.
_______________________________


[Октябрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Пятница (пиши на письме не число, а лучше день).
Ладушка, радость моя. Жизнь моя. Если бы Ты знала, как каждое утро впивался я глазами в консьержу, приходившую за платьем, - не белеет ли в её руках белый или синий клочок бумаги, прилетевший издалека от единственного, дорогого человека. И ничего эти 2 дня не белело, и сокрушённо спрашивал я: 'Нет писем?', а консьержа со спокойной улыбкой отвечает: 'Да ведь Вы и то часто и много получаете'. Много! да
разве это то, что нужно; разве это те письма, чем я живу. Сейчас сижу и сочиняю эскиз - время завтракать; приходит консьержа с завтраком и подаёт милый синий конверт. Конечно, завтрак и эскиз к чёрту! - и читаю. Прочитал, нахлынуло на меня что-то неизвестное, налетели нестройные мысли, и я зарыдал - форменно зарыдал (хорошо что ещё никого не было). Сейчас пишу и еле удерживаю слёзы и всё моё существо безумно кричит: люблю, люблю, больше себя люблю!

Милая моя, хорошая, дорогая; я чувствую, что Ты сердцем чутким своим поняла, что многое бывшее со мной последнее время больное, выжатое непосильными тяжестями, но по существу я не такой, - я прежний, которого Ты начала любить.

Ты спрашиваешь, стоит ли присылать мне фотографию? И на этот вопрос у меня два объяснения. Одно хорошее, другое очень больное. Первое - это Твоя надежда на скорое свидание, а второе, что вообще стоит ли мне посылать фотографии - что, мол, есть и лучшие места для их помещения. Ведь не второе? Нет? Ты спрашиваешь, стоит ли посылать: и этот вопрос напоминает мне другой, а именно, если бы в пустыне один человек умирал от жажды, а другой сказал бы ему: 'у меня сейчас будет вода, да только стоит ли напоить Тебя?' Ведь Ты же знаешь, что Твои карточки будут для меня талисманом (таким же, как и первая Твоя записка в Берлин), ведь Ты же знаешь, что целуя их и утром и вечером, поставлю их во всех углах моей комнаты, чтобы мне отовсюду видеть мою дорогую, мою радость - Ладу.

А ещё спрашиваешь! Как не стыдно. Ведь Ты - всё, что привязывает меня к жизни. Прости милая, но я вижу, что люблю Тебя даже больше искусства.
Одна строчка меня очень порадовала в письме Твоём, что моё письмо было очевидно Тебе приятно. Скажи, когда сидела Ты одна на балу, о чём думала Ты? О Майчике хоть немного да думала. И ещё, может быть, думала: 'Неужели всё, о чём мы так много говорили и так горячо толковали; неужели всё это пустые звуки; неужели жизнь вот это, что меня теперь окружает?' Вот такие мысли должны были быть у Тебя, когда Тебе сказали, что у счастливых людей таких глаз не бывает.

Я не верю, чтобы это были пустые звуки. Это ли не задача жизни, доказать (несмотря ни на что), что жизнь именно в этих пустых звуках и что земля стоит именно этими пустыми звуками, а не беззвучною, установившеюся жизнью нашего Общества. Выйди, милая, из этих рамок! Ты уже получила моё вчерашнее письмо; приказывай, как мне сделать. Если крикнешь: приезжай, то через 8 дней буду в Питере (5 дней письмо идёт, 3 дня на дорогу), но приеду лишь с тем, чтобы назвать Тебя моею и ехать опять сюда.

Мне хочется, чтобы Твоя музыка развернулась именно здесь. Или приказывай, и я немедленно займусь устройством квартиры и всего прочего и буду ждать. Пусть называют сумасшедшими, пусть клеймят, как угодно, но в наших руках искусство, а в нём всякие слова бессильны. Я твёрдо верю, что кому дан талант, с того это в следующих существованиях и спросится. Ведь Ты и сама недовольна теперешней жизнью своей. Когда-нибудь будем и мы в Питере иметь свою жизнь, но она будет иметь для нас иной смысл.

Какая у меня больная любовь к Тебе теперь. Достаточно сказать, что без слёз не могу видеть писем Твоих. Да, любовь - страшное чувство. Всё-таки я до последнего времени как-то стыдился её, а теперь готов кричать: 'Люблю, и не считаю это позорным'. Ладушка, слышишь ли? Чувствуешь ли? - молчат стены, бежит по-прежнему шумная жизнь за окном, и кричу я куда-то, словно в бездонное пространство. Нельзя писать через неделю. Через неделю я могу извещать, напр., своих, что, мол, на Шипке - всё спокойно и по несчастью я ещё не умер, но наши весточки совсем иные - тут посылаешь часть души. Ой, как мучаюсь я! - пожалей милая. Всё кругом меня колеблется; разочарования в людях следуют одни за другими; сумбур и гадость жизни преследуют по пятам, остаётся лишь Ты да искусство. Еще недавно я бы сказал наоборот, но теперь вижу, что от Тебя всё зависит.

Посмотри, разве не видишь перед собой дружной работы, понимания друг друга и борьбы, а затем подготовление новых борцов и работников. Разве тот центр, о котором мы говорили, разве он в балах и на вечерах.
Крамской писал: 'Вперёд, вперёд без оглядки!' Ну же, вперёд, моя хорошая, моя светлая Лада!

Как обидно, что письмо должно идти 5 дней, значит, ответ не раньше, как через 9-10 дней.

Поцелуй Екат. Вас. Буду работать и ждать. Ждать и работать. С самого утра у меня какое то смутное ожидание - хоть начинай либо пить, либо опий курить.
Целую Тебя крепко, крепко.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/174, 4 л.
________________________________


[Октябрь 1900 г., Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Rue [du] Faubourg St. Honore. 235.

Радость моя Ладушка,
наконец-то могу написать Тебе более или менее спокойно. Сегодня получил Твоё карандашное письмо и, хотя и немного, мог прочитать в нём, но всё же немного успокоился - если болезнь Твоя не хуже.
Сегодня в первый раз буду спать в мастерской моей. Представь себе следующую картину: довольно большая комната (10-7½ шагов) с огромным окном. Простая постель, умывальник, маленькая лампочка освещает небольшой круг - потолок и стены убежали в темноту, за простым белым столом сидит Твой Майчик и пишет письмо своей Ладушке. На улице кипит шумная жизнь, а в комнате тихо, только щёлкает уголь в железной печурке - тихо кругом Твоего Майчика, словно в тюрьме - голые стены и маленькая дверь тоже походят на тюрьму, - скучно Твоему Майчику.

Миленькая моя, да ведь измучился я за это время, всё думал о Твоём нездоровье. Даже смешно, - покупал всякие прозаичные вещи вроде кувшина, мыла, лампы и прочего, а думал всё о Тебе. Теперь купил lilas blan[c], надушился и словно бы Тебя около почувствовал. И кажется мне - вот-вот откроется дверка и войдёшь Ты, а я схвачу Тебя, крепко, крепко, понесу и посажу рядом с собою; буду целовать Тебя - мою хорошую, которая верит мне - это я чувствую по тону письма Твоего. Я боюсь, не чувственность ли это - что мне до такой степени хочется целовать и ласкать Тебя. А Тебе тоже хочется? Хорошо ли это? Чувствуешь ли, что [далее 1, 5 строки зачёркнуты]. Чувствуешь это?

Не давай, миленькая, обстоятельствам властвовать над собою. Что же делать, если нам выпала линия тяжёлая - тем прочнее будет, если мы пройдём именно этой тяжёлой дорогою и всё же добьёмся цели. Если же покорно склоним голову и вольёмся в русло общего потока, то никто не станет собирать капли души нашей, чтобы делать из них целебные воды, а будут их лить в ушаты и мыть ими чужое грязное бельё. Нет, лучше пройти какие угодно подземные ущелья и вынырнуть полезным и здоровым источником, нежели литься широким руслом и служить для поливки улиц. Чем больше смотрю на результаты труда человеческого, тем яснее мне ничтожность окружающих обстоятельств. Только труд, сознательная работа живёт надо всеми; её ничем не разрушишь, ничем не прикроешь; преходящи личности, а работа живёт.

Слышу я, что обругали меня здорово Репин и Дягилев - ну что ж, пускай! Это лишь сердит меня, но ничуть не обескураживает, и знаю я, что коли только хватит здоровья, то рано или поздно, а придётся им замолчать.

Кстати, не слыхали, какое впечатление производит эта история в обществе. Как идёт музыка? За это время я здорово тут прожился - уже просил о присылке денег, не знаю, пришлют ли.

Мне попалась славная консьержа, такая милая старушка.
Нашлись одни знакомые (я уже, кажется, писал Тебе) Лосские, которые приняли меня очень хорошо и уже угощали пеньем, а в воскресенье идём в концерт Колонна, посвящённый Сен-Сансу.

Миленькая, не забывай и пиши мне да пиши подробнее, неужели я не заслужил за месяц ни одного письма на 6 стран.

Ек[атерину] Вас[ильевну] целую.
Н.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/420, 3 л.
_______________________________



[Ноябрь 1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рерих к Шапошниковой Е.И.

Лада, моя хорошая.
Мне вспоминается, как какой-то Папа (не помню какой) заставил Императора Гонория (кажется) два дня босым и во вретище стоять под воротами Альконы. Не Ты, но почта заставляет меня пребывать в таком же положении. И стою я и жду, когда же откроются ворота, опустится мост и гонец подаст мне резолюцию. Начи-наю фантазировать (Ты это слово во мне ненавидишь, но в этом случае оно ведь допустимо), переминаясь с ноги на ногу, содержание постановления. То меня пугает решение немилостивое, то прочитываю я первую записку из Берлина, вспоминаю, как Ты меня отпускала и представляется мне следующий ответ: 'нелепый Майчик, жалею, что ещё люблю тебя, но что же делать, если ещё не вконец разочаровалась в мечтаниях твоих и их исполнимости. Слушай, нехороший и тряпковидный Майчик, если твой бюджет вероятен и ты уже ознакомился с условиями Парижской жизни, то можешь приехать на Рождество и надеюсь, что после Нового Года, ибо в посту свадеб нет, проведя вместе наше 30 Декабря, мы уедем в Париж. Видно уже судьба моя - удивлять моих знакомых сякими неожиданностями и романтичностями. Твоя многомилостивая Лада'.

Вот какая резолюция представляется мне на мои всеподданнейшие прошения. Если бы можно было внушить Тебе такое содержание письма. Попробую хоть духа вызвать; нельзя ли через него передать. Тогда сейчас же промеж неукоснительных утренних рисунков понёсся бы искать квартиру, подыскивать обстановку и собирать сведения о прислуге и всём прочем.

Жить так жить, Ладушка, - так проживём же так, чтобы не жалеть бездействия... Впрочем, чувствую, что опять приближаюсь к области мечтаний - к запретной дверце, которая нескоро ещё будет разрешена мне моею строгою Ладою. Поверь, милая, значит для чего-нибудь мы да встретились же, если несмотря ни на что, моё чувство к Тебе всё крепнет, а Твоё ко мне ведь не пропадает. Жду с вели-кою душевною смутою письма Твоего. Смутное чувство ожидания (о котором я уже писал тебе) давит меня каждое утро. Сегодня я получил 3 письма: от Зарубина, Стороннего и Лосской. Но что же это? вот если бы чудом уже прилетел Твой ответ это было бы важно. Сейчас Воскресенье 10 ч. утра; быть может, Ты уже получила моё письмо и компануешь, что-либо ответное. Милая пожалей своего Майчика.

Нет, как это надо было понимать Твой вопрос о том, стоит ли посылать мне карточки? - это меня занимает.

Поцелуй Ек. Вас., всё-таки у неё очень хорошее сердце. Мысленно поцелуй меня и обними покрепче.

Твой Майчик-Изгой
Воскресенье. Утро.

Как я думал, так и вышло - только отослал Тебе, дорогая моя, письмо, как явилась консьержа и принесла Твоё. Сегодня в течение дня перечитал я его раз 5. Майчик милый, я тебя ещё очень люблю...', зачем это ещё, разве Ты допускаешь победу над собою? Не может этого быть, и предыдущая фраза, вырвавшаяся из сердца, говорит о противоположном. 'Сколько дряни во мне накопилось', кричит Твоё сердце. Неужели правда хватило бы у Тебя силы потребовать свои письма обратно? Но после чего же? После того, как дала мне вместо образа на дорогу Берлинскую записку? Не верю, не верю, что моя Лада не могла бы это сделать. Неужели укусы пошлых людей так сильны для Тебя? Замечай теперь, кто и как ко мне относится, это очень поучительно. У меня последнее время вселяется какое-то зло и презрение к людям. И презираю я их, которые при малейшем несчастье, при малейшей потери власти начинают с наслаждением бешено плясать вокруг какой-то вакхический танец победы и стараются толкнуть и, если только рука достанет, то лишний раз повернуть воткнутый нож. А если, поваленный ими человек, чудом встанет опять и улыбнётся ему успех, то они готовы опять ползти за ним, готовы превозносить каждое его слово и кадить ему; и он может тогда плевать в их мерзкое лицо, а они только упираться будут - жалкие, безличные людишки! Именно безличные, ибо у них нет своей личности и стараются они стереть и чужую. Когда у меня даже голова закружилась от различных ударов, когда почувствовали силу надо мною, чего возликовали они? Чего обрадовались?

Удивляюсь, если Варв[ара] Влад[имировна] за меня. Ведь, кажется, и она была против и она как-то меня обзывала. И неужели более никто не задумался серьёзно, что со мною делается?

Ладушка милая, ведь, только представь себе, что я повис над пропастью - внизу темно и грозно - и держусь я за уступ одною рукою, а все мои присные расположились кругом меня в удобных позах и наслаждаются зрелищем: 'удержится ли он?'. Картина поучительная. Ты одна ещё поддерживаешь меня, но Тебя, весёлым хороводом, рвут в сторону... неужели бросишь? Ты пишешь про фразы, которые я легко приписывал в каждом письме. Но легко ли? Не кипело ли в то время во мне; вспомни, как кипит вода, - сперва большими пузырями, но чем сильнее, тем меньшими и незаметными и никто не подумает, что в этом состоянии она взрывает котлы.

Я Тебе продиктую новый ответ мне. 'Сбитый с толку Майчик! Без согласия твоей матери не смей со мною ни о чём и говорить - это во-первых. Во-вторых, зимний сезон я приношу в жертву своей маме. Но если удастся какими-либо способами добиться согласия матери и ты будешь в состоянии устроить жизнь в Париже, то в таком случае можешь приехать через 3 месяца и я буду твоею женой. Твоя не по заслугам добрая Лада'.

Ладушка не откажи мне в таком ответе. Напиши мне его немедленно. Я им жить буду. У меня будет определённая цель.

Ты не думай, что с домашними я не подымаю этого вопроса. На днях ещё послал я туда 2 письма очень внушительного содержания, да и Бруммеру написал на 8 страницах - там уже, вероятно, каша варится, а, знаешь, иногда слово письменное солиднее устного. Дай мне этот ответ; за это время я ещё денег достану, квартиру хорошую отыщу, даже о музыкальных профессорах справлюсь (хотя это дело Боровки Тебе указать их). Пришлёшь мне этот ответ? Да?

Неужели Тебе никогда не представляется, как Твой Майчик сидит один со своими мыслями по вечерам в своей одинокой комнате? И ни на какую мысль не находит определённого ответа, и за туманом ничего не видно. И вдруг из этого тумана звучит знакомый голос: 'на днях чуть было не отняли у тебя самого дорогого, да может быть ещё и отнимут - погоди, то ли ещё будет!' и от этого проклятого голоса невольно опускаешь голову на некрашеный стол и ещё сильнее дребезжат фургоны и фиакры на улице - точно и они раздавить не прочь.

Хоть бы карточки-то Твои были! Понимаешь, мне нужно Тебя! (Впрочем, тут уже могут начаться лёгкие фразы!) Я не знаю, к чему всему требуется подавлять лучшее в человеке? Ведь любовь к Тебе - это самое моё чистое.

Ладушка, поддержи Твоего Майчика... Разве могут Тебя трогать эти салонные разговоры? Когда Ты писала мне, что порою в Тебе среди бала подымается злобное чувство - я понял это и объяснил, но неужели, вопрос, 'присылать ли фотографии' надо понять в скверную сторону!?
Я послал опять мою сказку в печать - не знаю, примут ли, но если примут, я снова запою мою песню о вере в себя.

Ой, как худо мне вдруг стало - прямо невыносимо тяжело - так и давит. Не с Тобой ли что-нибудь? Сейчас Понедельник 8½ вечера. Пойми - я один, один.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/202, 6 л.
_______________________________


22 Ноября н/c [1900 г. Париж]
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Ладушка, моя хорошая,
верно письмо Твоёе уже идёт где-нибудь и, может быть, уже недалеко от Парижа, а мне вот не дождаться его особенно, когда некоторые вещи тревожат этот болезненный вопрос. 1) Сегодня были у меня Лосские начали расспрашивать о Екат. Вас. (Лосская посылает ей сердечный привет). 2) Вчера был я у некоего художника Кузнецова и пришёл в восхищение от жизни его. Живёт он с женою, оба молодые, оба учатся (он тоже рисует) - квартира такая славная (4 комнаты, кухня и мастерская), вся атмосфера уютная.

Поневоле начнёшь молиться: Господи, дай, чтобы Ладушка написала тот ответ, который я мысленно и письменно ей продиктовал. Я даже уже присматривал мастерскую с квартирой - за 1900 фр. можно иметь славную и большую.

Случайно я оказываюсь в лучшем здешнем русском обществе: проф. Ковалевский, пр. Гамбаров, Валишевский, Самарины, Онегины, Череп-Спиридонович, Боткины, Щукин, Кузнецов, Гайдебуров и др. И можешь себе представить, за что мне оказывают особое вниманье? - ни за что не угадаешь! За то, что Дягилев обругал меня. Здесь все до того презирают Дягилева, что как только узнают, что я не пошёл в эту кампанию, то внимание сейчас же удваивается. Словом, я могу Тебе здесь уже предоставить очень хорошее общество, а Лосские - будут нам словно родные. С Люсей Лосской (т.е. со слоном, ибо её рост и объём - чисто слоновые) Ты, наверно подружишься. Она натура недюжинная. В смысле музыкального образования итальянец Рива будет очень полезен (они его зовут Ривочка), ибо он знает всех и всё и имеет в музыкальном мире руку. (Он с великим восторгом говорит о княгине).

Итак, о том, чтобы мне приехать на Рождество: c'est entendu! [решено! (фр.) - ред. ] не так ли? Да! да! и да! Наши мне написали, что мою комнату отдают брату, а комната брата идёт сестре - я этому радуюсь.

Сегодня 22-е Ноября н/с., т. е. Екатерина Васильевна по моему стилю завтра именинница. Боюсь, не совладаю со старым стилем, а потому поздравлю её теперь, поблагодарю её за хорошее, доброе отношение, которое имела она ко мне, надеюсь, небезосновательно, т. е. в нём, надеюсь, ей не придётся со временем раскаиваться. Искренно её целую.

А Тебя-то, мою миленькую, как целую я мысленно, и обнимаю, и кланяюсь земно, и прошу, а о чём, Ты догадаешься.
Уж очень мне скучно эти дни, уж очень я жду письма Твоего, утомляю себя работой, но даже 8-ми часовая работа, и та не усыпляет.
Майчик

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/175, 2 л.
_________________________________


[Ноябрь-декабрь 1900 г. Париж].
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Вот, Ладушка, когда самое настоящее время потребовать свои письма обратно - по крайней мере, эффект будет полный. Прочитай, какой приговор подписал мне последний ? 'Мира Искусства'. Все-то в простоте душевной предполагали, что историческая живопись - моя специальность, а вот г. Бенуа советует мне искать иную область!

Вчера был для меня редкий по удовольствию день: сперва получил вырезку из 'Мира Искусства' , а потом, вечером, телеграмму, что продажа картины, которая было уже совсем устроилась, не может состояться. Эти два известия до того меня порадовали, что я уже ждал третьего, от Тебя, с требованием писем или ещё с чем-либо скверным. 'Пришла беда, растворяй ворота' - недаром говорится; уж коли пойдёт такая линия, то ничего радостного не выйдет, и какими редкими мелькают для меня радостные минуты. Несколько таких минут было для меня в воскресенье утром. Понёс я показать мои новые эскизы Кормону. Шёл со страхом великим, ибо мне говорили, что он человек прямой и ни перед каким резким суждением не оста-навливается. Можешь себе представить моё изумление, когда, вместо ругани, по-слышались его возгласы: 'Оригинально! Характерно! Курьёзно! Хорошо идёт!', когда он, обращаясь к ученикам и художникам, окружавшим его, сказал: 'Он чувствует характер страны своей. У него особая точка зрения'. На прощанье он пристально посмотрел мне в глаза и сказал: 'Не правда ли, в Вас много своеобразного (n'est ce pas que vous avez), и Вы должны сохранить это. Работайте и приносите мне по воскресеньям'.

Этот отзыв меня порадовал - для начала не худо! Вечер воскресенья я провёл у Лосских; в Понедельник Люси Лосская была у меня - я начал портрет её, а потом и получились два неприятные известия, а ночь я почти всю не спал, мучаясь в страшной нервной зубной боли. Когда болеешь душевно и физически и сознаёшь своё одиночество - как это тяжело бывает, и опять словно завеса опускается перед глазами и ничего впереди не мерещится хорошего.

Начал я писать новую притчу: 'Не оправдавший доверия'.
Эскиз теперь особенно меня занимает: 'Предательница' - женщина впускает врагов в город. Кормон очень хвалил эту задачу. Я беру момент, когда она указала тайник, и враги один за другим пропадают в тёмной скважине, а сама предательница отошла несколько шагов от тайника, отвернулась и в напряжённой позе ждёт следствия своего поступка, но за стенами ещё спокойно, главка церковки молчит набатом и белые стены её не освещены ещё заревом. Ну, Бог с ними, с эскизами, я удивляюсь, как ещё могу временами сочинять что бы то ни было, когда у меня такое разрушение внутри!

Когда же получу я карточки Твои? Как больно было мне читать Твоё предположение потребовать назад письма. Неужели единственный бастион, из которого я думал действовать, и тот колеблется, и тот склоняет знамёна неприятелям. Ну же! дружнее тогда! Все сразу. Авось всем скопищем не трудно будет раздавить одного человека! Помню, как мы впятером на одного барсука охотились...

Давно уже Твоего письма не было - я соскучился без него, и если бы не Лосские, то совсем бы падал духом. Поклон Ек. Вас.

Вторник

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/212, 3 л.
_______________________________


ХРОНИКА

Александр Бенуа
ПИСЬМА СО ВСЕМИРНОЙ ВЫСТАВКИ

: Намерения Рериха близко подходят к намерениям Сурикова и Рябушкина, но, к сожалению, этот молодой художник вовсе не обладает присущим этим мастерам даром исторического прозрения. Жаль, что он до сих пор не отыскал своей области и думает, что ему удаётся убедительно воплощать доисторическую Русь, тогда как на самом деле он вертится в том же обновлено-академическом шаблоне, представителями которого являются Люминэ и Кормон. Я не верю его славянам, старцам, по-моему, всё это Рерих выдумал, и потому его картины производят на меня впечатление скуки и натяжки:

'Мир искусства' 1900. Ноябрь ? 19-20. С. 156-161. (фрагмент).
**********************************************************************************

[Ноябрь - декабрь, 1900 г. Париж].
ПИСЬМО Н.К. Рерих к Шапошниковой Е.И.

Могу ля я быть уверен в себе? - пишешь Ты, родная моя. Для меня же этот вопрос прямо не существует - каким образом могу я задаваться таким вопросом, когда у меня на душе яснее дня сознание, что в Тебе всё моё самое хорошее, что попробуй я хоть на мгновение вычеркнуть Тебя из себя, и всё остальное становится сразу таким серым, таким скверным. Итак, Ты велишь мне работать до весны; - будет исполнено, только Ты-то не забывай обо мне. Мне всё кажется, что когда Ты во мне начинаешь сомневаться, то это сомнение каким-то чудесным током бежит за тысячи вёрст и начинает здесь душить и давить меня.

А музыка-то? Что же будет с бедною Твоею музыкой? Ну да Бог с Тобою - вычеркни музыкальные успехи до будущего сезона, ибо здесь в Париже работается совсем иначе. Начал писать картинку для Салона - смотри, никому не проговорись.

Вчера я познакомился с М. Серг. Сперанскою. Ты её не знаешь? Она начала учиться здесь пенью. Одна с горничной приехала из СПб., чтобы учиться. Можешь себе представить: встаёт в 7 час. утра, каждый день бывает у профессора и, конечно, не мудрено, что делает успехи. Я знаю, я убеждён, что Ты здесь заживёшь другою жизнью, жизнью любопытною и разнообразною. Наше внутреннее мы заключим окончательно в себе, а внешнее будет очень изменчивое. Ведь Ты одна ещё в состоянии сделать из меня полезного человека; без Тебя я буду жалким маниаком.

Я даже иногда доволен бываю, что Ты теперь пьёшь через край чашу бальной и светской пошлости, для такого умного и чуткого человека, как Ты, этот напиток не может не надоесть в скором времени и тогда Ты тем сильнее рванёшься к весёлой сознательной работе, которая только одна даст в будущем удовлетворение без осадков.

Скоро ли получу карточки Твои? Ты пришли мне их несколько - разных, чтобы мне их везде наставить, чтобы из всех углов смотрели и следили за мною и моими помыслами глубокие глаза Ладушки.

Когда же будет около меня человек, который будет глубоко всматриваться в мою душу - ибо я искренно хочу быть честным, хочу быть добрым, а между тем, многие мои поступки мне самому снаружи не нравятся.
Когда около меня будет такая чистая натура, как Ты, я буду лучше.

Третьего дня сестра мне прислала письмо от имени мамаши с такими словами: 'Мама говорит, что она согласна, чтобы ты женился, но с одним условием, чтобы никаких жалоб от тебя потом не слышать'. Чтобы не переписывать, посылаю Тебе два отрывка из милого родственного письма. Прочти и уничтожь их. Инстинктивным желанием моим было отказаться вовсе от такой родни, от такой сестрицы, которая спокойным почерком за тысячи верст может писать подобные гнусности. А эти разговоры о деньгах - словно я не знаю, сколько мы получаем из 220 тысяч и из <долгу>!.. Ну да всё равно, Бог с ними, видно мы из разного теста сделаны. Пока Ты - моя, до тех пор все мои падения духом лишь временные, а вот без Тебя - я, родственно, останусь как перст. Я ещё смягчённо смотрю на маму - она, мол, другого поколения, но сестра, так скоро изжившая свой век и заговорившая затхлым языком - мне уже вовсе непонятна и жалка. Боюсь, что они разъединят меня с братьями. О Володе-то я не так сожалею, но младшего, Бориса, мне бы не хотелось упускать из-под своего влияния, ибо он живой и даровитый.

Ладушка, ведь Ты думаешь обо мне? Ведь иногда хочется Тебе увидать меня? Хочется поцеловать? Какие смешные, детские вопросы! - а как иногда хочется, чтобы они были отвечены непременно утвердительно.

Мои родные порадовали меня ещё тем, что на мою просьбу денег ответили, что решили высылать с Нового Года - а ведь они знали, что у меня более нет их. Хорошо ещё, что без родных обойтись могу, а то они, хладнокровно, обрекают меня на плохое положение. Поцелуй Ек. Вас., пусть она не мешает Тебе писать мне более длинные письма.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/203, 4 л.
_______________________________


[Конец ноября /декабрь 1900 г. Париж].
ПИСЬМО Н.К. Рерих к Шапошниковой Е.И.

Милая Ладушка.
Сегодня утром почтальон подаёт мне, при выходе из дому, толстенький Твой
конверт. Вот думаю, либо карточки, либо предлинное письмо - оказалось ни то, ни другое, оказалась газета. Хотя я уже и получил этот ? 'Нов. Вр.'*), но от Тебя получить Буренинский фельетон было мне особенно приятно; Ты им как бы хотела сказать: к чему обращать внимание на Дягилева, когда я совершенно согласна о нём с мнением Буренина. И если я не обращаю внимания, то и не следует и тебе, моему парижскому изгою, сердиться и обижаться на людей, которым ты лично ненавистен. Ведь это Ты хотела сказать?

Но когда же я получу карточки Твои? Ведь это же наконец - безбожно.
Неужели Ты вчера в воскресенье уже спала в первом часу ночи? Напиши об этом. Дело в том, что вчера у Лосских мы устроили спиритический сеанс, и я спросил, что делает человек, о котором думаю. Стол выстукивает 'спит'.
Спрашиваю: когда поеду в Петербург, и отвечает: 'в Мае'. Выставлю ли картину в Салоне? Отвечает: да. Будет ли успех? да. Будет ли продана? нет.
Завтра посылаю в 'Нов. Вр.' фельетончик. Не знаю, пройдёт ли он или нет. Если будет напечатан - напиши своё мнение.

Вчера Люся Лосская дала мне интересную литературную темку. 'Душа, сердце и тело' - можно будет из этого сделать сказочку. Вчера был у Кормона, опять и опять выслушал очень благоприятные и дельные замечания. Просто мне изумительно, как это в Петербурге я вдруг оказался ничего не стоящим, тогда как во мне никаких перемен не произошло. Или это только мне кажется, а на самом деле лучше. Напиши-ка мне подробное письмецо, моя хорошая Ладушка, ведь можно же мне уделить часочек, а для большого письма больше и не требуется.

Поцелуй Ек. Вас.
___________________________________________
*) Новое время. 1900. 17 ноября. ? 8882. - Ред.
__________________________________________

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/204, 2 л.
____________________________________


[Конец ноября - декабрь. 1900 г. Париж ].
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.
 
  
 

Хорошенькая моя, сейчас получил Твои карточки.
Просто бесконечное спасибо за них. Больше всего нравится мне длинная карточка в шляпе и кофточке. Помню я эту кофточку, ох как помню!
 
  
 

Менее всего хороша карточка без шляпы, на ней у Тебя нехорошее выражение и причёска какая-то неподходящая - неудачен овал её, но глаза лучше всего на третьей карточке, ещё чего-то чуть-чуть им прибавить и это будут как раз те чудные глаза, которые часто смотрели на меня пристально, когда Ты мне верила. Поверишь ли так опять? Чего бы я не сделал, лишь бы Ты верила в меня и верою этой давала мне жизнь.
 
  
 

Ведь и я же человек, ведь и я имею право на существование, а без Тебя горька эта жизнь. Веришь ли, но лишь редко в шумном разговоре, в суетне я забываю то что-то тяжёлое, что лежит на сердце моём. И тяжела эта тягость! Ладушка, родная - спаси меня! Без Тебя мне не сдвинуть этих громад, висящих надо мною. Помнишь ли, в сказке в какой-то требовалась молитва чистой девушки, чтобы спасти кого-то откуда-то. Чистая женщина невидимой рукой ведёт мужчину далеко.

Я покажу Твои карточки Лосским - это ничего? Ведь мне не с кем поговорить о Тебе. Люся мне на днях говорила: если до весны не разлюбит, значит, уже хороший человек, значит, это уже не обыденная барышня, а человек. Лосская мне предлагала, что с будущего года не хотим ли мы поселиться с ними, т. к. и они люди искусства.

Ладушка, радость моя; у меня есть к Тебе просьба. Не рассердись только за неё, и если будет какая-нибудь возможность, то исполни.
С некоторого времени Куинджи всё недоволен мною. Через Зарубина всё извещает, что мои поступки его не радуют, но какие именно поступки, он не говорит.
А между тем, я люблю его и чувствую, что и он меня любит. О Тебе, по моим рассказам, он был самого лучшего мнения и даже нашёл, что женитьба на таком человеке, как Ты, самое для меня лучшее.

Милая, съезди к нему, (не пугайся этой дерзкой мысли). Съезди к нему не от меня, а от себя, что, мол, я чувствую, что он недоволен мною, и это меня огорчает. и что я писал Тебе об этом. Скажи ему, что Ты пришла от меня по секрету и Тебе хочется знать, как направлять меня и как толкать. Это ему, наверно, так понравится, что он Тебе не замедлит рассказать очень многое, что никому не скажет.
Он любит своих учеников, как детей, и эта забота Твоя ему будет очень понятна, и никому он не скажет об этом - за это можно ручаться. Дома его застать лучше утром часов в 11.

Ведь, право же, я против него зла не имею и ценю его советы. Я ему, помнишь, как-то говорил, что Ты заставляешь меня рисовать, - и ведь как он был доволен. Если только это в пределах возможного, то сделай для меня это.

Да, вся моя надежда, всё моё хорошее - только в Тебе. Если неловко к нему ехать, то можно бы его вызвать.

Я думаю и Ек. Вас. ничего против такой беседы с Куинджи иметь не будет, ибо у него бывают же и многие дамы за советом, он лицо официальное, а за такое попечение обо мне, он Тебя наверно полюбит. Его адрес: В. О. Биржевой переулок, дом Елисеева (подъезд от Биржи), и на самый верх - в ? 8. Там позвонить и на вопрос 'кто там' передать карточку с надписью по делу Н. К. Рериха.

Неужели до весны не увижусь с Тобою? Ой, как скучно, безбожно скучно.
Поцелуй Ек. Вас. и ради Бога, пиши. Всё-таки ты помнишь о Майчике, и фельетон, и карточки послала.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/213, 4 л.
________________________________


[Конец ноября/декабрь 1900 г., Париж].
ПИСЬМО Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Дорогая моя Ладушка.
Дело вот в чём: не знаешь ли Ты какой-нибудь барышни образованной, хорошего общества, любящей музыку, - и желающей ознакомиться с Парижем. Люся Лосская непременно хочет, чтобы у них до Мая месяца была такая особа, которой они предоставляют комнату, стол, прислугу и полную свободу, а за это просят сопровождать Люсю к профессорше пения, куда ей одной неудобно ездить, а матери каждый день это тяжело. У них теперь живёт одна итальянка, но хотя она и маркиза, но завела какую-то любовную переписку и назначает свидания, и тем её присутствие неудобно.
Сегодня они спрашивали меня, не знаю ли хоть я кого-нибудь, но я никого указать не мог, а между тем уверен, что такое предложение улыбнулось бы многим. Только бы была не нытик и не синий чулок. Если у Тебя есть кто-либо на примете, то черкни. (Дорогу и обратно, конечно, дают.)

Вчера Люся усыпила меня и велела видеть Тебя - я видел Тебя в спальне (было уже поздно), сидящей на постели с расстёгнутым лифом. Сегодня мы условились с Лосскими, что я буду называться их дальним родственником, а то, по воззрениям французов, мне неудобно выходить с Люсей. Часто, очень часто говорю с ней о Тебе, и она всё говорит мне: да вам нужно жениться, и нужно, чтобы вы подчинились жене.

По-прежнему работаю, скучаю и получаю письма, полные всяких попрёков незаслуженных и гадостей. Миленькая, исполни просьбу мою о Куинджи. И, наконец, пиши же.

Мой сердечный привет Ек. Вас. Прилагаю и образчик гадкого письма - одно писанье. Любопытно, откуда подобная грязь идёт?
Прочитав приложение, Тебе станет ясно, насколько наш долг всем будущим разбить всех клеветников.

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/214, 2 л.
_______________________________



[Ноябрь/декабрь, 1900 г. Париж].
ПИСЬМО Н.К. Рерих к Шапошниковой Е.И.

Маленькая моя и хорошенькая Ладушка. Когда же будет письмо-то Твоё - длинное и хорошее?

Я очень мучаюсь, что послал Тебе глупое письмо моего приятеля (теперь бывшего), ну да надеюсь, Ты не обратила на него никакого внимания. Не надо ли Тебе чего-либо из Парижа, на праздниках будет оказия послать. Такой же вопрос посылаю я и Екатерине Васильевне.
Методичность моей сестры меня изумляет. Как написала, что будут высылать деньги с 1-го Января, так и замолчала, приписав: а до того времени делай, как знаешь. Вот мило - значит, им все равно, как я достану деньги, лишь бы они не знали. Хорошо, что тут я получил около 400 р. за Московские иллюстрации - это избавило меня от необходимости ещё раз просить у них.

Курьёз выходит у меня с Лосскими. Так как здесь не принято очень часто без повода показываться барышне с посторонним мужчиною, то они придумали называть меня родственником. Но тут-то и вышло разногласие, - мы не сговорились толком и получилось, что одновременно я и двоюродный брат, и троюродный брат, и племянник, а здешний настоятель думал, что я жених, и прошлое Воскресенье вздумал даже поздравлять, когда Евг[ения] Конст[антиновна] сказала - 'это всё равно, что сын мой; вот мои дети, мальчик и девочка и ещё мальчика Бог дал'.
Теперь я всё пристаю к Люсе, чтобы она поскорее обзаводилась женихом (чего очень и Евг. Конст. желает), надо бы выдать её за Щукина (только ей фамилия не нравится). Без Лосских мне было бы очень худо; не с кем было бы говорить о Тебе. Они же берутся (т.е. сами назвались) помочь мне в одном художественном предприятии, через председателя здешней ассоциации прессы. Как бы мне хотелось рассказать Тебе то, что я думаю, но... удержусь пока.

Люся всё пристает, чтобы я давал ей все свои письма на предварительное прочтение, чтобы она могла уничтожать все неприятные, ибо она находит, что они слишком на меня действуют.
Целую крепко.
Ради Создателя, пиши.

Из новых сюжетов сообщу Тебе следующие:
1. 'Облачные девы' - облачные нимфы славянских поверий в диком хороводе несутся облачными формами по грозовому небу.
2. 'Ярило' - перед восходом над лесом брызнул высокий столб света и в нём неясными очертаниями славяне видят Ярило.
3. 'Скифы' в засаде в степи, наготове ждут врага; лошади лежат.
4. Татары пируют на телах русских при Калке (одно место из Игоря - половецк. мотивы).

Ещё перерабатываю идолов и добился большой яркости. Я Тебе писал про похвалы Кормона - Тебе нисколько это не было приятно? Ты мне ничем не откликнулась. Опять перечитал жёсткое письмо Твоё, и мне стало жалко, зачем я испортил Твоё радостное настроение - до боли стало жалко - вот они большие расстояния! Нельзя ли Тебе отсюда сделать некоторые гипнотические внушения?

Отдел рукописей ГТГ, ф. 44/205, 3 л.
_______________________________


ДЕКАБРЬ

[Декабрь 1900 г. Париж]
Письмо Н.К. Рериха к Шапошниковой Е.И.

Суббота
Миленькая и хорошенькая и славная моя Ладушка,
разве могу я Тебе писать неласковые письма, после Твоего этого; да по несчастью в письме не напишешь, как я люблю Тебя - люблю хорошо, словом, люблю так, что не стыдно сознаться. Как мне хочется приласкать Тебя, как хочется мне иметь Тебя близко-близко, и дышать Тобою и гладить Тебя. Какая Ты хорошая! Я уверен, что когда-нибудь мы будем счастливы. Но до этого следует быть настоящими сильными людьми и уметь переносить, уметь 'бороться'. Куинджи отнюдь не говори, что приехала от меня, тогда всё потеряется, даже скажи, что от меня по секрету. Тем-то и дорог будет этот визит, что Ты приедешь необычно, желая из меня сделать большого художни-ка, замечая у меня способности к этому и чувствуя какое-то несправедливое ко мне в обществе настроение. Лучше всего застать его дома утром или перед обедом, но ещё лучше послать записочку, чтобы он назначил время, когда его можно за-стать. В записке можно означить: 'Желая поговорить с Вами о Рерихе, прошу назначить время, когда это удобнее сделать'.

Если бы Тебе и Ек. Вас. можно бы приехать в Париж весною. Хоть бы лето вместе провели. Надо учиться ждать, дорогая Ладушка; это трудно Тебе, а мне ещё труднее, ибо приходится более Тебя бороться с натурой, но пока я всё тот же Твой Майчик во всех отношениях.

Но теперь выясняется следующее: на 2000, которые даёт мне мама, - в Париже даже одному существовать невозможно, и несмотря на получку за работу 400 рублей - у меня всё же есть недоплаты в магазинах. Чтобы жить вдвоём очень скромно, надо иметь не менее 6000, иначе предстоят лишения, причинять которые я не имею нравственного права. Если бы я предполагал, что всю жизнь мне пришлось бы существовать на 2000, то лучше не жить, и я, конечно, уверен, что обстоятельства переменятся, и искусство тоже будет давать мне сколько-нибудь. Пока же что, очень бы хорошо Тебе с Ек. Вас. приехать весною в Париж, напр. к 15 Мая, а затем мы провели бы вместе лето где-либо на водах.

Возможен ли такой план? - напиши скорее. Я знаю, трудно владеть собою, но надо учиться этому и надо Тебе беречь себя, ибо всё теперешнее - переходное, надо смотреть лишь в будущее и видеть его именно таким, каким хочется; если же мы не будем хотеть видеть будущее каким нам хочется, то и на самом деле оно не будет таким. Мне почему-то уже представляется, что Ты приедешь в Париж, а не то и раньше приезжайте. Можете сказать, что доктор посылает, и даже не говорите, что в Париж.
Просто и нарадоваться не могу на мою Ладушку, даже и чувствуется мне словно бы и лучше, а то всё какое-то скверное настроение. Ты не ошиблась - телеграмме Твоей пришлось пролежать, - меня целый день не было дома.

Миленькая, - пиши почаще; для меня это большой праздник. И я буду часто писать.

Отдел рукописей ГТГ, 44/171, 2 л.
_____________________________