Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ЭНЦИКЛОПЕДИЯ Н.К. РЕРИХА

В. ВЫСТАВКИ
*************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

ВЫСТАВКИ.

Очерк Русского художества в 1896 г. (14/26 января 1897 г.)
Парижские салоны (Апрель, 1901 г.)
На пороге нового течения (1901 г. Венеция)
Столкновения (1939 г.)
Хорошее дело (Декабрь, 1901 г.)
Этнографическая выставка (1910 г.)
(Эпизод в 1920 г. в Лондоне)
Друзьям - художникам (1939 г.)
Подробности (1939 г.) [О выставке русских художников в 1906 г. в Сен-Луи)]
Радость (1939 г.)
Сборы (1940 г.)
Выставки (1941 г.)
"Новая земля" (1941 г.)
Знаменосцы (1944 г.)
***************************************************************************************************

ВЫСТАВКИ.

14/26 января 1897 г.
ОЧЕРК РУССКОГО ХУДОЖЕСТВА В 1896 ГОДУ

Развитие и увеличение числа художественных выставок обыкновенно прямо пропорционально развитию интереса к искусству и, чуть было не сказал, вкуса. Не знаю, повышается ли и развивается ли у нас художественное чутьё, любовь к искусству, а может быть по каким-нибудь другим, более прозаичным мотивам, но художественные выставки с каждым годом растут и множатся. Это дело хорошее и давно желанное, остаётся только сказать: дай им, Боже, неустанно расти большими да умными, и тем приятнее, даже обязательнее в конце года подводить итоги, следить за отношением качества к количеству, за образом мысли художников, кем пополняется их дружина, нет ли новых стремлений.

Ответы на эти вопросы дадут вещественные знаки деятельности художников: картины, эскизы и этюды, которых петербуржцам за год пришлось пересмотреть от 3 до 4 тысяч. Много это или мало?
'Само собой, мало!' - восклицаете вы, представляя себе Россию и Петербург, и сопоставляя хотя бы с нашими друзьями французами.

'Много, ой, ой, много!' - вероятно сокрушается кто-нибудь, вспоминая о потраченном времени и, пожалуй, расходах на это непроизводительное удовольствие; ведь шутка ли сказать, двенадцать выставок - извольте-ка их осмотреть! Чтобы облегчить эту жертву и в то же время искусство поощрить, приходится делать выбор между выставками, так что едва ли будет крупной ошибкой, если на Петербург положить примерно пять тысяч обывателей, посетивших все выставки. Я говорю о Петербурге и петербуржцах не потому, что на нём русское искусство всецело клином сошлось, а ввиду существующего в художественном кругу мнения, что для триумфа русскому художнику нужны симпатии и любовь только Петербурга; допустим, что это так.

Попробуем в крупнейших чертах восстановить в памяти выставки прошлого года и на случай отыщем каталоги. В них наверное найдутся подчёркнутые имена, забытые крестики, минусы, заметки: 'сочно', 'худо', 'много настроения'... А поймай вас тогда на этом слове: 'Что такое "настроение"'?
'Это, это вообще... только чувствовать можно', - так и не скажете, что оно такое. Тем не менее некоторые думают, что с настроением называются картины, где вообще нечто тёмное; другие догадываются, что для настроения необходим вечер, - только он один сообщает настроение; третьи, в сердцах, почему не замечают его, утверждают за достоверное: настроения, мол, никакого нет, его выдумали декаденты в оправдание своей мазни.

Обращаясь к акварельной выставке в Академии Художеств первым делом надо помянуть прекрасные акварели покойных профессоров Кившенко и Гоголинского. Альб. Бенуа щегольнул прекрасной техникой. Хренов и Муравьёв дали обыкновенные свои охотничьи сцены. Г-жа Бем идёт по известной дороге, и при её таланте не мешало бы попробовать свернуть немножко в сторону - ведь не заблудилась бы. В. Маковский выставил несколько хороших акварелей. Карамзин, Бобров, Лагорио, Александровский - всё чересчур известно. У Гефтлера очень талантливые этюды, широко и вкусно. Попытался было Соломко дать акварельную картину (Caius Caesar Caligula), но вышло как-то 'худо', а в своих иллюстрациях к 'Руслану и Людмиле' он до того не проникся духом сказки, что без каталога нельзя было допустить какого-либо отношения этих банальных композиций к 'Руслану и Людмиле'. Из небольшой серии хороших иностранных акварелей вспоминается 'Уборка сена' Жюльена Дюпре. Во всяком случае, на акварельной выставке глазу было на чём отдохнуть.

На сменившей акварельную обычной академической выставке самой большой по размерам и сюжету была картина Симова 'Святой Филипп', как слышно, удостоенная на берлинской выставке этим летом второй медали. Странный казус произошёл с г-ном Симовым; отнюдь не допускаю предположения, чтобы тут было замешано что-либо кроме простой случайности, но его 'Святой Филипп' слишком напоминает суриковскую боярыню Морозову. И потом, у Святого Филиппа лицо было какое хотите, но не 'светлое', как объясняет автор, цитируя Карамзина: 'Филипп с лицом светлым, с любовью благословлял народ'.

Другой московский художник, г-н Рерберг, дал солидную размерами картину 'Илья Муромец и нахвальщик', какой именно психологический момент имел художник в виду, осталось совсем неясным, стало очевидным только, что художнику чужд дух и стиль наших былин и что не всякий старик, одетый в кольчугу, шишак и посаженный на битюга, может олицетворять наиболее ясно очерченный былинами тип Ильи Муромца. Работая в этом направлении, можно искать или психологического момента, или же общего настроения - ни того, ни другого не было в картине г-на Рерберга.

Московские художники по неизвестной причине не хотели смешиваться с остальными и развесили об этом соответствующие надписи (московские художники); но, не обусловленное каким-либо определённым основанием, это обособление вряд ли могло доказать что-либо. Вернувшийся из-за границы стипендиат старой Академии Порфиров выставил огромную картину 'Сердце сокрушено', размеры которой совсем не соответствовали содержанию. Заграничное декадентство наложило печать на его живопись: жёлтое небо, красочные, неуравновешенные облака и однообразное письмо мастихином, подходящее далеко не ко всякому месту. Портрет государя императора работы Репина понравился мне более по plein air"y, пейзажной задаче. Антокольский почему-то повторил давно знакомых 'Нестора летописца' и 'Иисуса Христа'. Стыдно должно быть г-ну Бакаловичу - ещё несколько подобных упражнений, и художник навсегда в нём погибнет. Надо вспомнить о хороших пейзажах Крыжицкого и Орлова, о выразительной скульптуре Залемана и об успехах офортов В. Матэ. Можно было также ознакомиться с большой посмертной выставкой симпатичного А.Д. Кившенко, со случайно собранными работами Матейко и с интересными произведениями почти незнакомого нам финляндского художника Эдельфельдта, обыкновенно экспонирующего в салонах.

Положение академической выставки ещё не выяснено, с введением нового устава (1894). С водворением в Академии передвижников на первый взгляд казалось бы странным существование академической выставки наряду с реакционной к ней передвижной. Они должны были бы слиться, но до сих пор они обе существуют по-прежнему, причём характер академической ещё не определился, что-то бродит, и, судя по разным хорошим начинаниям, надо надеяться, скоро оформится, но когда и как?

В виду грядущего 25-го юбилея передвижная выставка имеет особый интерес. Уже в продолжение нескольких последних лет замечалось как-то колебание в этих выставках. Словно связующие основы пошатнулись, прежняя определённая физиономия начала утрачиваться, не обещая ничего нового, хорошего. Люди, любящие принципы передвижных выставок, с трепетом ожидали кризиса, и вот прошлогодняя выставка доказала, что стяг передвижников по-прежнему незыблем, что пульс бьётся, крови достаточно; чувствовалось что-то задорное, радостное. Как жизненны и проникнуты чувством портреты Серова и пейзажи Левитана. Правда, говорили, что у Серова волосы как войлок, а у Левитана - мазня. Да что ж с выписанных волос, если не будет души? Что из приличных пейзажей, стоя перед коими не чувствуешь того радостного чувства весны, порыва к природе, который даёт 'Последний снег' Левитана.

Прелестна по задушевности небольшая картина Архипова 'Обратный'. Касаткин даёт чёрно написанную, но прочувствованную картину 'Углекопы. Смена'. Талантливы картины Светославского и Коровина. Жизненная картина Пастернака 'Перед экзаменами' - студенты. Прекрасны, немного объективны этюды Дубовского. Нестеров взял оригинальный мотив и своеобразно разработал его: два монаха, 'Под благовест', направляются в церковь.

При передаче света отличалась работа г-на Шильдера 'Храм огнепоклон-ников', написанная по заказу Нобеля для Нижнего, где она почему-то значительно проигрывала. Хочется не забыть об этюдах Сурикова к 'Покорению Сибири Ермаком' и 'Кавказ' Васнецова. Киселёв, Шишкин и много других имён приходят на память, и умолчать о них кажется несправедливо. Это свидетельствует об общем высоком уровне выставки, вполне компенсировавшем отсутствие отдельных, особо выдающихся произведений - значит, товарищество не коснеет и по-прежнему бодро идёт, как говаривал покойный И.Н. Крамской: 'Вперёд, вперёд без оглядки'.

Не могу решить, такова ли уж атмосфера в Академии или по чему другому, но как-то не хватало воздуха, душно было ходить по IV выставке Общества санкт-петербургских художников. Какое-то щемящее чувство, как при виде спокойно ждущего смерти человека, охватывало на этой выставке: всё апатично, вяло. Можете себе представить моё положение: напрягаю память, чтобы вспомнить наиболее выдающиеся произведения, и тщетно. Между тем возьмёшь каталог и видишь массу знакомых имён, при усилии же вспоминаешь много хороших, вполне приличных вещей: Кондратенко, Галкин, Писемский, Сергеев, Мещерский, Лагорио, Вельц, Маймон, Казанцев... ого, как много! Нет, Бог с ним, с этим обществом, сердце у него как-то плохо работает, а нервы уж очень крепки.

Упоминание о выставке первого дамского художественного кружка, несмотря на многие её достоинства и участие известных художников, всё же, пожалуй, странно будет наряду с передвижной и академической выставками.

Почти в то же время открылась выставка, по каталогу значащаяся как 'III выставка картин. 1896. Невский пр., ? 27-18', а в обиходе известная под названием сперва выставки 'отверженных', потом 'независимых'. Начало этой выставки было положено два года тому назад группой художников, обиженных академическим жюри, так что объединяющим основанием являлась чисто внешняя сторона: общая обида на Академию и желание всё-таки во что бы то ни стало познакомить публику со своими произведениями. Понятно, что при таком положении дел не может быть и речи об общем направлении выставки. Единственно крупной величиной здесь является г-н Циоглинский; что про него ни говорят, а с ним приходится считаться, - его из ряда не выкинешь.

Не решаюсь судить о выставке картин и этюдов В.В. Верещагина. Я слишком уважаю этого одного из крупнейших художников. Вероятно, задача в данном случае была не по нему, и среди много хорошего немало было недостойного его.

Новый устав Академии Художеств, которому Совет её, к его чести, старается сообщить жизнь, по возможности удерживаясь от буквы, переродил и ученические выставки, открывающиеся на годичном акте 4-го Ноября. После ученических выставок старой Академии, с их заученными композициями (не эскизами, не сочинениями, а именно композициями, от "comprono" складываю, составляю), Андреями и Алексеями натурщиками, выставка работ учеников мастерских в 1895 году поразила своей новизной, а в прошлом 1896 году вполне подтвердила, что не новая метла чисто метёт, а что в Академии начинается хорошая жизнь, при известном объединении могущая определить русскую школу. Потому-то и можно смело говорить об этой выставке рядом с выставками 'больших' художников.
Меньшая братия в некоторых отношениях превзошла старшую, большую - не часто приходится видеть столь жизнерадостные произведения натуры, шестеро живописцев получили звание, двое, кроме того, посылаются Академией за границу.

Основанием выставки служат две мастерские Репина и Куинджи. Самой обширной по количеству учеников должна считаться мастерская профессора И.Е. Репина - из его учеников посылается за границу г-н Щербиновский, человек талантливый, со вкусом; от него можно ждать приятных для глаз произведений. Другой ученик этого профессора, г. Браз, получил звание за превосходные портреты. Остальные работы учеников этой мастерской состоят почти исключительно из этюдов и подчас такой антихудожественной натуры, что вряд ли целесообразно её выставлять. - (Мало ли что для себя сработает художник?)

Другой большой по числу работ, и к тому же более осмысленной, является пейзажная мастерская профессора А.И. Куинджи. Впрочем, её нельзя назвать специально пейзажной, так как наряду с многочисленными пейзажами встречаются задачи современного и исторического жанра. Так, ученик этой мастерской г-н Кондауров получил звание и послан за границу за огромную историческую картину 'После тризны, у могилы скифского вождя', исполненную чувства и настроения. Г-жа Педашенко получила звание за поэтичную картину 'Первый жаворонок', кроме того, за пейзажи выдано ещё два звания. Борисов привёз большую коллекцию этюдов Крайнего Севера, сделавшую бы честь любому крупному художнику. Очень хорошо поставлена скульптурная мастерская профессором Беклемишевым. При беглом обзоре нельзя остановиться на мастерских Кузнецова и Маковского, по их незначительности. В общем, обилие работ и высокое совершенство технической стороны оттеняло слабое выражение стороны внутренней.
Очень интересно знать: о чём думают молодые художники, наши будущие носители искусства? Не могут же люди, живущие третий десяток лет на свете, иметь в виду одну форму.

Может быть, я не понимаю задач архитектуры, но, рассматривая бесконечный ряд работ, кроме превосходной, детальной техники, иной раз до некоторой степени выдержанного стиля, ничто не останавливало; не заметно было чего-нибудь смелого, увлекательного. Должно ли быть различие между Институтом Гражданских Инженеров и архитектурным отделом Академии Художеств?

'Он выставлял в салонах... Он бывал в салонах'... При таком отзыве невольно проникаешься уважением к такому человеку. Салоны для русаков, не умудрённых Господом побывать там, являются чем-то мифическим, так как по каталогам, несмотря на хорошее издание, нельзя судить об оригиналах. Велика была моя радость при известии, что салоны воочию можно будет видеть у нас дома. Но на этот раз ликование было преждевременно: состав французской выставки оказался случайным и дал возможность судить лишь об одной стороне, а именно - о французской школе, и в этом отношении нам надо брать пример с наших друзей.
Скульптура французов безупречна. Дерзкая, неосуществимая мысль приходит иногда в голову: что, если бы нашему правительству познакомить нас с французскими салонами во всём их составе, не выбирая картин; какое бы огромное значение мог иметь этот сюрприз для русского искусства!

Не обошлась выставка и без декадентских и импрессионистических произведений, равно как и голландская, на которой можно было убедиться, насколько свято поддерживаются голландскими художниками старинные традиции. Хороши офорты у голландцев - свободные и сочные.

Японская выставка, имеющая специальное значение, смотрелась с интересом, причём нельзя не признать большого вкуса японцев, этих природных символистов, сказывающегося в самих работах и фотографиях.

Малое число попыток исторической живописи на выставках за последнее время дало повод к основанию Московского Общества Художников исторической живописи, по почину г-на Карелина. Помнится, между людьми, из-за деревьев леса не видящими, были разговоры, что под председательством г-на Карелина вряд ли образуется что-либо полезное для искусства, но мысль поддержать падающую у нас историческую живопись симпатична и заслуживает полного одобрения. Жаль, что до сих пор эти выставки, по уставу передвижные, не могут добраться до Петербурга. Устав этого общества сам по себе не оставляет желать лучшего; но устав ведь только мех, способный вместить какое угодно вино; кажется, приложение к его делу нашими историческими художниками не соответствует его целям. Господа Карелин, Матвеев, Зейденберг, Яковлев, Тюменев, Перминов и другие не прибавят ничего к русской исторической живописи; задачи её им совсем чужды. Первое место на выставке принадлежало г-ну Семирадскому, его 'Греческой семейной сцене'. Уже знакома петербуржцам картина Ционглинского 'Мария Потоцкая'. 'Клеопатра' г-на Порфирова - прекрасный этюд женского тела, только почему это Клеопатра? Рябушинские 'Московская улица до Петра Великого в праздничный день' и 'Сидение царя Михаила Фёдоровича в его государевой комнате', бывшая на предшествовавшей выставке, - вещи сильные, производящие впечатление, между тем 'Тип купеческой семьи XVII века' почти переходит известную границу художественного чутья.

Там же была посмертная выставка, к сожалению, пережившего себя, богато одарённого таланта М.О. Микешина, но de mortius... и интересные мозаики первой частной русской мозаичной мастерской архитектора А.А. Фролова. Все мозаики исполнены так называемым венецианским способом 'наизнанку', в отличие от, может быть, более художественного, но дорогого римского способа 'прямого набора', практикующего в мозаичном отделении Академии Художеств. Задача исторической выставки, повторяю, симпатична, равно как и предполагавшиеся исторические выставки для народа, разговоры о которых замолкли, надо надеяться, лишь на время.

Из областных выставок надо иметь в виду московские: периодическую и ученическую, хотя специальное обозрение будет излишне, так как большая часть имён и работ известны по выставкам Петербурга. Нестеров, Левитан, Сергеевич, Досекин, Выезжев - по передвижным выставкам. Щербиновский - по академической 1895-го года, Штемберг - по выставке Общества Петербургских Художников, Малявин - по акаде┐мической ученической 1895-го года. По основным элементам характер периодических выставок близко напоминает передвижную.

На Московской ученической немало хороших работ. Также были или будут известны столицам лучшие вещи одесской (Общество Южнорусских Художников) и киевской (Общество Киевских Художников и Общество Художников-Любителей) выставок. Талантливы и широки по размаху и фантазии, как говорят, были на выставке Киевского Общества эскизы Катарбинского, известного по работе в Киевском соборе.

Этим собором было сказано уже не всероссийское, а всемирное слово искусству. Имена художников, не пожалевших, несмотря на не всегда благоприятные обстоятельства, труда и энергии для колоссального дела, не забудутся, даже если бы не были вырезаны на доске в соборе. Хотя собор отнюдь не проиграл бы, если бы Сведомский имел в виду общую задачу стиля.

Уже давно знакомый по фотографиям и эскизам, что в Третьяковской Галерее, вошёл я в собор с твёрдым намерением спокойно, по-английски, осмотреть все уголки, но едва успел переступить порог, как должен был забыть о своём решении: грандиозный образ Богоматери, шествие в рай, Пророки, иконостас, Страшный суд, Крещение Руси, стильные фрески, сплошь покрывающие стены, убили всякую систему в образе. Честь и слава Васнецову Виктору Михайловичу, Нестерову, Сведомскому и Катарбинскому!

Много ожесточённых споров возбудил в прошлом году художник Врубель своими панно для Нижегородской выставки 'Микула Селянинович' и 'Принцесса Грёза'. Действительно, они были не разработаны, слишком дерзки по исполнению, с трудом понятны, но, во всяком случае, говорили о большом таланте г-на Врубеля. Одно ему надо помнить, что на таком способе исполнения останавливаться нельзя, что субъективность, хотя непременное качество художника-творца, но доведённая до непонятности (для большинства), должна быть поставлена ему только в упрёк.

В сущности 1896-й год должен бы быть памятным для русского искусства - Нижегородская Промышленная и Художественная (заметьте: и художественная, - значит, искусство занимало большое место, составляло как бы половину её) Выставка должна была обозреть русское искусство, уяснить задачи его, дать тон дальнейшему росту его. На деле же вместо обзора вышла какая-то неожиданная ревизия русскому искусству, все петербургские выставки, пополненные немногими известными произведениями, ничтоже сумняшеся, перекочевали в Нижний.
Передвижники, при высоком уровне прошлогодней выставки, имели на это основание. Не могут оправдаться этим же Общество Петербургских Художников, Академия и акварелисты. Если вещь остаётся у художника, то это ещё не повод помещать её на Всероссийской выставке, имеющей всемирное значение. Единственной новостью является отдел финляндских художников. Ярким примером скверных последствий увлечения символизмом могут служить картины г-на Акселя Галлена 'Conceptio artis' и 'Ргоbleme' (ничего кроме смеха не возбуждающая), а между тем г-н Галлен человек талантливый, как это можно видеть по выставленным тут же сильным 'Айно' и 'Сампо' (из 'Калевалы'). Вещи Эдельфельта были и на академической выставке. В картинах финляндцев чувствуется что-то напоминающее французов - впрочем, это понятно, так как многие финляндские художники получают художественное образование в Париже. В отдельном павильоне была выставлена большая картина профессора К. Маковского 'Минин'.

Просмотрев таким образом ряды художественных произведений прошлого года, можно бы предположить, что течение русского искусства довольно спокойно и в некоторых струях невозмутимо, если бы не одно начинание, на которое надо крепко надеяться, ждать от него живого слова. Я имею в виду открывающуюся в помещении Общества Поощрения Художеств выставку попыток свободного творчества по инициативе И.Е. Репина. Мысль смелая и новая. Подобная выставка может (не знаю, как выйдет на деле) дополнить наше понятие 'картины', послужить возражением на упрёки в недостатке содержания, упадке творчества, сочинения, за последние годы тяготеющие над русским искусством и возрастающие вместе с развитием творчества этюдного, также свидетельствующего о таланте художника, имеющем огромное значение, хотя всё же несравнимого с творчеством сочинения.

Надо только радоваться быстрому совершенству технической стороны, без которой всякая картина представляет одни благие начинания и немыслима сама художественная работа, но нормальный рост одной половины организма как бы подчёркивает болезненно ослабленную деятельность другой.

Это ещё полгоря, дело в том, что и серьёзные технические задачи, где бы художник действительно добивался чего-нибудь, горел, желая сказать своё, сравнительно редки. На четыре тысячи художественных произведений петербургских выставок не слишком ли велик процент посредственных, приличных, имеющих в виду одну только продажу, которым не шутя начинаешь предпочитать какой угодно бред символистов и декадентов.

Относительно очень значительного числа художников напрашиваются два предположения: или они имеют в виду одно ремесло, или боятся дать свои мысли на общий суд, словно в ожидании пинка сверху, не смеют заглянуть через соседние головы, поискать новой дороги; точно опасаются, не растаяли бы их крылья от взглядов, совершенно забывая, что как бы их взгляды и мысли ни были новы и оригинальны, если они не будут противоречивы логике и этике, то всегда найдутся люди, способные понять их речь; иначе же своею боязливостью они создают искусству несовместимые с ним рамки.

Не хотят художники подумать, что общество - высший суд, что не сегодня, так завтра хотя часть его, может быть, в начале даже бессознательно, отзовётся и воздаст должное твёрдому, искреннему слову, будет благодарна художнику, попросит его стать между ней и природой, быть её толкователем, научить смотреть на неё его глазами.

'Чего же это ещё от нас хотят? Что же нам прикажете писать?' - спросят художники.
'Я уже знаю, - каждому своё'.

...Слух же душевный сильней напрягай
и душевное зренье.
И как над пламенем грамоты тайной
бесцветные строки
Вдруг выступают, так выступят вдруг
пред тобою картины.

- обращается к художнику граф Алексей Толстой.

Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков,
Много чудесных в нём есть сочетаний и слова и света".

- У, какое старое и всем неизвестное начал говорить!
- Старое-то, государи мои, старое, но...

'Мировые отголоски'. 1897. 14/26 января. ? 13. С 2-3

****************************************************************************

ПАРИЖСКИЕ САЛОНЫ 1901 г.

Оба Салона ныне помещаются в одном здании большого дворца искусств, оставленном после Всемирной выставки, но открылись Салоны в разное время. Салон Champ de Mars (национального общества) раньше открылся. Нерв, вызвавший к жизни этот враждебный академичности Салон, бьётся по-прежнему, по-прежнему идёт в Champ de Mars всё молодое, несмотря даже и на трудность доступа в довольно замкнутый круг этого Салона.

За границей художники много работают; за год успевают выставить несколько вещей и участвовать на двух, трёх выставках.
Бенар успевает поставить в Салоне кроме целого ряда пастелей, бывших на выставке пастелистов в галерее Ж. Пети, 8 больших картонов декоративных панно для церкви в Бёрне и две интересных живописных вещи ('Feerie intime' и женский портрет). У нас этого замечательного живописца мало знают и ценят. Хотя это не мудрено, ибо в Петербурге (на выставках журнала 'Мир искусства' вещей Бенара было выставлено немного, а заграничная поездка для нас, русских, всё ещё продолжает оказываться каким-то событием. Между тем, если взять сумму произведений Бенара, то вырастет сильная художественная фигура живописца, владеющего рисунком и притом знающего, куда и как применять свою технику. В церковных картонах Бенар мало характерен (не знаю, каковы они будут в красках), но его живопись хороша. 'Feerie intime' - нагая женщина, утопающая в складках облитого блёстками платья, накинутого на глубокое кресло; характерное подкрашенное лицо, мягкое тело, контрастируемое металлическими блёстками, тёмный фон - очень типичны, это чисто парижское произведение. Хорош и женский портрет с каким-то, точно светящимся, лицом на перламутровых переливах платья.
Из этой же сильной группы сейчас же выдвигаются: Л. Симон, Коттэ, Г. Ла-туш, Доше, Менар. Все они успели участвовать на нескольких выставках в галереях Ж. Пети и дать и в Салон многочисленные картины.

Л. Симон - здоровый, жизненный художник; на удивление просто и уверенно подходит он вплотную к натуре; пишет её искренно, широко. Его портрет (старик со старухой) заставляет забыть о каком бы то ни было соображении техническом (чего не забудешь, смотря на Бенара). Симон не хочет сверкать техникой; та же широкая правда видна и на 'Процессии' (толпы бретонцев с патерами посредине), и в мёртвой натуре, и в уличной сценке французских комедиантов.

Хорош мужской портрет работы Менара; он хорош по спокойному тону, по вдумчивому взгляду, как портрет его же работы в Люксембурге, но, глядя на пейзажи, любители таланта Менара начинают беспокоиться; в пейзажах этих изображается всё одна и та же задача - задача вечернего золотистого эффекта, правда, доведённого до совершенства, до силы необычайной, но слишком однообразного. Один старый летами, но молодой духом французский художник-искатель сказал про Менара: 'Жаль, что он слишком рано понравился публике'...

Гастон Латуш выставил 5 масляных вещей и 27 больших акварелей, замечательных по колориту и по характерной для этого художника манере. По концепции тонов, с масляными картинами Латуша (внутренности церкви, фонтаны в радостных, ярких красках) можно не всегда соглашаться, но остальные его вещи по гармонии, по разнообразию изображённого
('Гамлет', 'Пюви де Шаванн', 'Распятие', 'Роден', 'Венеция',
'Видение', 'Флирт' и др.) заслуженно привлекают самое серьёзное внимание.

У Доше 5 пейзажей, сероватых, тяжеловатых, но полных удивительной задушевности. Его уходящие холмы, серые cumulus"ы не расстраивают впечатления ни манерою, ни следами работы - просто и донельзя замкнуто в себе.

Здоровый бретонец Коттэ в этом году представлен несколько слабее. Его 'Огни на Иванову ночь', несмотря на славные, мистические лица старух, неподвижно застывших вокруг костра, и серьёзные фигурки подростков-бретонок, всё же как-то слишком заделаны и тяжелы. Интересны его 4 маленьких пейзажа. Зеленоватое море, лодки, дальние берега - так характерны для Коттэ и находят себе много подражателей. Совершенно в этом же духе работают: Роже, Ришон-Брюне, Гу-Жераль. Роже является одним из самых свежих молодых элементов теперешнего Салона. Его большая картина (голландцы едут в лодке на праздник) полна вечернего света, блеснувшего на дальних домах, полна характерности этой особенной страны, Голландии; и свет, и фигуры писаны правдивым приёмом, хорошо подходящим под большие размеры полотна. Роже выставил ещё несколько маленьких вещей и пастелей - лодочки, головы голландцев и голландок типичны.

Если коснуться молодых элементов Салона, то надо остановиться на совсем молодом (как говорят) испанце Англада. Его картины - хорошее приобретение для Салона. Им выставлены два испанских мотива - 'Гитаны' и 'Испанский танец' - и два мотива парижских, тоже танцы и сад театра. Несмотря на общую индивидуальную манеру, художник сумел подчеркнуть характер Испании и Франции. В испанских сценах нагромоздились чёрные, красные и светлые пятна, резкие лица, сильная в своей незаконченности манера; парижские картины тонут в желтоватых световых переливах, гармония развевающихся белых платьев, туманные намёки фона - как это типично! Все 4 картинки малого размера, но мимо них не пройдёшь.

На выставке участвуют ещё два хороших испанца: Зулоага и Итуррино - первый много сильнее.

Зулоага тоже молодой художник. Его работу можно отличить от множества всяких картин. Вас поразят сильные фигуры, занимающие чуть не всю картину, солидные тёмные тона, странный, приписанный сзади, пейзаж. У Зулоаги - всё Испания, всё испанцы. Смуглые лица, чёрные шляпы, мантильи, кружевные наколки, тореадоры, женщины - всё живёт, смотрит на зрителя или сурово, или гордо, или лукаво, и зритель начинает жить с этими испанцами и верить художнику, что всё это так и есть на самом деле, что тот перенёс его в его родную страну. И такой характерный художник не участвовал на Всемирной выставке, его испанцы не приняли; да ведь он был бы сущим украшением испанского отдела. Теперь в Салоне Зулоага выставил большую картину 'Прогулка после боя быков'. Фигуры в натуральную величину; толпа испанок и испанцев собралась и гуторит, тут и всадницы, тут и собаки. Размеры картины для Зулоаги, пожалуй, даже слишком велики: меньших размеров картина была бы компактнее и сильнее. Я видел его картины в Берлине, в Брюсселе и в Люксембургском музее - и везде Зулоага такой же сильный, такой же характерный художник, и самые тяжёлые тона ему всецело присущи в хорошем смысле.

Как и всегда имеют определённую физиономию Каррьер и Аман-Жан. В Салоне Каррьер поставил картину и 4 этюда. Картина - хороша; вечернее прощанье, опять как бы семейный портрет; каррьеровская дымка, каррьеровская женственность. Жаль, что эти вещи не соединены в одну выставку с его циклом картин и эскизов 'Материнство', выставленных теперь в помещении Бер[н]гейма. Эскизы там не всегда удачны, но дают полное изображение развития художественной мысли. На этих тонких оттенках материнских поцелуев и ласк, штудировке детского лица - на всём видно, как любил художник замысел, как передумал он все мелочи.
Аман-Жан ещё зимою выставил у Ж. Пети несколько пастелей, красивых, но непривычного для него резкого тона; некоторые из этих пастелей выставлены и в Салоне, но в картинах он снова даёт свою обычную спокойную гамму, и эти картины куда лучше. Женская фигура, сидящая на скамейке среди светлого, вечернего пейзажа, и женский портрет очень гармоничны.

Один из лучших портретов выставки - портрет певицы Актэ, работы Эдельфельта. Эдельфельту уже давно не удавалось написать такой славной вещи; и нервный взгляд артистки, и письмо меха и платья - удались очень. Но гораздо труднее по задаче портрет Цорна; женское лицо на светло-жёлтом фоне, светлое платье - такие отношения трудно выдержать. Жаль, что фон убивает лицо!

Даньян-Бувере выставил строгий женский портрет превосходного рисунка, полный выработанной линии. Из работ Гайдара, так прославившегося за последнее время в Париже, типичен своим чисто парижским пошибом женский портрет, остальные вещи незначительны, а рисунки слишком сложны. Из прочих портретов интересны работы: Бланш, Бертон, Лавери и Глэн.

Среди пейзажистов выделяются: Таулов, Сиданер, Клаус, Лебург, Дюхем, Мулле, Лагард, Меле, Вайдман и друг. У Таулова славная 'Ночь' и две снежных реки. И в том, и в другом случае он взялся за свои почти единственные мотивы, которые редко когда ему не удаются. Сиданер дал несколько пейзажей серых сумерок, полных чувства, и неприятно одно, зачем художник возводит излюбленную манеру письма в непреложную догму: утрированная манера всегда делает скучное впечатление.

Из жанров - в очень приятных тонах написаны небольшие картины: Лермитта, Мориссета, Трюше ('Уличное происшествие'), Гранер-Армеля, Прине ('Крейцерова Соната', по экспрессии малозначительная), Кониг. Совершенно отдельно от прочих жанристов стоит Вебер с его шуточными сатирическими картинами. Раздутая утка, которой поклоняется вся толпа; израненный великан, целующий руку принцессы Joliemunc (Крюгер и королева Вильгельмина), такие сюжеты, часто очень хорошо написанные, конечно, останавливают внимание.

Незадолго до открытия Салона скончался старый, почитаемый художник Казен. Говорят, что через несколько времени в помещении Салона будет собрана полная посмертная выставка его картин, но пока что - выставлено лишь 7 вещей. Самая большая из них принадлежит городу Парижу, написана на тему 'Воспоминание о празднике в Париже' при открытии Всемирной выставки; видно, что это картина заказная, мало любимая автором. Из выставленных самая лучшая - пейзаж с радугой, но и то среди работ Казена она вовсе не характерна, и тем необходимее настоящая посмертная выставка картин его. Казен оставил по себе солидную, хорошую память: его пейзажи везде пользуются заслуженным уважением; в них есть оригинальная грустная нота, находящая теперь много подражателей, и редко кому удаётся так же передать засиневшее и бурое тучами вечернее небо, одинокие фигуры, уснувшие домики, - картины полные покоя и тишины.
Не обошлось в Champ de Mars и без скучных больших картин; из них одна, г. Аббе, изображает 'Галлабада в замке дев', а другая, ещё более монотонная, 'Дидон и его сотрудники' г. Делансе. Поражает своею претенциозностью и нехудожественностыо картина Беро 'Христос у колонны'. Досужая публика отыскивает в ней типы теперешних общественных деятелей Франции, устраивает интервью с автором и прочее, - ничего общего с искусством не имеющее. Это очень ничтожная картина.

Из русских художников в Champ de Mars выставили: Казак (кн. Эристова) - хорошая пастелистка, Ф. Боткин (этюд тела) и Манасеина (портрет).
Почти так же богат, как и живописный отдел, отдел пастели, акварели, рисунков и гравюр. Среди пастелей интересны пейзажи: Буве, Фромут и Биесси. Джемс Тиссо выставил бесчисленную серию библейских иллюстраций. Можно изумляться серьёзному отношению художника к своему делу, его труду и энергии, но со стороны художественной произведения Тиссо в большинстве случаев сухи, не своеобразны и уступают его прежним работам. Конечно, появление такого художника должно было вначале привлечь общее внимание, но Тиссо не сможет поддержать этого интереса.

Почти такую же скуку вызывают и рисунки Ренуара, находящие многих сторонников. Рисунки изображают различные места и сценки прошлой Всемирной выставки и, надо сказать, что и фотография воспроизводит эти эпизоды почти так же.

Превосходны цветные офорты: М. Робса, Жаннио, Шагин; в них такой сильный правдивый рисунок и вкусные тона, разлитые широкими планами. Из хромолитографий особенно приятны, и по тонам, работы Ривьера и Журдена. В скульптуре самая центральная фигура - 'Виктор Гюго' Родена. Эта фигура - лишь часть общей группы, недостающая часть её изображает муз. Некоторых зрителей устрашает, что художник изобразил Гюго нагим, но, вдумавшись, наверно, вполне согласишься с мыслью Родена. Именно в этой сидящей у скалы фигуре, в этой полуопущенной многодумной голове, именно этим простым жестом вытянутой руки чище и легче всего можно было передать величавость, которой так много в этой статуе. Жаль, что движение не со всех пунктов передано равномерно; интересно, как-то официально будет приняла эта работа? Много силы в скульптуре Шармоа 'Демос'; поясная фигура сурового старика с обнажённым черепом и длинной бородой пытливо всматривается в даль. С большим чутьём и талантом сделаны скульптуры Аронсона ('Жажда' - человек пьёт из горного родника) и прекрасны работы Вальгрена.

Этот большой художник остановился на маленьких статуэтках и на полуприкладных ваяниях; в Петербурге не раз уже видели его замечательные вещи; у него изящная линия, много движения и оригинальности в применении простых человекообразных мотивов в предметах обихода.

Без конца хороших предметов в отделе художественно-промышленном. На этом отделе сошлись одинаково оба Салона и Champ dc Mars, и Champs Elysees. Какие там есть превосходные декоративные мотивы, какие мебели, кожи, керамика, чеканка, уж не говоря про ювелирные вещи. Вольферс, Лялик, Вальгрен, Рузо, Но, Пеш, Фридрих и мн. др. дают вещи отличительной красоты. На этих мотивах, так удачно почерпнутых из природы, на прекрасном пользовании формами растительными, животными, наконец, человеческими - везде видна работа и мысли, и рук художника. Как хорошо, что художники перестали свысока смотреть на прикладное искусство, дошли до убеждения, что производство художественного обихода, дающее в результате вековой стиль, невозможно отдавать в руки одним промышленникам. Но это одна сторона дела; есть и другая, которая тоже стоит на очереди: чтобы дело было живым, надо ввести его в жизнь, надо его популяризировать, а для этого нужны общедоступные цены. У всякого, естественно, разгораются глаза на прекрасные ткани, на изящную и простую мебель, но у всякого опускаются руки, услыхав непомерную цену. Будет время, и эти прекрасные произведения захватят не одни только верхние слои публики, но заразят и буржуа, и сколько вкусов они отполируют, скольким мыслям дадут более художественное течение; даже и подумать приятно.

На скульптурном отделе Champs Elysees уже чувствуется разница с Champ de Mars"oм. Скульптура вообще сильно развита во Франции, притом хорошо сделанная, прекрасно нарисованная. Среди бесчисленной толпы белых фигур, занявших три четверти большого дворца выставки, есть немало академичных, неинтересных веяний, есть много тел неприятно вывороченных, но много и художественных вещей.

Очень хороша группа Лемера: женщина целует в лоб покойника; могильным покоем полна эта группа. Много настроений в группе 'Холод' - женщина и мужчина в современных платьях стоят, дрожа и прижимаясь друг к другу. Хороши многие группы животных, напр., Мерита и пр., но истинно интересных скульптурных вещей мало в Champs Elysees; на всём чувствуются какие-то уже сильно протоптанные дорожки, точно мысль устала работать, и техника, приобретённая долгим трудом, застывает в своём развитии, не знает, за что ей приняться. Нет, в Париже, при его кипучей жизни, должно быть больше исканий. Особенно же сильно является это желание, когда смотришь бесконечный живописный отдел Champs Elysees.

* * *
По нашей худой русской привычке непременно обращать долгое (хотя бы и отрицательное) внимание на плохие вещи и тем только возвеличивать их значение, я хотел было заметить многие слабые картины Champ de Mars"a - без них этот Салон несомненно бы выиграл в цельности впечатления, но что же тогда пришлось сказать про Champs Elysees, про стены, иногда сплошь увешанные малозначащими, скудными выполнением и замыслом картинами? Общий уровень Салона Champs Elysees слаб, и особенно плохо то, что про многие картины, даже при желании, ничего не скажешь. Про них можно говорить или очень много, или ничего; можно описывать расстановку фигур, их размеры, приводить исторические ссылки (подчас и приписанные под картинами), но что значит для публики знать, что X написал картину из истории или мифологии и что исторические учебники именно так повествуют об изображённом событии? Уж очень позорно для картины, если сказ о ней должен ограничиться этими посторонними сообщениями. Есть на выставке: Распятия и Христы, есть зверства языческие, есть зверства европейские, есть победители, есть побеждённые, есть мифологические картины - и все эти замыслы не новы, в трактовку их не внесено ничего оригинального, чисто художественная задача отсутствует; остаётся печалиться за потраченное время, за уменье рисовать, пропадающее даром.

О Салоне Champs Elysees писать очень трудно. От рамы и особенно от всего окружающего зависит не менее третьей части впечатления картины; в Салоне же на две с лишком тысячи картин, конечно, много хороших, но каково они должны себя чувствовать, подавленные подобным соседством, каково их извлекать и, закрываясь плотным зонтом пальцев, разглядывать! Какая-нибудь раскрашенная машина с дебелыми фигурами больше натурального роста наваливается и душит скромную, симпатичную картину - вчуже обидно!

Даже рисунки, офорты и литографии Champs Elysees как-то подтянуты и официальны, и среди массы иногда тонких, но слишком условно приличных работ можно найти не сразу что-либо интересное, вроде работ Руа (подметившего характерность видов старого города Брюгге) или гравюр Бельканде, Матью и др.

Про maitr"oв, участвующих на выставке, сказать нового, само собою, нечего; лучше, чем всегда, они ничего не сделали, а весьма известно, что и как могут сделать: Бугеро, Лефевр, Кормон, Бонна (вдающийся уже в такую жёсткость, точно плохое выжиганье по дереву в раскраске). Бенжамен-Констан поставил две вещи: портрет Папы (очень сухой) и женский портрет; последний портрет лучше по колориту, но имеет какой-то неприятный, фарфоровый оттенок, может быть, от чрезмерного злоупотребления письмом 'по сухому'. Жалко, Констан не поставил в Салон женского портрета и этюда головы в средневековом уборе, которые зимою были на выставке клуба Volney, - те были удачнее, особенно этюд головы, написанный интересною сочною манерою, как будто maitre забыл свой сан и заинтересовался простою передачею освещённого огненным светом лица.

Из пожилых художников интересен Анри Мартен. Его манера письма мастихинными мазочками, несмотря на своё однообразие, искупается светом, общим приятным колоритом и своеобразным течением мысли.
Теперь у него на выставке две картины: большая 'Сельское' и другая, поменьше, - 'Художник'. В 'Сельском' поэт преклонился перед сценой спокойной сельской жизни: на первом плане овцы и пастух, вдалеке поле, полное работающими, залитое ползучими лучами заходящего солнца, - у Мартена этакие лучи всегда удаются.

Как и всегда, за исключением (и то только отчасти) картины 'Витязь Май', что в Люксембургском музее, Рошгросс неприятен и резок.
Если прежде его картины и нравились многим, то теперь его триптих 'Царица Савская и Соломон', полный претензии и кричащих тонов, вряд ли найдёт сторонников.

Некоторая часть публики, конечно, будет восхищаться живописью Руабе и не будет замечать ни черноты, ни условщины, ни слащавости, которыми полны его разодетые фигуры.

Испанец Соролла Бастида выставил два пейзажа с фигурами. Силён пейзаж, где рыбаки тащат на берег лодку, за ними синий-синий залив и скалы, оранжевые под солнцем.

Пейзажи в Champs Elysees особенно незначительны. Когда ходишь по обоим Салонам, невольно как-то хочется сделать некоторые перетасовки; некоторых художников Champ de Mars`a направить в Champs Elysees и наоборот. Это соображение вспоминается, между прочим, глядя на пейзажи Пуантелена; он один из лучших пейзажистов Champs Elysees, и по характеру ему приличнее быть в Салоне противоположном. Мотивы Пуантелена очень несложны. Одинокое дерево среди равнины, кустарник, перелески, закутанные туманом. Туманом дали художник хорошо владеет; в этом типичном сером вогнутом горизонте, в его дальних мазках что-то мреет, а в молочном небе много света и воздуха. Хороши небольшие пейзажи: де Кохорна, Реванна (синий приморский пейзаж), Комптона, Иннесса, Тадама, Ремана, Пижара, Риделя и др. Все эти имена (кроме Иннесса) неизвестны; не знаю, удастся ли им проявиться в чём-либо определённом и значительном, но стремления их скромны и задачи симпатичны. Небольшой будничный жанр и жанр портретный очень развиты в Champs Elysees. Авторы этого сорта работ очень разнообразны. Эннер и Эбер два известных мастера; в передаче ими головок и голого тела много техники, но слишком уж догматичны для них эти сами по себе малые truc'и выполнения. Тонко работает Максанс; у него чаще всего женские головы или поясные фигуры на фоне стилизованного пейзажа. На этой выставке он поставил небольшую картину - две девушки в средневековых нарядах на фоне деревьев. Лица написаны очень детально, выписаны и ресницы, и трещины губ, и этот стиль, выдержанный в светлой гамме вместе с тонко написанными кружевами на головах и разводами, вышитыми на платьях, даёт интересное и оригинальное целое. Им же поставлено большое панно 'Ночные бабочки', приятное по тону.

Оригинальною, но несколько растрёпанною манерою написаны портреты Дрейфус-Гонзалеса (портрет Папы и женский). Хичкок дал хорошую воздушную вещь -этюд девушки в цветном платье на фоне травы; в нём есть очень удачные красочные сочетания. Из мелких жанров надо заметить: Сабаттэ, Каро-Дельваля, Дефаэса и Косари, Кайрона, Леезе (рыбаки складывают рыбу), Амиарда, Жан-Пьера, Мареот, Пажес (этюд мулатки), Леклерк, нашего соотечественника Гиршфельда. Из портретов интересны по письму работы: Шоше, Гинье, Райнольд, Гардье, Коссон, Колонна, Томсон и др. Всё это хорошие портреты, но особенной задачи в них нет. Париж.

Россия. 1901. 30 апреля / 13 мая. ? 721. Понедельник. С. 2.
_________________________________________

Октябрь 1901 г.
НА ПОРОГЕ НОВОГО ТЕЧЕНИЯ

Мы как бы стоим на пороге нового течения в искусстве; глубоко внутри общества совершается какой-то художественный процесс, дающий о себе знать пока лишь глухими, неясными симптомами. Выдвигается исправленное понятие 'живописи', начинают заботливо относиться к истинному рисунку; может быть, к этим понятиям присоединится ещё стремление к большей интимности искусства, так попираемой площадными условиями наших больших выставок и так необходимой при истинной любви к делу.

Пожалуй, недалеко время, когда мы, подобно тому, как Гюисман пожелал быстрее разрастаться пошлому торжеству официального салона Champs Elysees, скажем: пусть пышнее расцветают уродливости нашего выставочного дела, чтобы тем быстрее эти ядовитые цветы поблекли.
Конечно, нам, русским, о таких словах ещё рано думать: Европа должна их сказать прежде нас, ибо европейским выставкам во многих отношениях развиваться уже трудно. А пока не забудем хороших слов проф. Мутера, недавно заметившего, что новая Европа должна ожидать теперь от России, и постараемся не упускать случаев принимать участие на заграничных выставках. На венецианской выставке этого года такой случай нами пропущен.

В весеннее время везде много выставок: и в крупных, и в малых центрах. К маленьким выставкам с домашним характером принадлежат, напр., выставки в Брюсселе, Женеве, Милане. На каждой из них, кроме знакомых публике по другим выставкам старых вещей известных художников (вроде портретов Больдини в Брюсселе), есть свои местные и, даже вернее сказать, свои городские художники, имена которых совсем не доходят до больших центров и в большинстве не заслуживают этого.

На миланской выставке особенно заметно влияние Сегантини: один из его подражателей (Лонгани) слепо придерживается даже в деталях техники этого мастера. От такого 'подражательства' пропадает интерес пейзажей Лонгани, потому что и сам Сегантини в последних вещах был уже чересчур догматичен технически, и трудно начинать новую работу с его последних шагов.

Несмотря на удобные выставочные помещения, на всех трёх выставках было мало интересных вещей, немного и посетителей. Впрочем, только качеством выставок трудно объяснить последнее обстоятельство, и в Венеции, несмотря на обилие приезжих, тоже не слишком много было публики на международной выставке, а выставка составлена была интересно, особенно для тех, кому не удалось побывать на прошлой Всемирной выставке Парижа, ибо много картин с неё выставлены были в Венеции.

Венецианская выставка очень молода - всего 4-я по счёту. На последней выставке видно было желание обставить её пополней и привлечь к ней хорошие имена.

На выставке замечалось стремление разделить её по национальностям, но выдержано оно было не везде, и строже других отделов выделились только отделы итальянский и венгерский. Но такое ревнивое обособление этих отделов для них было вовсе не выгодно, так как оба они самые малохарактерные на всей выставке. Венгерское искусство, так же, как и искусство мелких славянских народностей, почему-то всё не может развиться. Правда, за эти молодые школы и не обидно; их дело только начинается. Лишь теперь опять вспыхивает всюду национальное самосознание; а коль скоро проснётся оригинальное течение общенародной мысли, вместе проснутся и проявления всяких творческих сил. В деле славянского и венгерского искусства не надо ужасаться, надо ждать и смотреть.

А вот глядя на искусство (особенно на живопись итальянскую), приходят на ум печальные мысли. С этой живописью творится что-то неладное!
Художники времён упадка итальянского искусства удивлялись и не могли понять, за что высоко ставят работы старых мастеров; ведь и они рисуют почти не хуже, и притом кончают работу без сравнения быстрее, так что, казалось бы, на их стороне прямое преимущество. Так же точно могут недоумевать и теперешние художники Италии; в их картинах есть и недурной рисунок, есть подчас приятные тона, есть задачи содержания. Но рисунок у них дальше красивой середины и известного, заранее обдуманного контура (против которого ещё ратовал да Винчи), не идёт; изобилует чувствительными сюжетами и непомерно претенциозно ('честная жизнь', параллели горя и радости и т. п. диптихи и триптихи), словно бы итальянские художники были невысокого общего развития. Средняя техника, средняя мысль - самые злые враги искусства - плотно налегли на художников Италии. В их работах не видно ни стремления к новизне, ни гордой характерности - той характерности, которая в понятии наслаждения искусством является условием самым краеугольным. Недаром французы считают высшею и солиднейшею похвалою сказать о художнике: 'Il a du style' .

Вообще, когда проходишь по разным выставкам и городским музеям (где собраны современные нам живописцы), так и хочется, чтобы очень многие художники чудесным образом позабыли крепко усвоенные ими приёмы общепринятой техники и попытались подойти к натуре проще, искреннее, как лежит на душе. Нужды нет, если труд их будет без фабричной чистоты в отделке; ничего, если любители всего пошлого и среднего остановятся в негодовании перед такими холстами; а такие художники сделали бы шаг по пути избавления от ненужного багажа рутинной формы знаний, приобретённых не по индивидуальной, а по общечеловеческой мерке, такой же маловероятной, как и всемирный язык. Нас подавляет средняя техника; она - злейший враг всем хорошим веяниям, которыми полны новейшие художественные стремления. Или мы делаем вещи вовсе не характерные, бежим по избитой дорожке; с неё, правда, труднее соскользнуть, и она удовлетворяет отчасти карман и самое мелкое тщеславие. Или мы обводим контуры чёрной линией и выдаём это скучное занятие за стиль. Или, наконец, мы подражаем какому-нибудь сильному индивидуалисту; как утята, воспитанные курицей, не ведаем своей собственной стихии, и, неблагодарные, умаляем ценность и заслуги нашего вдохновителя; и как такие плохие вещи в нас въелись и вошли в кровь! Как-то совершенно забывается, что в каждом человеке, кроме немногих безличных аномалий, вложен свой стиль, так тщательно забиваемый нашим воспитанием и образованием. Этот стиль в возмужалые годы, когда мы имеем возможность впервые осмотреться своим глазом, уже трудно 'вытащить' из-под всяческого хлама, но тем-то и славнее задача!

У нас мало знают, например, Дега. Его вообще трудно знать даже и на месте (сам он сторонится от людей, работы же его собраны преимущественно в частных собраниях, для постороннего почти не доступных), - но, в смысле художественной личности, Дега интереснейший человек. Чем больше слышите о нём и видите его произведения, тем больше узнаёте, что неохотно показывает он картины приходящим любопытным, как называет он себя художником-любителем, лишь бы не приставали к нему с расспросами о картинах - тем большим уважением проникаетесь к нему. Взять одно: человек, уже много десятков лет назад обладавший общей техникой, вдруг бросает проторённую дорожку и направляется на новый путь, рискуя заблудиться бесследно. Ему чудится иной угол зрения на натуру, он глядит на новую жизненную среду, забывает про обычные художественные формы, делает вещи очень неровные, воздерживается, насколько возможно, от продажи; и если теперь, в глубокой старости, имя Дега известно, то это известность в высокой степени заслуженная.

Как в световых рефлексах мы не пройдём мимо К. Моне, так в интимных, жизненных движениях человека мы не минуем Дега.

Счастлив художник, который может в конце жизни назвать себя странником. Всегда обидно слышать уверенность, что тот или иной художник даст непременно такую-то вещь, - значит, он уже больше вперёд не двигается: не надо быть уверенным в художнике. В своём стиле, в пределах своей индивидуальности, творец должен давать вещи неожиданные для прочих, логичная связь которых ясна лишь самому автору. Где безличный карнавал среднего уровня, вроде Салона Champs Elysees, - там и скука, и подавленность; где же вспыхивает яркая индивидуальность, как среди художников, сплотившихся на Champ de Mars, - там и жизнь, там и светлые искры.

Самый сильный итальянский индивидуалист последнего времени Дж. Сегантини представлен был в Венеции лишь одною картиною. Жаль, ибо теперь была бы как нельзя более уместна хорошая посмертная выставка его работ, и притом хронологическая, где бы ясно обозначилось развитие характерной техники Сегантини. Так же, как и в Милане, на венецианской выставке было несколько подражателей Сегантини, не продумавших художественной концепции картин его и лишь усвоивших внешние приёмы техники. А про эту мозаикоподобную технику один наш русский художник выразился очень метко; он сказал: 'Сегантини настолько большой художник, что даже эта манера не мешает ему'. И тем смешнее люди, взявшие от Сегантини лишь приёмы внешности.

Особо выделены были на выставке многочисленные работы: Морелли, Фонтанези, Ноно и Превиати. Фонтанези - старый художник, умерший ещё в 1882 году. Пейзажи и мелкие жанры его написаны в старой
50-х годов манере, и, если бы не условность выполнения, некоторые мотивы его сумерек были бы интересны. Ноно выставил много черноватых жанров.
Хотя в каталоге и отмечена сильная фантазия Превиати, но он в своих бледных мадоннах и символических фигурах шаблонно манерен и скучен.
Морелли славен в Италии; многим понравился он и в Петербурге на прошлой итальянской выставке. Его трактовка Христа очень близка последним картинам Поленова. Об этих четырёх художниках помещены в каталоге целые статьи, но, по существу картин, все они особого подчёркивания не заслуживают.

Центр выставки занимали парижские индивидуалисты. Сильные характеры Симона, Коттэ, Бенара, Менара, Латуша, Родена, Шарпантье, Менье, подкреплённые несколькими картинами старых Добиньи, Милле, Коро, давали интересное целое, если даже многие из них представлены были довольно незначительными вещами. Присутствие картин Милле, Коро и Добиньи было какое-то случайное. Вещи Коро и Милле не из лучших; хорош был один пейзаж Добиньи (серые группы деревьев и коровы), но, кажется, нигде нет таких же характерных вещей его, как в частной галерее Мездага в Гааге.

Коттэ дал две вещи, - совсем разного содержания; одна - славные красные паруса в городском канале, и другая - чёрная и скучная 'Печаль', две головы поморянок на фоне моря. 'Бретонцы' Симона и 'Гондола' на желтоватом свету Латуша известны по Парижу так же, как и закутанный облаком пыли 'Театр' Каррьера. Превосходны были витрины с рельефными пластинами Шарпантье; его детские головки прекрасно леплены и полны детского юмора. Совсем в этом же духе работает и Еннес.

Роден занимал скульптурами целый зал. Содержание очень разнообразно: голова Бальзака, бюст Рошфора, Валькирия, Ева, огромная группа, изображающая побеждённых представителей французских граждан, и др. В Венеции вредило общему виду роденовской залы то, что лучшие, напр., голова Бальзака и другие маленькие бронзы, забивались большою группою 'Французских представителей', с верёвками на шее и с ключами в руках выходящих навстречу победителям.

И в английском отделе много было интересных вещей, но, кроме перечисления, о них нового нечего сообщать. В портрете Саржента очень интересна сама натура, худощавая фигура молодого лорда. Лавери просто и приятно написал большой портрет амазонки. У Берн-Джонса - масляная картина и несколько рисунков в его обычной тонкой манере. Из прочих картин бросались в глаза вещи: Брангвина, Патерсона, Терриса и Вальтона.

Почему память выдающихся художников почитается часто совсем неправдоподобными портретами? На Всемирной парижской выставке таким же неудобным образом была почтена память Пюви де Шаванна; Дюбюф написал в центральной зале целую фреску, где сам Пюви ещё был бы ничего себе, но окружающие фигуры и пейзаж являлись настоящей пародией на его направление. В Венеции почти то же случилось с Бёклином. Посреди работ его помещён был портрет, написанный сыном художника, и надо отдать справедливость, преплохой портрет, на каком-то жестяном фоне. Бёклин любил себя изображать с символическими атрибутами, как в берлинском музее, где смерть напевает ему свою песню; но лицо у него на том портрете вовсе не символическое, а хорошо и экспрессивно, для манеры того времени, написанное. Бёклин достоин лучшего портрета, так же точно, как и лучшего подбора его работ после недавней смерти. Сам художник никогда бы не выставил незаконченных и неудачных головок и незначительных пейзажей. Добро это была бы полная посмертная его выставка - тогда на ней нашли бы место всякого сорта работы; а то напоминать о таком крупном мастере ничтожными помазочками даже и нехорошо. Бёклин имел вполне законченные круги почитателей и ненавистников. Так же определённо относится публика и к Фр. Штуку. Он никогда не вызывал среднего отношения; и хвалили, и ругали его всегда в превосходной степени. Им были выставлены: общеизвестная статуэтка амазонки и картина 'Фурии' - человек в ужасе бежит, преследуемый фуриями. Картина эта написана Штукой давно, но теперь она снова переписана, и, вероятно, хуже, чем была. Особенно печально замечать, когда сильный художник начинает пошатываться и хвататься за свои изжитые годы. Из нескольких портретов немецкого отдела лучший - ленбаховский портрет Бисмарка.

Из прочих отделов: были хорошие вещи в маленьком бельгийском; из 3-х пейзажей Клауса лучший - освещённый зелёный ствол, бросивший тень на стену. Офорты Риссельберга сделаны в парижской манере, но в этом упрекать Бельгию нельзя, ибо эта страна неразрывна с парижским течением.
К парижским же художникам следует отнести и Цорна, и Шагина (армянин родом); по ширине, а у Шагина и по мягкости, их офорты лучшие среди blanc et noir выставки.

Если отделить Цорна от северных отделов, то среди них, кроме картины Малявина, почти нечего назвать. Они обставлены были слабее всех прочих, хотя, казалось бы, своим здоровым жизненным направлением они могли бы по праву поспорить с остальными. Но, видно, норвежцы, финляндцы и русские забыли о венецианской выставке.

Из русских художников участвовали на выставке лишь Трубецкой, Малявин и Стабровский. Трубецкой по-прежнему называет себя итальянским художником, причисляя свои работы к ломбардскому отделу. Из 3-х выставленных скульптур две - Л. Толстой (конная статуэтка) и 'Самоед' - были в Париже, а грациозная фигурка 'Задумавшейся девушки' знакома Петербургу по выставке 'Мира искусства'. Малявина и Стабровского картины не новые. У Малявина - красные бабы, у Стабровского - 'Тишина деревни', бывшие на нашей академической выставке. Картина Малявина (красные бабы) приобретена для галереи в Риме.

Странна судьба некоторых русских картин. То одна из самых лучших картин Репина 'Дуэль' остаётся за границей, купленная в Венеции, то эта первая картина Малявина уходит навсегда из России. Картина Малявина была одним из самых светлых мест выставки.

Напрасно русские художники, кажется, не имеют вообще в виду венецианскую выставку. Северная живопись с её серьёзными нотами явилась бы славным контрастом яркому югу. Какой-нибудь старорусский городок Васнецова и пейзажи Левитана обратили бы здесь на себя большое внимание. Мы ищем теперь нашей характерности, обострять её и следует на разных противоположных сравнениях. И тем это легче сделать, что всё благоприятствует нашему присутствию на выставках заграничных, и наше искусство, особенно национальное, везде встречает самый серьёзный интерес.

Ежемесячные сочинения. 1901. Октябрь. ? 10. С. 143-148.
_____________________________________________________


СТОЛКНОВЕНИЯ

Много бывало разных житейских сражений. Были столкновения и со столичными градоначальниками. Казалось, чем бы могли противоречить общественному спокойствию мои выставки или же выставки учащихся Школы? Но на деле выходило иначе. При устройстве моей выставки в 'Современном Искусстве' вдруг получаю спешное сообщение о том, что ген. Клейгельс запретил выставку. Спешу узнать, в чём дело. Оказывается, генерал не может пропустить моих этюдов с натуры, сделанных в Кормоновской мастерской.
#etjudy#
Еду к генералу на Гороховую и высказываю моё недоумение и негодование. Генерал, распушив свои бакенбарды, возражает: 'Невозможно, представьте себе, придут дамы с дочерьми! Нет, нет, вообще невозможно'. Я говорю: 'А как же статуи в Летнем Саду?' Генерал отвечает: 'Летний Сад не в моём ведении'. Можно себе представить генерала Клейгельса в роли арбитра невинности. Когда я ему сослался на музей в Академии Художеств, то единственным аргументом генерала было, что Академия находится в ведении великой княгини Марии Павловны.
#rog#
Чтобы не препятствовать открытию выставки, помирились на том, что один ни в чём неповинный рисунок был снят.

Затем уже во времена ген. Драчевского перед открытием годовой ученической выставки в Школе Поощрения приехал помощник градоначальника ген. Вендорф и наотрез запретил открыть обычную ежегодную выставку. Причина все та же - зачем выставлены работы натурного класса и в живописи и в скульптуре. Прихожу в выставочный зал и застаю полное смущение. Генерал гремит о невозможности открыть выставку. Говорю ему: 'Ведь эта выставка является годовым отчётом нашей Школы'. Генерал упорствует: 'Это не моё дело. В таком случае снимите работы натурного класса'. Возражаю: 'Как же можно снять работы старшего выпускного класса?' Генерал раздражённо находит выход: 'В таком случае хоть прикройте недопустимые места'. Объясняю генералу, что я сам не берусь решить, где начинается и где кончается недопустимость, и потому прошу его в присутствии преподавателей самолично указать, что именно должно быть прикрыто. Генерал проследовал по выставке и так размахался, что, кроме целого ряда работ натурного, живописного и скульптурного классов, прикрыл даже и копии с античных фигур. Когда разбушевавшийся генерал уехал, я в присутствии преподавателей созвал учащихся старших классов и спокойно сообщил им об оригинальном постановлении генерала, предложив прикрыть все указанные места. Не прошло и часа, как ко мне приходят улыбающиеся учащиеся и таинственно сообщают, что повеление исполнено. Иду вниз на выставку и застаю там необычайное оживление. Оказывается, из разноцветной папиросной бумаги устроены замысловатые юбочки и штаны и вся выставка расцвечена самыми замысловатыми костюмами. При этом наши лучшие ученицы и ученики заявляют, что ведь генерал не ограничил, в каком стиле сделать прикрытие.

К вечеру выставочный зал гудел от нахлынувшей толпы, и рецензенты, ухмыляясь, что-то записывали. На следующий день и яблоку негде было упасть на выставке. Вся эта толпа шумела, смеялась, возмущалась... Газеты негодовали. Ко мне спешно приехал второй помощник градоначальника Лысогорский. Смущённо начинает: 'Профессор, ведь это скандал'. Отвечаю: 'Да ещё какой прискорбный скандал. Я чрезвычайно сожалею о распоряжении генерала Вендорфа, повлекшем такой неслыханный эпизод'. Лысогорский продолжает: 'Но ведь так не может остаться. Нужно же найти выход'. Отвечаю: 'К сожалению, выход зависит не от меня, а от градоначальства'. После долгих переговоров Лысогорский просил хотя бы один этюд снять с выставки, и тогда все прикровенные места будут открыты. Среди худших этюдов был найден козёл отпущения, и таким образом все замысловатые юбочки и штанишки были сняты.

Можно бы привести и ещё несколько эпизодов, о которых и преподаватели и учащиеся долго вспоминали со смехом. В бытность мою председателем 'Мира Искусства' было столкновение в Москве с генералом Джунковским из-за национальности заведующего выставкой. Для умиротворения генерала мне пришлось спешно приехать в Москву и единственно удалось всё уладить лишь аргументом, что в таком случае я возлагаю всю денежную ответственность за выставку на Московское Градоначальство. Всякие бывали житейские сражения.

[1939 г.]
'Наш современник'. Москва, 1967, ? 7.
__________________________________


ХОРОШЕЕ ДЕЛО

В Москве возникает прекрасное начинание - зарождается новая выставка, заслуживающая особого внимания.

Дело наших художественных выставок растёт быстро. По примеру Европы, наши выставки совершенствуются, но вместе с этим и заражаются всем присущим им злом; а последнего, пожалуй, в этом деле больше, нежели первого. Злостная рознь, не та горделивая рознь между сильно выраженными личностями, на которой зиждется истинное художество, а именно - скверное соревнование, бездарность и другие некрасивые особенности, не совместимые с понятием интимности искусства, развиваются как нельзя более нашими большими выставками. Обычная выставочная организация, чрезмерные уставы и правила, художественное генеральство, как всё это несовместимо с 'беззаконным' художеством и как трудно избежать этого! Настолько трудно, что подчас об этих предметах говорится наравне с обсуждением качества самих художественных произведений.

Теперь нелегко выполнимо: показать картину в мастерской или уже на месте её назначения, как это делалось в средние века (когда искусство жило и без выставок). Поэтому, естественно, если самой сокровенной мечтой всякого художника является устройство своей собственной выставки или, по крайней мере, выставки совместно с несколькими ближайшими товарищами, без жюри, при полной равноправности. Но для такого устройства нужно много взаимного доверия, уважения к личности, любви к делу, т.е. таких явлений, которые, по нынешнему времени, нечасто встречаются. Чиновному Петербургу было трудно создать единение на таких началах; в Москве нашлась подходящая хорошая почва, а на ней - выросла новая выставка.

Выставка эта откроется в конце декабря в помещении Строгановского училища. Устраивают выставку следующие художники: Архипов, Аладжалов, Алекс, Бенуа, Браз, Бакшеев, Аполлинарий Васнецов, Врубель, Виноградов, Головин, Голубкина, Н. Досекин, Иванов, К. Коровин, С. Коровин, Костанди, Н. Клодт, Малявин, Малютин, Мамонтов, Нестеров, Лансере, Розмарицын, Рябушкин, Рылов, Пастернак, Первухин, Переплётчиков, Сомов, Серов, Светославский, Степанов, Остроухов, Остроумова, Трубецкой, Щербов, Якунчикова.

На выставке нет ни жюри, ни председателя, а каждый отвечает за себя и, к довершению всего хорошего, чистый доход от выставки предполагается обратить на благотворительные цели. При таком списке участников, блистающем именами наших талантливейших художников, следует ожидать славной выставки. Пусть бы эта правильная постановка выставки укрепилась, и первоначальное равноправие удержалось на ней как можно дольше.

Ежедневник искусств и литературы. 1901. 7 декабря. ? 2. Пятница. С. 1.
_______________________________________________________________


ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ ВЫСТАВКА

В Русском музее в Петербурге сейчас открыта очень поучительная выставка предметов по этнографии, собранных в прошлом году.
Для нас, интересующихся будущим музеем, эта выставка имеет особое значение.

Уже много лет ожидаем мы, во что выльётся этнографический отдел Русского музея. Сперва не поспевала этнография; потом как будто замедлила архитектура.

Теперь в подвалах и складах уже лежат шестьсот сундуков, наполненных вещами народного быта. Всё лежит пока погребённое.

Собиратели, вероятно, и сами не знают размеров картины, ими сложенной.
Выставка вновь собираемых предметов одинаково нужна и заведующим музеем, и публике. Тем лучше, что она состоялась и невольно возбуждает разговоры о будущем размещении предметов.

Выставка интересна.
Прекрасны вещи гольдов, [алеутов], чукчей, северо-американских индейцев. Эти коллекции лежали в подвалах Киевского университета и были теперь мудро выменяны на какие-то гипсовые слепки, предложенные Русским музеем. В Киевский университет эти вещи перешли из Вильны; такое приобретение тем ценнее, что вещи привезены одною из самых ранних научных экспедиций.

Также хороши вещи тунгусские, собранные г. Макаренком, и предметы бурятских культов, добытые г. Хангаловым.
Довольно много собрано вещей на Кавказе г. Миллером. Хороши мордовские костюмы (доставил г. Евсевьев) и чувашские.

Энергичная собирательница В. Шнейдер доставила много интересных вещей из Семёновского и Арзамасского у[ездов] Нижегородской губ. и из Рыбной слободы (Лаишевского у[езда] Казанской губ.). Любопытны костюмы и детали староверской жизни Керженского края. Металлические изделия Рыбной слободы развёртывают характерную картину работы на всевозможных инородцев; киргизы, калмыки, сарты, лезгины, вотяки, башкиры - все пользуются и далеко разносят работы Рыбной слободы.

По случайным результатам только одного года можно судить о великих богатствах будущего музея, которые сейчас покоятся под спудом.
Теперь уже заказаны шкапы.
Наступает время дела ещё более трудного, нежели собирательство, - дела целесообразного, красивого размещения. Близится совместная работа этнографов с художниками.

Дать живую картину жизни великого народа трудно. Не только знание, но и глубокое творчество необходимо, чтобы самым красивым, самым разумным способом использовать помещение для бесконечного числа разнохарактерных предметов.

Предстоит решить красиво задачу устройства манекенов. Предстоит скомпоновать сцены быта. Предстоит перемешать осколки жизни с шкафами.
Серьёзная работа. От неё зависит многое. Зависит всё впечатление музея: будет ли музей устрашать и сердить, или манить и завлекать зрителя.
Конечно, руководство такого просвещённого любителя искусства, как гр. Д. И. Толстой, позволяет надеяться, что все художественные задачи размещения будут разрешены особенно хорошо. Гр. Д. И. Толстой уже на деле доказал, что он всегда стремится привлечь на работу людей молодых и энергичных. Благодаря ему, в Русский музей вошло много освежающего.

Но для размещения сотни тысяч предметов нужно много глаз и рук. Из постоянных работников музея пока обладает художественною подготовкою В. П. Шнейдер; остальные хранители - гг. Волков, Могилянский, Миллер - хотя и сведущие и живые люди, но, естественно, они далеки от искусства.

Нужны ещё удачно выбранные пособники в трудном деле размещения вещей.
Материал готов. Из него надо суметь сложить красивую, внушительную, увлекательную сказку о жизни великой земли.

Русское слово (Москва). 1910. 8/21 января. ? 5. Пятница. С. 4.
______________________________________________________

***********************************************************************************

Эпизод на выставке в Лондоне в 1920 г.:

Ещё в 1920 году во время моей выставки у Гупиля в Лондоне заявился некий чиновник из Министерства Иностранных Дел и смутил бедного директора галереи. Сказал, что картины вовсе не мои, что Рерих убит в Сибири и сам чиновник присутствовал на панихиде. Пришлось повидать его и уверить в моей самоличности. Тем не менее через десять лет мы встретились с тою же легендою в Лондоне. В 1930 году опять были те же нелепые шептания. Но особенно забавно, что в 1940 году в Лагоре Святослав услышал ту же нелепицу, повторенную как известный факт.
Значит, каждое десятилетие та же вредная ерунда будет повторяться. Неисповедимы пути, как ядовитая ехидна переползает океаны и горы.
(Н.К. Рерих "Доколе?" 1941 г.)

******************************************************************************************

ДРУЗЬЯМ-ХУДОЖНИКАМ

Велика радость слышать об успехе Русского отдела на Выставке в Нью-Йорке. Пишут, как высится русское здание и какие толпы восхищаются самоцветною картою Российских необъятностей. Нам столько раз в разных странах приходилось убеждаться, насколько мало представляют себе иноземцы русские пределы. Когда мы указывали на сравнительных картах эту шестую часть света, то в ответ мы получали искреннее изумление. И теперь Русский отдел высится в Нью-Йорке как притягательный маяк.

И ещё одно своеобразное признание слышится. Злошептатели - ведь всюду найдутся завистники и клеветники - негодуют, как можно было допустить, чтобы Русский отдел доминировал над всеми прочими зданиями выставки. В этом возмущении сказывается необычное признание. Так же точно с огромным успехом прошел и Русский отдел на минувшей выставке в Париже. Восхищались и хорами и театром. Знатоки говорят, что русский народ есть наследник чудесного будущего.

Пишут теперь, что мир всего мира зависит от русской мощи, от русского решения. Европейские журналы пестрят изображениями жизни народов Союза. Бодрые овладетели воздухом уже сделались великим примером. Идут стройные ряды воинства, и чувствуется в несломимости их защита Родины. О русском искусстве вновь громко заговорили. В то время, когда Запад утопает в сюрреализме и параноизме, русские художники утверждают реализм жизни, исторический реализм, из которого растёт здоровое совершенствование. Дружные усилия исследователей открыли многие древние сокровища, захороненные в Российских пределах.

Опять встали советы мужей Новгорода, и в охране этой старины звучит бодрая новизна. Оценены народом Мусоргский, Репин, Павлов и все, кто поработал на ту славу, которая теперь уже понимаема всеми народами. Многое пережито, многое строится, и народ ценит все реальные события прошлого, которые ведут к блестящему будущему. Александр Невский, Сергий Радонежский, Ломоносов, Кутузов, Суворов, Пушкин - все, потрудившиеся для подвига русского, оценены народным поклоном.

В здешних далёких горах - в Гималаях - помнят, как и в Индии прошли русские, и Афанасий Тверитянин давно, в пятнадцатом веке, и Долгорукий при Акбаре оставили легенды, а теперь эти предания оживлены новыми преуспеяниями русскими. Во всех признаниях русские художники всех областей имеют почётное место. Ещё раз реально было доказано, что искусство является великим связующим звеном международным.

Мы помним, при каких трудных условиях зачинались эти мирные завоевания русского искусства. Власть имущие, бывало, вовсе не желали признать значение художества во всех его проявлениях. Но ведь расцветы народов прежде всего выражались в их творчестве, в их созидательстве, в их искусстве. Это творческое строительство проникает во все слои жизни и становится близким даже самым далёким странам. При этом, как всегда, народ русский далёк от гордыни. О себе он говорит мало, но то, что он делает, само шествует по миру, и перед этим великим носителем склоняются люди в искреннем приветном поклоне.

В этом году Российская Академия Художеств справляет памятную годовщину своего основания. Всем нам, связанным званием своим с этой Академией, радостно послать друзьямх-удожникам душевный привет.
Радостно вспомнить, что, говоря о годовщине Академии, уместно восстановить в памяти и все пути искусства русского. Прошло то время, когда искусство считалось чем-то прикладным, низшим. Теперь, наконец, после долгих настояний, уяснили себе люди, что народное творчество, лежащее в основе всей жизни и всех продвижений, есть подлинное искусство. Во время Великой войны в мастерских для увечных воинов мы могли наблюдать, как быстро усваивали искусство взрослые люди, об искусстве как бы никогда и не помышлявшие. Но оно живо в них, и стоило лишь дать толчок, чтобы цветы творчества прекрасно распустились.

Довелось наблюдать и в школе, среди тысяч учащихся, пришедших большею частью от земли, от фабрик, от всех областей труда, как быстро это молодое поколение делалось настоящими художниками. Потом многие из них возвращались к своему трудовому станку, но их особенно ценили опытные мастера, потому что во все отрасли производства они вносили основу художества. Народы Союза все прилежат к искусству, именно творческому искусству. И в этом источнике заключается неисчерпаемость. Когда мы говорили "Чаша Неотпитая", то именно думалось о том великом будущем, которое уже осуществляет народ, полный творчества и строительства.

Привет всем друзьям-художникам, писанным и неписанным, знаемым и незнаемым, сынам великого народа!

7 июля 1939 г.
Лист дневника ? 116. (Из архива Ю.Н. Рериха)
Н.К. Рерих "Зажигайте сердца". М. 1975 г.
_____________________________________________


РАДОСТЬ

"У меня с годами выработалось такое отвращение к большим выставкам современного искусства, к так называемым "салонам", что мне стоит больших усилий заставить себя посетить одно из таких торжищ. Идёшь вроде как бы по какому-то Общественному долгу, а вступив на выставку, через полчаса чувствуешь уже отчаянную ломоту в спине, ноги получают пудовые гири, а то, что видишь, мучительно сливается в какую-то серую "бессмысленную" массу...

Каждый раз к тому же, настрадавшись, выносишь одинаковое впечатление с такой выставки - впечатление безнадёжности. А между тем всюду на таких выставках имеются и картины, и скульптуры, и разные предметы, в которых есть талант, которые в других условиях могли бы остановить внимание и понравиться. Беда, очевидно, в чрезмерности этих агломератов и в хаотичности такой смеси.

Ещё больше, однако, нежели размножение салонов, на появление чувства безнадёжности действует сознание полной тщеты самых этих художественных манифестаций. В былое время люди за много месяцев готовились к тому, чтобы на годичной выставке отличиться; это был настоящий публичный экзамен, которому себя подвергали как начинающие художники, так и совершенные arrives [Добившиеся успеха, процветания (фр.) - ред.]. Пусть и наиболее блестяще выдерживавшие эти экзамены художники ныне забыты и смешаны с грязью, - всё же не один десяток лет они представляли собой "французскую школу", и Франция гордилась ими.
Оценивали этих художников-чемпионов не только густые массы парижан, но и толпы иностранцев, которые, попадая в Париж, сознавали, что их здесь чему-то научат, что они в этой лаборатории всякого изящества и всякого удовольствия получают весьма приятные jouissance [наслаждения. (фр.)- ред.]. Теперь же и толп парижан не видно, а из иностранцев ходят по выставке разве те, кто сами в салонах экспонируют.

Впрочем, эти нынешние салоны вообще ничего общего с "экзаменами" не имеют. Это просто случайный склад совершенно обыденной продукции. В живописной своей секции это одно нераздельное царство этюдов, в котором индивидуальное утопает уже потому, что в сущности никто даже и не пытается что-то выразить, а все работают согласно пяти-шести формулам, без малейшего энтузиазма или хотя бы простого умиления перед природой.
Особенно же чувствуется полнейшее отсутствие каких-либо задач..."
Так пишет Александр Бенуа об осеннем салоне 1938 года.

Заговорил не только критик, но художник. Чувствуется боль и печаль, что за мрачною житейскою суетою ушёл праздник искусства. Каждый из нас помнит такие праздники и заграницей и на русских выставках. Происходило нечто значительное. Выявлялись смелые задачи. Шла борьба за правду художества. И зрители не оставались "к добру и злу постыдно равнодушны". В спорах, в столкновении мнений выковывалась истина. Слагался стиль эпохи. Выставку ждали. Задолго уже появлялись сведения об окончании новых картин. Было знаменательно, что для сына Ивана Грозного Репину позировал сам Гаршин. Любители болели, слыша, что Врубель опять переписывает "Демона". Удастся ли? С волнением слышали о новой манере Серова в портрете Иды Рубинштейн. Ждали бакстовскую "Шехерезаду". Мало ли о чём слышали и горели ожиданием...

Слышали о завоеваниях Гогена, Ван-Гога, Дега, дягилевские постановки волновали. Художественный театр вдохновлял и перерождал поколение. Было не всё равно, в чьём костюме будет Шаляпин в "Олоферне" или "Кончаке". Был нерв, когда молодёжь встала за Куинджи против его академических притеснителей. Около искусства была значительность. Был тот праздник, в огнях которого согревались сердца. Неужели ушло? Молодо и сильно говорит Бенуа. Это не брюзжание о "давних, славных временах". Не переехала ли какая-то машина, какая-то чертовская танка радость об искусстве? Чем же жить-то тогда?
 
  
 

Эдаур Мане. Портрет Эмиля Золя.

Из первых школьных лет встаёт волнующий художественный облик. Прочитан роман Золя. Кто-то разъясняет, что в основе его положены достижения и терзания Мане. Сам герой только недавно умер. Весь этот подвиг не есть блестящий вымысел, но быль во всей её драматичности. И сейчас в снежных Гималаях звучит живой сказ о битве художника за новую правду, за новую красоту. Сильно было первое впечатление, и Мане на всю жизнь остался борцом и гигантом. О нём не забудут.

Некоторые имена странно проходят в нашей жизни, неожиданно появляются, точно бы напоминают и ободряют. Мане много раз напомнил и ободрил. При встречах с Пюви де Шаванном и Кормоном опять неожиданно выплыло имя Мане. Оба мастера хотя и были совершенно различны от задач Мане, но говорили о нём с большим уважением. Это производило впечатление, ибо особенно поражает, когда с уважением высказываются деятели отличных и даже противоположных направлений. Во все время моих пребываний в Париже постоянно выдвигалось имя Мане. В то время, как другие большие имена произносились с некоторою нервностью и в положительном и в отрицательном смысле, этот основоположник целого направления оставался окружённым несменным геройским ореолом.

В 1923-м году у маленького антиквара в Париже мы нашли палитру Мане с мастерски сделанным наброском головы и с подписью. В ту минуту с собою денег не было, и мы поспешили вернуться в отель, чтобы взять необходимые франки. Велико было наше огорчение, когда, вернувшись, мы узнали, что немедленно после нас кто-то купил и унёс эту палитру. Но не только во Франции постоянно упоминалось имя Мане.
 
  
 

Сейчас в Гималаях нами получена последняя монография Роберта Рея, сопровождённая сотней красочных и однотонных воспроизведении. Какая хорошая книга! Текст составлен умело и рельефно. Ничего лишнего, но доброжелательно собраны вехи жизни. Среди воспроизведений встречаем и наших давних друзей, о которых всегда приятно вспомнить. Кроме того, имеется и ряд вещей, мало воспроизведённых или вообще новых. Таким образом, заботливо собрано всё творчество мастеpa в его характерных проявлениях. Конечно, у Мане до пятисот одних больших картин, из которых лишь сравнительно небольшая часть вошла в монографию. Но всё же даны именно те путевые знаки достижений, которые выражают облик художника. В приложенной библиографии, конечно, перечислены лишь главнейшие статьи и заметки, но и по ним можно судить, как кристаллизовалось общественное мнение о мастере.
 
  
 

Эдуар Мане. На берегу.

Особенно любопытны выдержки из разных художественных критик. Можно видеть, как в этих суждениях делилось общественное мнение. Одни устремлялись к будущему и воздавали дань смелым поискам, а другие уходили под черепаший щит, увязая в тине ретроградства. Любопытно суждение некоего в своё время известного критика (мир его праху), сказавшего: "На выставке имеются холсты Мане. Пройдём мимо! Один известный иностранный художник сказал мне: "Вот, до чего дошло французское искусство". Но я подвёл его к картине Жюля Бретона со словами: "Вот оно, искусство Франции". Любопытнее всего то, что именно Жюль Бретон во время недавней всемирной выставки в Чикаго был выброшен с выставки как образец тривиальности и пошлости. Конечно, мы бы не стали изгонять Жюля Бретона, который является характерным для определённого направления. Может быть, для многих оно будет скучным и стиснутым уже изжитыми формами, но всё-таки ему нельзя отказать в известном чувстве и непосредственности выражений.

Среди критических суждений о Мане особенно ярко обозначилось, что лучшие люди во главе с Золя сразу почуяли истинный талант, а все те, которые ужасались и старались унизить творчество Мане и сами остались униженными или, вернее, забытыми в своих могилах. Давно говорилось: "Скажи мне, кто твои друзья и враги, и я скажу, кто ты есть". И теперь, когда героическое достижение Мане стоит незыблемо, можно видеть правоту старинной пословицы. Признавшие Мане и сами были большими людьми, а серые отрицатели и завистники были теми, кого Мане по природе своей и не мог бы назвать своими друзьями.

От первых школьных лет имя Мане являлось для меня ободряющим. Он помогал мне ощущать значительность искусства и новых исканий. Он всегда оставался молодым и теперь, через полвека, искусство Мане не только не утеряло своей свежести, но, как и всякое истинно героическое деяние, оно растёт и приносит радость.
 
  
 

Эдуар Мане. Весна (Жанна).

Вот мы погоревали вместе с Александром Бенуа о безрадостности Салона и порадовались вместе с Робертом Реем о свежести искусства Мане. Бенуа правильно печалится, не усматривая в Салоне новых задач, новых исканий. Точно бы где-то стоит удобное кресло, манящее к спокойной тихонькой работе, и в таком упокоении выдыхается поступательная человеческая энергия. Тут-то и бывает конец всякой радости. Ведь радость есть сильное чувство, и оно рождается от напряжения энергии.

Молодёжь стремится к радости и напрягается в тщетных поисках этого обновляющего вдохновения. Поможем всем молодым на этих путях к радости. Если они найдут эту искру, то ведь она озарит всё и будет радостью общечеловеческою. Представьте себе всю землю, лишённою всех произведений искусства, и вы получите облик безотрадного отчаяния. Много раз приходилось писать о вандализмах. Люди отлично знают, что обнажая стены, они точно бы уносят цветы жизни. За последние годы можем перечислить множество вандализмов и зверских разрушений. Длинен список всего невозвратно погибшего. Не пора ли не только правительствам, но всем обывателям подумать о том, чем является искусство для всей эволюции. Невозможно насильственным приказом сделать людей культурными. Человек должен сам захотеть приобщиться к познанию и тем открыть врата радости. Из глубин веков звучит: "Радость есть особая мудрость".

1 Января 1939 г.
Рерих Н.К. 'Листы дневника', т. 2. М. 1995.
______________________________________


СБОРЫ

Выставка уходит в Лагор. Странно, что ближайший к нам центр оказывается последним. Ранее картины побывали в отдалённых городах - в Тривандруме, в Хайдерабаде, в Бомбее, в Ахмедабаде, в Бенаресе, в Люкноу, в Аллахабаде. Были приглашения из Калькутты, из Коломбо, а Лагор оказался позади. Так же, как и в Хайдерабаде, выставку устраивает Университет. Появились новые или, вернее, давние друзья со времён Европы и Америки. В общем, идут более шести десятков картин, а в доме их уход и не заметен - столько ещё остается. А что, если бы начать укладывать всё, даже и подумать страшно! Пусть бы часть осталась. Но, спрашивается, которая часть и где? Уже много таких путников, нашедших самые неожиданные пристанища. Многие из них безымянно потеряются.
Подпись может быть кому-то не ясна.

Иногда доходят случайные вести из Средней Азии, что картины сохранны. Но столько всяких переустройств происходит, что никто не предусмотрит этих жизненных передряг. Судьба картин, бывших в Китае или в Синцзяне, совсем не ясна. Пекинский Музей уже давно перевезён куда-то. Толком даже не понять. Сундуки и ящики в Синцзяне, может быть, прошли уже через многие руки. Даже, наверное, прошли.

Что говорить о далёких местах, когда в самой Европе неразбериха. Теперь запрещено из Индии посылать за границу книги, картины, рисунки, рукописи - словом, всё, в чем состоял жизненный обмен. Пропали рукописи, посланные в Китай, в Аме┐рику, в Ригу. А ведь всё это было очень нужно друзьям.
Вообще трудно сказать, что именно за это время пропало. Лишь случайно убеждаемся, что пропаж гораздо более, нежели кажется.

Где-то хорошие люди недоумевают, и огорчаются, и не понимают, отчего вести пресеклись. Ведь не все поймут армагеддонные условия. Продолжаются говоры о культуре, но именно она-то и поражается и уродуется. Театр горит, а разодетые люди ещё пытаются войти.

Каждые сборы и радостны и потрясающи. Черта наносимая определяет, но и ограничивает. Не всё уместится. Значит, и в Индии приютятся гости. Кто о них позаботится? Друзей-то мы знаем. Но текуч слой человеческий. Сегодня одни, завтра другие. Достаточно навидались. Пусть будет, как должно быть. В сборах всегда кроется и начало чего-то. Конец или начало?

[1940 г.]
Рерих Н.К. Из литературного наследия. М., 1974
____________________________________________


ВЫСТАВКИ

Несмотря на армагеддонные дни, наша выставка прошла очень удачно. В Индоре останутся двадцать две картины. В день открытия Махараджа пожертвовал Русскому Красному Кресту на медикаменты 50 000 рупий. Пришла телеграмма о желании воен┐ного фонда иметь моего 'Александра Невского'. Поехал 'Александр Невский'. Так русская выставка творит русское дело.

'Ярослав' - в Индоре. И в Бароде удачно. Затем Ахмедабад и Траванкор. Мадрас и Люкноу хотят выставку, но вряд ли подойдёт по времени. Святослав пи-шет из Бароды: 'Выставка будет продолжена. Народу на эту выставку идёт масса. Прямо тысячи валят каждый час. Никто ничего подобного не видал. Всё кругом запружено толпами. Здесь заметно обратное от Индора. Там было прогрессивное правительство, а здесь народ. Я говорю раза четыре в день и иногда перестаю даже двигаться от усталости. С раннего утра и до вечера я с толпами и среди людей. И нужно сказать, ещё выдерживаю напряжение. Мехта послал правительству свою рекомендацию о покупке картин. Шастри, хранитель музея, тоже дал свою рекомендацию. Всё в порядке и всё прекрасно'.

В Ахмедабаде много добрых знаков. Выставка устроена Обществом Поощрения и Развития Искусства в Индии (Бхарат Кала Мандал). Президент бар. Чинубай, Председатель Р.Равал. Отпечатано сердечно составленное приглашение. В газетах отзывы, жаль, что здесь никто по-гуджрати не читает. В 'Мизиндии' большая статья Тампи. В 'Тайме оф Индия' хорошая статья, также и в журнале 'Индора' и в 'Хинду' проф[ессор] Варма отлично пишет.

* * *
Кончаю 'Горыныч', 'Грозный' и 'Силы Небесные с нами ныне невидимо служат'. Кончил 'Огни победы'. Начат 'Александр Невский' - Победитель на поле битвы. Начаты 'Борис и Глеб', поспешающие на помощь.

В 'Сколар' появился 'Горький'. В 'Модерн Ревю' послал 'Иконный терем'. В двух цейлонских журналах - 'Шамбала'. В 'Вижен' - 'Радж Раджесвари', 'Царица Небесная' и 'Мир'. В 'Пиес' - 'Здоровье'. Повсюду сочетались две темы - Русь и Гималаи.

30 Декабря 1941 г.
Н.К. Рерих Листы 'дневника', т.2. М., 1995 г.
________________________________________


"НОВАЯ ЗЕМЛЯ"

"Новая Земля" - северная картина. Новгородцы на расписных стругах среди льдов на крайнем Севере - может быть, у полюса. Ничего не страшится вольница. Дивуется на моржей и на льды бескрайние.

Думалось, когда-то отвезти картину на Родину. Но вышло иначе. С Лагорской выставкой пошли новгородцы к радже Тери-Гарвал на границу Непала. Вот куда забрались мужи Новгорода. Именно эту картину захотели молодые раджи.

Казалось бы, на выставке были и "Гималаи", и "Гуру Чарака", и "Вестник от Гор", и "Охота", и "Замок Такуров" - много было здешних помыслов. Но вот поверх всего приглянулись новгородцы. Сразу нагрузили на мотор - три моих и две Святослава картины - и уехали в свою удалённую вотчину. И фото не удалось снять, а там на месте уж, наверно, снять не сумеют. Много не снятых картин.

В то же время ежегодник в Пальгате на самом юге Индии поместил своего "Святогора" - в горах. В Траванкоре - "Открываем врата", в Аллахабаде - "Новгородский погост". В Лагоре воспроизведён "Старый Псков" из "Псковитянки". У Тагора - "Берендей". На "Новую Землю" всюду взглянули. А ведь говорили: "Не поймут!"

Почему не понять? Там, где нет предрассудков, там и понимание легко. Ведь оно не в рассудке, а в сердце. Вот мой "Микула" объехал и Ахмедабад, и Мисор, и Тривандрум, и Бомбей и во многих журналах был отпечатан. Был на выставках и "Иранский эпос", но всё же далекая "Новая Земля" приковала внимание. Трогательно нам видеть это внимание.

Имеются невежды, которые ничего-то не знают и пытаются ругать Индию. Недавно некий тип восхищался старинными индусскими тканями и тут же бессмысленно ругал Индию. Поносителю указали, что именно Индия творила эти ткани. Нельзя по невежеству ругать великую землю, где живёт высокая мысль и творчество. Ругатель устыдился.

Одни любят творящее "да", другие привержены к тупому "нет". "За морями - земли великие". "За горами - земля новая".

8 Января 1941 г.
"Неделя", 26 ноября - 2 декабря 1973 г.
____________________________________


ЗНАМЕНОСЦЫ

Уже до войны писал я и Щусеву, и в Комитет по делам искусств о желательности устройства русской выставки по Индии. Была выставка военных русских плакатов, но хотелось бы выставку вообще русского искусства. Хотя бы не тяжёлые для транспорта вещи, но достаточно показательные для достижений наших художников. Выставка такая была бы встречена сердечно.

Скажут, не теперь, а когда-то после войны. А почему бы и не теперь? Приезжают же в Индию и ботаники и энтомологи, а ведь культурно-художественные связи не менее важны и неотложны.

Путь через Иран уже достаточно выяснился, да и немного места потребовалось бы для сотни-другой небольших вещей в цепких рамах. Индия ответила бы со своей стороны.

Кроме выставки, могла бы прибыть научная археологическая и этнографическая экспедиция. Материал для неё неисчерпаемый. Многое уже исчезает, постепенно изживается. Но всё же поразительны всякие аналогии. А красота, красота-то какая!

Не следует откладывать. Что ещё возможно сейчас, может быть невозможно завтра. По петровскому завету: 'Промедление смерти подобно'. Если русские учёные и деятели других областей уже приезжают в Индию и подолгу работают здесь, то почему же художники, эти знаменосцы народа, медлят?

Вот сейчас в Индии находится Иранская культурная миссия. Много ценных постановлений уже сделано - обмен учёными, обмен трудами и фотоснимками. Университеты приветствовали иранских собратьев, и много сердечных слов было сказано об укреплении культурной связи Ирана и Индии. Китайские культурные миссии уже побывали в Индии.

Такие же благотворные связи могут быть закреплены между Индией и Русью. Все условия благоприятствуют. Не отложим то, что во благо может быть теперь же выполнено. Вот АРКА - Американо-Русская Культурная Ассоциация - отлично действует, и ВОКС помогает ей многими материалами. ВОКС мог бы и в Индии помочь своим воздействием. В Тегеране уже имеется Общество культурной связи и, наверно, получается большая обоюдная польза. И затраты невелики, а следствия безмерно покроют их. Юрий и Святослав с их глубокими знаниями Индии и всего Востока были бы незаменимыми деятелями в такой ИРКА. Неистощимы научные и художественные материалы. Сердце Индии готово принять Знаменосцев Русского Народа.

13 Апреля 1944 г.
Рерих Н. К. Из литературного наследия. М., 1974 г.
_____________________________________________