Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ЭНЦИКЛОПЕДИЯ Н.К. РЕРИХА

Х.
Худолжник.
 
СОДЕРЖАНИЕ

ХИМАВАТ (1946 г.)
ХУДОЖНИК // Художники (Старые разговоры) (1900 г.) / Земля обновлённая (к Всероссийскому съезду художников 1912 г.) / Художники жизни (1931 г.) / Судьбы (1939 г.) / Молодому другу (1940 г.) / Семья художества (1942 г.) / Случаи (1943 г.) / Художники (1945 г.)
***********************************************************************************************





ХУДОЖНИК.

ХУДОЖНИКИ (СТАРЫЕ РАЗГОВОРЫ)
Читано в собрании кружка имени Я.П. Полонского

У всякого художника во время работы бывают такие минуты, когда, как говорится, сам чёрт ему не брат. В эти минуты кажется художнику, что сделал он нечто необычайное; такое, чего до сего времени не бывало не только у него, а и ни у кого на свете, и бледным, и жалким представляется ему всё сделанное раньше. Мнится ему, что именно в этих мазках и в этой манере заключается истинное искусство, которое будет понятно везде и не умрёт во все века. Если имеются у художника близкие люди, ему не удержаться, чтобы не поделиться с ними новостью: 'А у меня, брат, попало!
Славное местечко хватил! Такое местечко, что не каждый день выпадает.
Совершенно новое для меня отношение подвернулось; не понимаю, как до сих пор я до него не додумался'. И художник на весь вечер становится самым приятным собеседником, поражает всех своею весёлостью и находчивостью.

Не пробуйте в такое время разубеждать его; не пытайтесь сказать ему, что работа его, конечно, хороша, но ничего необыкновенно высокого не представляет. Ваши доводы не поведут ни к чему, разве кроме полной ссоры; в лучшем случае, художник посмотрит на вас надменно и подумает о вас что-нибудь наипрезрительное. В минуты величия художник, при малейшем сомнении в его необычном творении, может стать неприятным до невыносимости, но винить его не приходится. Ведь за каждый час величия заплатит он неделями самобичевания, когда, уничтожив дочиста место небывалого искусства, будет он сидеть над картиной, понурив голову, полный самого искреннего желания немедленно изорвать своё так недавно любимейшее детище. Бежит тогда художник подальше от своей картины; нужно ему повидаться с товарищами; нужно ему послушать о чужой боли и зарядить себя на дальнейшую работу, чтобы опять, подбирая рукава, бросить вокруг: 'А ну-ка, кто выйдет со мною померяться?'

Шумно от говора в художественной квартире - художественной, конечно, не потому, чтобы она была украшена пошлыми мартовскими букетами и дрянными драпировками с манекенами по углам, которые, как известно, пригодны для художественной работы ровно столько же, сколько простой деревянный чурбан. С чего начался разговор - неизвестно. Может быть - с недавней выставки, может быть - с газетной заметки, а может быть - от совсем постороннего предмета, но видно, что продолжается он уже долгое время и многие пришли в говорильное настроение, перебивают друг друга, возвращаются опять к сказанному и горячатся.

Разговор зашёл о подражании, и высказывается удивление, что каким-то странным способом подражание не только считается тяжким грехом, но иногда даже приводится в украшение. В самом начале деятельности находиться под тем или иным влиянием не только не позорно, а, конечно, вполне естественно, но позволить влиять на себя и в последующее время непростительно и гадко, так же гадко, как если человек не имеет своего собственного убеждения. Пусть будет хоть плохонькое, да своё. И в искусстве, и в промышленности, и во всём прочем ещё не могут достаточно понять ту простую и малому ребёнку понятную истину, что всё ценно и интересно настолько, насколько оно является оригинальным. Посмотри, за что нас ценят за границею? Да только за наше, а никак не за свои же хвосты, наскоро перевезённые и перекроенные на российский лад. Уж, кажется, ясно и просто, а мы всё же стараемся ущипнуть заграничного и спрятать своё под спуд.

- Вот, - говорит один художник, - кабы наши зодчие сгрохали бы дворец искусства в широко понятом стиле, чтобы он представил достаточное помещение для художественных выставок; иначе у нас прямо-таки негде большую выставку устроить.

В Академии художеств выставочные залы выходят на солнечную сторону, и нет картины, которая бы в них не прогорала. Зало Академии наук для картин вовсе не приспособлено. Остаются залы в Обществе поощрения художеств, да в училище Штиглица, но этих помещений слишком мало. Эх, если б помещение с верхним светом вроде большого зала в Русском музее! В этом зале свет превосходен и весьма выгоден для картин. А устроить такое помещение, полагаю, - дело правительства; вот-то будет подарок искусству!
Пусть в этом помещении хватит места для всех выставок, и это будет для искусства очень полезно, ибо проще сравнить; иначе, пока идёшь от Академии наук на Морскую, а с Морской в Академию художеств, оно и трудно сопоставить общий характер, и не так очевидно, где больше хорошего отношения к делу.

- Красивое слово - хорошее отношение, а что нам делать с тысячами картиночек, писанных под обои, для украшения гостиных - без всякой художественной задачи. Художники уверяют, что таково требование публики, что они вынуждены отвечать на подобные запросы; но ведь они лгут! Это они сами развращают публику. Да, кроме того, разве основательно оправдание, что, мол, меня заставили сделать пакость, я-де, видел, что эта пакость будет многим приятна? На худой конец, это ещё может служить мотивом смягчающим; примерно, вместо каторжных работ на поселение, но как оправдание такой предлог слаб.

- А вдруг эти художники до того уже упали, что и сами считают свой способ работы вполне истинным?

- Не хочется верить; это было бы слишком грустно. Господа, сейчас я скажу на первый звук великую ересь, потому что от художника странно услышать следующую мысль, но приходится желать успеха цветной фотографии. Если может фотография достичь успехов в красках, то дело творчества - в шляпе; у публики сразу явится основательный, а главное, осязательный критерий при суждении о картинах. Все эти миловидные картинки, все эти речки, камушки, полянки, лужайки и дворики - словом, всё, что будет в состоянии заменить цветная фотография, всё пойдёт к чёрту и отпадёт от искусства. Тогда почувствуют, что такое художественная задача, что такое творчество!

- Прибавь, если к тому времени хоть на грош останется того, чем чувствуют. Нас, брат, приличия одолели; по условщине мы прямо в ложноклассики смотрим. Везде-то перегородки, везде-то стойла художественные, везде-то кнуты да вожжи: Шопенгауэр верно теперешний люд фабричным товаром назвал.

- Ты опять за Шопенгауэра! Сознайся, ты его не читал; верно, откуда-нибудь выдернул; этакая, душа моя, начитанность на базаре по гривне стоит.

- Обожди. Посмотри лучше, до чего наша условщина дошла; нападают, например, на Завалина, зачем-де, в его картинах настроение грустное; говорят: этак вы нас до самоубийства доведёте, - и говорят это люди препочтенные. Что же выходит? А выходит то, что коли хочешь плясать, то пляши приятно и как-нибудь нашего самодовольного состояния не нарушь. Дай приятное, да умеренное солнышко, зелёную травку, благополучный стаффаж, и благо ти будет.

- Так ты хочешь сказать, что мы паяцы какие-то, увеселители? Да коли ты застрелишься перед картиной - туда тебе и дорога. Будем с публикой друг друга за рога тащить, кто кого перетянет; и коли думаешь верно, то ты и перетянешь, а коли окажешься слюнтяем, туда тебе и дорога, пусть тащат, куда хотят. Не пеняйте, братцы, на время, да на публику; такое-сякое время, такая-сякая публика, а интерес к искусству, видимо, растёт: публика на выставки прибывает, и сами выставки растут и множатся.

- Да уж так множатся, что хоть отбавляй. По-моему, у нас слишком много развелось. Куда нам на наш Петербург 16, 17 выставок! Пусть будет их 5, 6, но чтобы каждая имела хоть какое-нибудь художественное основание.
Кроме того, пусть каждая выставка устраивается не каждый год, а через 2, даже через три года! Что завозился? Страшно? Но зато каждая выставка составляла бы известное явление. На каждую выставку работает более или менее постоянный кружок художников; случайные произведения появляются сравнительно редко; и, конечно, трёхгодовой багаж этого кружка был бы куда объёмистее, а главное, солиднее багажа одногоднего. Тебя всё дёргает? Ты о продаже заботишься? Да пуще ты много продаёшь с выставки?

Правду говоря, все эти выставки сделали то, что наша художественная жизнь выходит какая-то куцая, ненормальная - мы живём как-то от выставки до выставки. Ведь недаром у публики такой способ разговора с художником выработался: 'Вы что к выставке готовите?' Нет дыму без огня! - не угодно ли? Выходит, что мы пишем для выставки, этакая ненормальность! Да к чёрту выставки, не я для выставки существую, а выставки для меня! Есть у тебя что-нибудь кровное, выношенное, переболевшее - давай его на общий суд и не бойся, что бы ни говорили: твоё дело правое. Если же не выпалило у тебя в картине, не насилуй себя, не тяни насильно нутра, ведь оно не бездонное - пусть соки-то нутряные крепнут и вырабатываются.

- Этак говорить легко - всё как по писанному выходит и всё это стародавнее и слишком знакомое, а что ты против таких двух противных предметов скажешь? Первое против недостатка гражданского мужества; хватит ли у тебя мужества гражданского сознать себя недостойным публичного слова, все говорят и много хуже тебя говорят и кричат даже, а ты сиди и помалкивай и закусывай губу, чтобы со словом не вылезть. Второй камень преткновения всяких лучших стремлений - проклятая лавочка. Где тут идея, где тут любовь, где тут самое близкое, когда этим самым-то близким приходится торговать; своей же возлюбленной себя содержать! Нет, положительно занимайся чем угодно, но не торгуй искусством! Будь, как в средние века, булочником, чеканщиком, коммерсантом, но для своего искусства оставляй угол нетронутый; пусть будет оно этакое святое святых.

Помнишь, 'аще учнут глаголати, мы тем живём и питаемся, и таковому их речению не внимати'. Наши предки правильно рассуждали. И чего ради мы боимся какого-либо иного дела? Словно бы мы не уверены в своём искусстве, словно мы не ручаемся за его неприкосновенность.

Почему мастера Возрождения всё успевали? Я уж не говорю, чтобы быть и художником, и инженером, и физиком, и музыкантом, и многим прочим, как был да Винчи... Наша теперешняя специализация, пожалуй, не столько вынуждена физическою необходимостью и невозможностью, сколько неумением пользоваться временем и опять-таки какою-то странною принятостью, условностью...

- Больно много у нас страха иудейска; уж слишком желаем мы понравиться. Смелости не хватает забыть о зрителе и видеть перед собою одно только дело. Боимся, как бы не оскорбить щедрого давальца. Всё-таки согрешу на публику: она виновата.

- Нет, ты оставь публику. Ек ей, сердешной, сегодня достаётся; поговорили о ней - и будет, а то опять о публике. Ты скажи мне, какое действительно выдающееся произведение не было оценено публикой? Где при гонении произведение находило сторонников? - да всё среди публики же. Публика часто берёт не умом, а сердцем. Конечно, я не говорю про публику, что на выставках свидания назначает и ходит по выставкам в посту, потому-то де это время для сего занятия узаконенное и параграфом хорошего тона предусмотренное. Заговорят на рауте о выставках - и вдруг придётся дураком сидеть. А вот действительно за публикой водится один грешок в отношении печатного слова; частенько она им не руководствуется, не принимает в соображение, а берёт его слепо и наклеивает целиком на свои суждения. Вспоминаю всегда рассказ, как критик указал на неправильный рисунок какой-то детали картины, а художник в тот же день исправил его, но большинство публики, тем не менее, усматривало несуществующую небрежность рисунка. Этот анекдот отдаёт правдой. Особенно же бывает забавно, когда начинается художественная травля и некоторые зрители получат разрешение печати возмущаться. То-то уморительно бывает смотреть, как они возмущаются, фыркают и брызжут, словно бы на любимую их мозоль наступили, словно бы искусство для них было невесть чем-то близким, а ведь целый год о нём готовы не вспомнить. И попробуй уличи их, что они говорят с чужого голоса, так, куда тебе, - выйдет что ещё в люльке они тем же возмущались, когда ногами барахтали.

Теперь и смех, и грех бывает; декадентство всех с толку сбило; теперь если что непонятно, ни под какой шаблон не подходит, то и декадентство; хорошо и скоро, и раздумывать много не требуется.

- А между тем основные черты нового направления, в котором никакого декадентства быть не может, по-видимому, совершенно ясно установилось. Главная и непременная его особенность - субъективизм и широкое понимание художника. Мне кажется, при новом направлении доселе разгороженные понятия жанра и пейзажа во многом сольются и задача пейзажная получит особое значение, ибо вне условий пейзажа, то есть вне условий воздуха, вне условий природы нельзя представить никакого предмета, будет ли он трактоваться в закрытом помещении или под небом.

В своём служении природе современные художники делаются яркими пантеистами. Они видят человека не царём природы, а частью её, почитают его и отводят ему место такое же, как и прочим подробностям мироздания.
Из этого, конечно, не следует выводить, что будет забыта сторона психологическая; вовсе нет, но она будет воспроизводиться, насколько может уловить её внешнее наблюдение, без всякой утрировки. И в этом начале - великий шаг к правде. Смотрите, давно ли ещё повернуть фигуру спиною к зрителю или поместить не в центре картины считалось великим грехом, а теперь мы уже додумались до передачи внутреннего чувства в общем движении.

Теперь одним сюжетом, или рисунком, или композицией уже не возьмёшь: надо брать шире, надо вызвать известное настроение, песню природы, приблизиться к природе, но взять её не протокольным, бездушным этюдом, а истолковать её, рассказать о ней всем в таких задушевных словах, на какие способен лишь истинно влюблённый в неё человек. Как пред влюблённым без конца открываются прелести возлюбленной, так и художники, всё теснее сближаясь с природой, улавливают всё новые цветные аккорды, и чем глубже поймут они природу, тем и аккорды будут нежнее, музыкальнее.
Заметно утончённее стали теперешние художественные задачи; теперь иногда художник задаётся целью передать такое сложное и как бы сказать деликатное настроение и в фигурах, и в природе, о которых прежде и помину не было.

- Но вот будет беда, если художники станут глубоко погружаться в природу и ловить тончайшие её созвучия, а зрители не захотят ближе подойти к природе; между ними не образовалось бы пропасти? Чрез вату практики, утилитаризма очень многие уши не дослышат всего более тонкого; им доступно лишь резкое, грубое, от чего - если бы уши их были свободны - заболела бы голова и, пожалуй, обморок сделался. Ведь только когда нас насильно пихнут, когда нас выкинут из обихода, только тогда обращаемся мы к природе - это к природе-то, которая выше всего, в которой один восход солнца может объяснить столько, сколько не почувствуешь в десятки лет городской жизни! Разве мы наблюдаем природу? Бейся, изучай освещение, аккорд природы и всегда будь готов, что его назовут неестественным, и не потому, чтобы он был действительно фальшив, а потому, что мы никогда не давали себе ни времени, ни отчёта наблюсти его. У нас всё важные дела; где же нам возиться с глупой, ни на что выгодное не пригодной природой.

- Если такая пропасть и в самом деле существует, то всё-таки она не страшна. В последнее время чувствуются какие-то хорошие, идеальные веяния. Весь символизм - разве не прямое указание, что общество метнулось куда-то в сторону, в какую сторону - потом увидим, но самого движения отрицать нельзя.

- Туговато идеальные веяния распространяются. Вообрази, ещё недавно читал я заметку; положим, ничего не стоящая заметка, но всё же написанная молодым художником; знаешь, о чём он там проповедует? - о жетонах и о медалях, раздаваемых Академией, об опеке Академии над выставкой. Желаю этому милому молодому человеку наполучать столько жетонов и медалей, чтобы весь колпак увешать ими и бренчать на целую версту. О чём заботятся люди! Того нет, чтобы написать хорошую вещь, но мечтать о жетонах да о параграфах и ещё навязывать свои мечтания другим! Вот так художник!

- Не вижу, о ком ты говоришь, но ещё художник ли он или только официально усвоил себе это название. У нас понятие художника весьма растяжимо; у нас, странным образом, считается художником всякий умеющий держать карандаш в руке и замазать холст краскою. Понятие художника отделить необходимо от ремесленника и любителя. Возьмём наши выставки; экспоненты её считаются художниками, а многие ли из них владеют этим названием по праву? Например, я уже как-то раз предлагал и опять настаиваю отделить художника-акварелиста и просто акварелиста; бывает же инженер-механик и просто механик.

- А кто отделять будет? И ты до ярлыков договорился.

- Ох, эти медали! Ох, эти ярлыки! - соблазна-то у них без конца. Посмотри, с каким вожделением хлопочут из-за них большие европейские мастера до сего времени.

Надо как-то шире брать. Не знаю, как шире, да и можно ли знать это. Пусть уж искусство остаётся свободным. Наука будет законна, а искусство беззаконно. Как ты можешь в искусстве "знать"? Будем в искусстве чувствовать, а главное любить его. С любовью придёт и серьёзное к нему отношение. Хоть и простыл чай, но слово ещё тёплое; пью за искусство!

- Пропись, голубчик, прогнившая пропись. Поменьше слов. Часто мы слишком много говорим и из-за разговора дела не видим.

- Ну, уж коли на это пошло, то и твои речи - тоже пропись препорядочная; не знаю, как всей братии, а мне завтра свежая голова нужна. Опять до второго часа досиделись. Не безобразники ли?

В тесной передней толкотня; разбирают шапки, размениваются калошами.
Хозяин сверху освещает путь лампой.

- Осторожней, налево приступочек. Внизу ещё шесть ступеней.
Из конуры вылезает заспанный швейцар, на ходу запахивая ливрею. "Эк их носит, полунощников!"

Разбрелись полунощники по разным улицам и уносят в себе сумбурный чад отрывочных разговоров. В каждом какой-либо из этих разговоров расковырял ту или иную струну; каждый на чём-нибудь ловит себя: не я ли, Господи?

У кого просветлело, и горит он назавтра дёрнуть такое, после чего не скоро к нему подступишься: уже вырастают пред ним нужные красочные сочетания, а фигура, над которой бился он уже несколько дней, вдруг так удачно передвинулась, так ловко связалась с соседом, что задаёт новую ноту всей картине. Другой же ещё пуще задумался и пытает себя: да где же граница? И тут тоже везде личности какие-то, семейные дела, те же мелочи! Где же тут идея-то? - мучает он себя; впрочем, и он завтра будет работать. Во всех что-то закопошилось, словно бы они проговорили весь вечер о чём-то новом, неслыханном, а этому неслыханному уже лет без числа; поседело оно, только не ржавеет - клади его в горн, раскаляй и выковывай на всякие манеры. Учёный, пожалуй, при этом скажет eadem sunt omnia Semper - вот, мол, какие словечки знаю!

Пред засыпающим художником пробегают неясные миражи; вечно он ищущий, вечно прищуривающийся в даль. Не дай Бог, если художник успокоится, если определённо ответит себе на все внутренние вопросы: тогда жизнь его окончена, вешай его в музей и служи по нём панихиду; он станет на месте и этой своею неподвижностью пойдёт назад, и как быстро пойдёт! Не должно быть покойно художнику.

Глухою ночью, со свечой в руке, в одном нижнем, вытянувшись на табурете, что-то сдирает он в картине. По потолку и по стенам разбегаются чёрные тени. Маленькою и ничтожною кажется фигурка художника при этих исполинских ползучих тенях. Кругом всё спит; ни до кого нет дела художнику - сейчас он далёк от окружающего. Пахнуло на него каким-то мимо бегущим ветром, он мучается, болеет, дрожит - ему хорошо.

Н. Рерих.

Санкт-Петербургские ведомости. 1900. ? 79. С. 2-3.
____________________________________________________


ЗЕМЛЯ ОБНОВЛЁННАЯ

Всероссийский съезд художников в Петербурге в будущем году состоится. Всё-таки состоится.
Говорю 'всё-таки', так как до последнего времени не был другом такого предприятия.

Идея съезда художников никаких особенных чувств не возбуждала. Было изумление 'объединению' художников. Был эгоистический интерес к любопытному собранию, но никаких серьёзных ожиданий не было.
Можно сознаться в этом теперь, когда находится повод к созыву съезда.
Ко всяким съездам и сборищам приходится относиться очень осторожно.
Все мы знаем, что на людях, в шуме и сутолоке никакой настоящей работы не делается. Только творческое одиночество куёт будущие ступени жизни.

Сборище, съезд, прежде всего - завершение, больше всего итоги.
На первый взгляд кажется, какие же итоги подводить сейчас нашей художественной жизни?
На чём, на каком языке могут сговориться художники, художественные разноверцы?

Желать, чтобы слепые глаза прозрели? Плакаться на пошлость? Требовать проявления интереса там, где его нет и где его быть не может? Жалеть о чьей-либо бедственности? Ждать, чтобы уродившееся безобразным сделалось красивым?

Представьте, как о таких предметах заговорят люди, друг друга исключающие!
Бог с ними, с тому подобными итогами. Они и без съезда сами себя подвели.
И что общего имеют они с ярким, значительным искусством, освятить которое может лишь время?

Желать ли художникам несбыточного объединения? (Под объединением часто понимаются не культурные отношения, а нетерпимо близкое приближение друг к другу.)

Стремиться ли художникам устроить ещё одно собрание и ещё раз 'проговорить' то время, что так драгоценно для труда и совершенствования?

Если бы вернулась хоть часть давно бывшего сознания о блестящем, самодовлеющем мастерстве, для которого надо дорожить всяким часом! Если бы век наш был веком слонов или мамонтов! Если бы работающие сознавали, сколько времени ими тратится без пользы для их собственного дела!

Думать ли художникам о всяких уравнениях? Чтобы никто не выпал из строя, чтобы никто не выскочил. Мечтать ли о блаженном времени, когда не будет бездарных, когда не будет талантливых? Мечтами о единении, мечтами о равном строе сколько художников было отрываемо от работы. Страшно сосчитать, сколько художников 'объединительные' разговоры перессорили.

Говорить ли на съезде о технике дела, - но и в этой части искусства следует опять-таки не столько говорить, сколько делать.
Все такие темы так обычны для съезда, что для них не стоило бы отрываться от мастерской.

Даже не так важно и охранение художественной собственности. Главное, было бы, что охранить.
Всё это обыденно, всё это незначительно. Более похоже на сплетни, нежели на звонкое, здоровое дело.
Но другом съезда всё-таки сделаться стоит.

В культурных слоях общества последнее время замечаются благодатные признаки.
Подведя итоги бывшей суматохе искусства, съезд может подумать о бодром движении художественной мысли.

В самых разнохарактерных сердцах сейчас вырастает одно и то же красивое чувство обновлённо-национальных исканий.

Неизвестно, как и почему, но обнаружился общий голод по собственному достоинству, голод по познанию земли со всем её бесценным сокровищем.

Люди узнали о сложенных где-то духовных богатствах.
В поисках этих сокровищ все чары, все злые нашептывания должны быть сметены.
То, что казалось заповедным, запрещённым должно стать достоянием многих. Должно обогатить.

В первоначальной программе съезда имеются следующие строки, совершенно не новые, но всегда нужные:

- 'Замечаемый ныне в русском искусстве национальный подъём свидетельствует о внутренней работе великого народа, создавшего ещё на заре своей жизни своеобразное зодчество, иконопись, обвеянные поэзией былины и сказания, сложившего свои поэтические песни'.

- 'Сильная страна не порывает связей со своим прошлым, но прошлое это ещё недостаточно изучено, а художественные памятники его пропадают с каждым днём. Обязанность тех, кто глядит вперёд, - пока ещё не поздно и время не стёрло всех его следов, - сберечь русское народное художественное достояние, направив в эту сторону внимание наших художественных сил'.

В обычных культурных словах чувствую не обычную, поношенную почву национализма; в них, судя по общему, часто скрываемому настроению, есть нечто новое.
Какой-то всенародный плач по прекрасному расхищаемому достоянию!
Всенародный голод по вечно красивому!
Приведённые строки воззвания ближе мне, нежели очень многим.

Более десяти лет назад, с великого пути из Варяг в Греки, с Волхова, я писал:
- Когда же поедут по Руси во имя красоты и национального чувства?

С тех пор, учась у камней упорству, несмотря на всякие недоброжелательства, я твержу о красоте народного достояния.
Твержу в самых различных изданиях, перед самой разнообразной публикой.
Видеть защиту красот старины на знамени съезда для меня особенно дорого.
Ещё слишком много сердец закрыто для искусства, для красоты!

Ещё слишком много подложного находится в обращении. Попытаемся разобраться!
Главное, не будем же наконец закрывать глаза на очевидное.
Мы научены всякими неудачами. Много превосходных слов оказалось под незаслуженным запретом. Многим поискам дано несправедливое толкование. Но душа народа стремится ко благу. Вместо сокровища случайной нации, народ начинает отыскивать клады земли.

В пророческом предвидении народ от преходящего идёт к вечному.
Конечно, найдутся злые люди и назовут новые ясные чувствования пустыми мечтами. Разрушители!

На каком языке доказать им, что стёртые монеты национализма заменяются чудесным чеканом новых знаков?

Лишённым веры как передать, что 'будущее в прошлом' не есть парадокс, но есть священный девиз. Этот девиз ничего не разрушает.

Индивидуальность, свобода, мысль, счастье - всё принимает этот пароль.
Не ошибка сейчас поверить в рост глубокого здорового чувства - неонационализма.

Сознаемся, что название ещё не удачно.
Оно длинно. В нём больше старого, чем нового.

В обозначении нового понятия, конечно, необходимо участие слова 'земля'.
Принадлежность к почве надо подчеркнуть очень ясно.
Не столько определённые люди, сколько их наслоения являются опорой нашему глубокому чувству.

Мощь развивается в столкновении острой индивидуальности с безыменными наслоениями эпох. Вырастает логическая сила. Около силы всегда гнездится и счастье.

Пока трудно заменить неонационализм новым словом.
Не это важно. Необходимо сейчас отыскивать признаки обновлённого национализма. Значительно вот что:

Именно теперь культурные силы народа небывало настойчиво стремятся узнавать прошлое земли, прошлое жизни, прошлое искусства.
Отставляются все случайные толкования. Новое чувство родит и новые пути изучения. В стремлении к истине берут люди настоящие первоисточники.
Становится необходимым настоящее 'знание'. Не извращённое, не предумышленное знание!

С ужасом мы видим, как мало, как приблизительно знаем мы всё окружающее, всю нашу бывшую жизнь. Даже очень недалёкую.
От случайных, (непрошеных) находок потрясаются самые твёрдые столпы кичливой общепризнанности.

В твердынях залогов знания мы начинаем узнавать, что ценна не отдельная национальность. Важно не то, что сделало определённое племя, а поучительно то, что случилось на нашей великой равнине.

Среди бесконечных человеческих шествий мы никогда не отличим самого главного. В чём оно?
Не всё ли равно, кто внес больше красоты во многогранник нашего существования.
Всё, что случилось - важно. Радостно то, что красота жизни есть, и дали её велики.

Древняя истина: 'победит красота'.
Эту победу можно злоумышленно отсрочить, но уничтожить нельзя.
Перед победой красоты исчезают многие случайные подразделения, выдуманные людьми в борьбе за жизнь.
Знать о красивых, о лучших явлениях прошлой жизни хочет сейчас молодёжь. Ей - дорогу.

С трогательной искренностью составляются кружки молодёжи. Хочет она спасти красоту старины; хочет защитить от вандалов свои юные знания.
Кружки молодёжи в высших учебных заведениях готовят полки здравых и знающих людей.
Знаю, насколько упорно стремятся они знать и работать.

Помимо казённых установлений, общество идёт само на постройку искусства.
Создаются кружки друзей искусства и старины.
В Петербурге сложилось общество друзей старины.
В Смоленске кн. М. К. Тенишева составляет в прекрасный русский музей.
По частному начинанию общества архитекторов - художников создался музей Старого Петербурга.

В Киеве основывается общество друзей искусства.
Будет нарастать художественный музей, собранный по подписке. Давно с завистью мы смотрели на пополнения музеев за границей на подписные деньги.

Для художника особенно ценно желание сохранить его произведение, высказанное большой группой лиц.
Такими реальными заботами только может народ выразить свою действительную любовь к искусству.
Наше искусство становится нужным.

Приятно слышать, как за границей глубоко воспринимается красота нашей старины, наших художественных заветов.

С великой радостью вижу, что наши несравненные храмы, стенописи, наши величественные пейзажи становятся вновь понятыми.
Находят настоящее своё место в новых слоях общества.
С удовольствием узнаю, как Грабарь и другие исследователи сейчас стараются узнать и справедливо оценить красоту старины. Понять всё её великое художественное чутьё и благородство.

Только что в 'Старых Годах' мне пришлось предложить открыть всероссийскую подписку на исследование древнейших русских городов, Киева и Новгорода.

Верю, что именно теперь народ уже в состоянии откликнуться на это большое культурное дело.
Миллион людей - миллион рублей.

Мы вправе рассчитывать, что одна сотая часть населения России захочет узнать новое и прекрасное о прежней жизни страны.
Такая всенародная лепта во имя знания и красоты, к счастью, уже мыслима.
Надо начать. Настало время для Руси собирать свои сокровища.
Собирать! Собирать хотя бы черновой работой.
Разберём после. Сейчас надо сохранить.

Каждому из нас Россия представляется то малой, то непостижимо большой.
Или кажется, что вся страна почти знакома между собой.
Или открываются настоящие бездны неожиданностей.
Действительно, бездны будущих находок и познаний бесконечно велики.
Приблизительность до сих пор узнанного - позорно велика.

О будущем собирательстве красоты, конечно, надлежит заговорить прежде всего художникам.
Лишь в их руках заботы о красоте могут оказаться не архивом, но жизненным, новым делом.

Кладоискатели поучают:
'Умей записи о кладах разобрать правильно. Умей в старинных знаках не спутаться. Умей пень за лешего не принять. Не на кочку креститься. Будешь брать клад, бери его смело. Коли он тебе сужден, от тебя не уйдёт. Начнёт что казаться, начнёт что слышаться, - не смотри и не слушай, а бери свой клад. А возьмёшь клад, неси его твёрдо и прямо'.

Художественный съезд может поговорить и порешить многое о великих кладах красоты, минуя всё обыденное.
Если не будет разговоров зря, то этот обмен мнениями, а главное, фактами, пойдет впрок русскому искусству.

Русло неонационализма чувствуется.
Придумаем движению лучшее название.

Слова отрицания и незнания заменим изумлением и восхищением.
Сейчас необходимо строительство.

1911.
Н.К. Рерих. Собрание сочинений. Книга I. 1914.

***********************************************************************


ХУДОЖНИКИ ЖИЗНИ

Знаком красоты открываются врата запечатанные. С песней подходят к дикому яку, чтобы он, оставив свирепость, поделился молоком своим. Песнею укрощают коней. Песне змеи внимают. Знаменательно наблюдать, как целительно и возвышающе каждое красоты прикосновение.

Уже много раз приходилось писать о значении так называемых npикладных художеств. Много раз сопоставлялось так называемое высокое искусство с не менее значительным выявлением всех отраслей художественной промышленности. Даже страшно ещё раз повторять о том, что пуговица, созданная Бенвенуто Челлини, не только не ниже, но, несомненно, выше множества посредственных картин и кладбищенсксой скульптуры. Стары эти сравнения, казалось бы, уже не нужны эти напоминания, но сама жизнь показывает как раз обратное.

Во всех областях жизни по-прежнему остро отделена от общего понятия искусства сфера прикладного искусства, остро заклейменного каким-то стыдным понятием 'коммерческого' искусства.

Вместо того чтобы постепенно осознавать единство существа творчества, человечество как бы стремится ещё более мелко разграничиться и взаимно унижать друг друга. Казалось бы, совершенно ясно, что стиль жизни создаётся не только крупнейшими единичными творцами, но всею массою художников прикладного искусства. Не всегда исключительные творцы создают характер костюмов, не всегда их рука протягивается к афише или к ювелирному изделию. По необъяснимой странности керамическое производство почему-то считается ниже скульптуры из мрамора, хотя очаровательные Танагры дали достаточный пример благородного народного творчества. По-прежнему вы можете услышать скорбное восклицание многих молодых людей: 'Не могу существовать искусством, должен идти в коммерческие изделия!' Точно этим самым художник обрекает себя на неизбежную гибель, которая будто бы должна сопровождать всякое участие в жизненном искусстве. Какой же материал, какие же такие условия могут отнять у художника его сущность? Какие же такие требования могут заставить сделать что-либо нехудожественно в любом проявлении жизни?
Какой же такой предприниматель может истребить творческий огонь, неудержимо пробивающийся через все материалы? Для каждого предпринимателя, даже самого рудиментарно-нехудожественного, важно, чтобы его изделие было чётко, ярко, убедительно и легко входило бы в обиход масс. В конце концов, которое же из этих условий отвратительно? Ведь и Рафаэль, получая свои заказы, тоже был руководим прежде всего условием убедительности. Именно условие убедительности вовсе не противоречит истинной художественности. Гоген из желания самовыражения расписывал двери и внутренность жилища своего на Таити.
Врубель выражал свою 'Царевну Лебедь' на блюде. Бесчисленно множество примеров, когда самые разнообразные художники искали выражения в самых неожиданных материалах. Как мы уже говорили, сам материал, само изысканное качество его даёт особую убедительность вещи.

Зачем повторять те же самые примеры, которые были так многократно твердимы при разных случаях? Не рассуждение, но действия должны укрепить мысль, так нужную для культуры. Если мы приходим к выражению объединённости искусств, то тем самым мы утверждаем и необходимость теснейшего сочетания всех отраслей искусства в разных его материалах. Трудно, да и не к чему указывать последовательность необходимости этих мастерских, идущих рука об руку и с эскизным и этюдным натурным классом. Эту последовательность нужно предоставить самой жизни. В каждой стране, в каждом городе - больше того, в каждой части города есть свои особые запечатления жизни. На эти запросы и нужно ответить прежде всего. Около большой фабрики тканей нужно прежде всего дать рисунки и изучение техники этого производства. Около керамической и фаянсовой фабрики нужно помочь сочетать в тесном соседстве всякие жизненные выявления, подсказанные потребностями ближайшими. Между прочим, не нужно упускать из виду, что само физическое соседство этих мастерских будет, несомненно, помогать обоюдно, в своих неожиданных комбинациях подсказывая новые увлекательные решения. Открытый, не стесненный предрассудками ум преподавателя и широкая потребность к творчеству среди учеников дадут ту живую вибрацию, которая, не застывая в монотонности, даст мастерским бесконечное жизненное разнообразие и убедительность...

Египтяне называли художников, ваятелей - 'сеенех', то есть 'оживитель', 'воскреситель'. В этом наименовании явлено глубокое понятие сущности искусства. Как же безмерно расширится оно, когда мы перенесём его во все проявления жизни, когда признаем в каждом украшателе обихода 'художника жизни'! И сам он, этот истинный 'оживитель' будней восхитится силою новою, исполняясь творческим духом в облагораживании каждого предмета обихода.
Уйдет из употребления стыдное, уродливое в самом себе понятие 'коммерческого' искусства. 'Художник жизни' - так назовём каждого благородного украшателя. Он должен знать жизнь, он должен чувствовать законы пропорций. Он создатель потребной формы, он цени┐тель ритма жизненного. Для него число, соотношение не есть знак мёртвый, но есть формула бытия.

Пифагор вычисляет и творит, в ритме воспевает, в ритме молится, ибо в числах, в ритме не только земная, но и небесная музыка - 'музыка сфер'. Пифагору-математику вторит св. Августин, богослов: 'Pulchra numero placent' ('Числом пленяет красота'). Этот магнит чисел, пропорций, соотношений и технических созвучий, необходимый каждому украшателю жизни, исключает всякое унижение или раздробление великих творческих понятий.

Не будем страшиться говорить самыми высокими словами о каждом проявлении красоты. Бережное, возвышенное выражение будет щитом всему жизненному искусству, часто загнанному в потемки подвалов. Страна, мыслящая о будущем, пусть бережет от мала до велика всех тех, кому она будет обязана оправданием своим на великом судище Культуры. Облегчая судьбу этих строителей жизни, страна Культуры исполняет лишь основную заповедь Прекрасного, так красиво выраженную античным поэтом:
'Os homine sublime dedit coelumque tueri' ('Чело человеку высокое дал да горнее узрит').

Высоким заветом утверждает Бхагават Гита многообразие творчества. 'На каком бы пути ни приблизился ко мне человек, на том пути и благословляю его'.

1931 г.
Н.К. Рерих "Твердыня Пламенная", 1932 г.
______________________________________


Судьбы

Роден только тридцати семи лет был впервые принят на выставку. Через три года он получил медаль третьей степени. Заметьте, третьей степени! Затем последовали общеизвестные скандалы с неприятием его памятников Гюго, Бальзака и Героев Граждан. Кроме того, Роден был обвиняем в том, что он вообще не умеет работать и делает муляжи вместо того, чтобы лепить. Потребовалась целая комиссия испытанных скульпторов, которая, исследовав работу Родена, удостоверила оригинальность искусства великого скульптора. Когда мы были в мастерской Родена, невозможно было представить себе, чтобы этот самобытный, бодро уверенный мастер должен был проходить такие голгофы непонимания.

То же самое происходило и в первый период творчества Пюви де Шаванна. Одиннадцать лет он был непринимаем на выставки. Гоген умер накануне ареста, да ведь и Фидий скончался в тюрьме. А судьба Модильяни? Сколько судеб! Говорят, в Париже живёт пять тысяч поэтов, ни разу не напечатанных. Перед многими молодыми захлопнуты двери.

Удивительно подумать, что так называемые Академии в разные века отличались тою же неприязнью ко всему даровитому и выходящему из рамок обычного. Любопытнее всего то, что эта же странная особенность сказывалась не только в художественных Академиях, но и в научных.

Можно привести длинный список имён, обойдённых Академиями.
Нам могут сказать, что несправедливость Академий по отношению Ломоносова или Менделеева уже отошла в область прошлого. Но как же быть тогда с супругами Кюри, которые ещё не так давно на наших глазах почувствовали на себе типичную академическую несправедливость.

Куинджи трижды не был принят на экзаменах в Академии. Последний раз из тридцати экзаменовавшихся двадцать девять было принято, и одинединственный Куинджи испытал на себе судьбу многих талантов. И Верещагин не мог поступить в Академию.

Опять-таки допустим, что все эти "памятки" относятся к прошлому. Но как бы сделать, чтобы в новых Академиях, в Академиях будущего такая более чем странная традиция не повторялась? Сейчас празднуется юбилей Российской Академии Художеств. Надо думать, что сложатся такие обновленные традиции Академии, когда путь истинных дарований будет всячески облегчён. Пусть Российская Академия будет истинно новой. Новой - для молодых.

Изумляемся судьбам бывшим. Понимаем все творившиеся несправедливости, но ведь можно себе представить и бережливое отношение к талантам, когда Академии станут не осудителями и гонителями, но утончёнными поощрителями и дальнозоркими провидцами тех, которым суждено стать народною гордостью и мировыми ценностями. Судьбы - в руках человечества.

17 Ноября 1939 г.
Н.К. Рерих 'Листы дневника', т. 2. М. 1995 г. (Из архива МЦР).
________________________________________________________

МОЛОДОМУ ДРУГУ

Мой молодой друг, вы спрашиваете о методах работы. Не терзайте себя методами, лишь бы вам вообще хотелось работать. Работайте каждый день. Непременно каждый день что-то должно быть сделано. По счастью, работа художника так многообразна, и в любом настроении можно сделать что-то полезное. Один день будет удачен для творчества. Другой - для технических выполнений. Третий - для эскиза. Четвёртый - для собирания материала. Мало ли что понадобится для творчества! Главное, чтобы родник его не иссякал.

Если же начатое не понравится - отставьте. Не уничтожайте. Под настроением можно порешить и нечто пригодное. Пусть постоит у стены. Придёт час, и этот осуждённый изгнанник может понадобиться. Многооко восприятие. Вчера взглянулось одним оком, сегодня глаз увидал нечто неожиданное, а назавтра покажется что-то совсем новое. Не судите сразу. Пусть в ходу будут несколько разных вещей. Одну отбросили, другую вытащили. Да и когда можем мы сказать, что вещь кончена? В конце концов, она никогда не кончена. Лишь обстоятельства заставят расстаться с ней.

Главное, чтобы в саду художества росли многие виды растений. Не бойтесь постоянной работы. Напрасно сидеть у берега и ждать попутного вдохновения. Оно приходит мгновенно и нежданно. И не знаете, какой луч света или звук, или порыв ветра зажжёт его. Всему - милости просим. Вода - на мельницу! Лишь бы колесо крутилось и жернова работали.

Колесо жизни. Или, как индусы скажут, сантана - поток жизни. И столько кругом чудесного, что не перестанете радоваться. И не постареете. И творчество будет постоянным отдыхом. Хорош удел художника. Так называемые муки творчества - самые сладкие муки. И не забивайте себя в безысходный угол.

Веселей любите труд. В самом несовершенстве работы заключён источник следующего творения. Кто знает, где самодовление и где импровизация? Одно рождается из другого. Вы же, как пчела, собирайте мёд отовсюду. Будьте всегда самим собою. Поймите, что в творчестве вашем и отдых, и обновление, и радость.

Дайте радость и кому-то вам неведомому. Дать радость - это как увидать восход солнца. Будьте проще и любите природу. Проще, проще! Вы творите не потому, что "нужда заставила". Поёте, как вольная птица, не можете не петь. Помните, жаворонок над полями весною! Звенит в высоте! Рулите выше!

8 Апреля 1940 г.. Гималаи
Н.К. Рерих "Из литературного наследия". М. 1974.
__________________________________________


СЕМЬЯ ХУДОЖЕСТВА

Спрашиваете о составе семьи русского художества. Семья была разнородная. Немало французов, германцев, итальянцев приобщилось. Были поляки - Врубель, Ционглинский, Рущиц, Добужинский, Дмоховский... Армянин - Айваз (Айвазовский). Греки - Куинджи, Химона... Много евреев: Левитан, Антокольский, Гинцбург, Бродский, Зейденберг, Аскназии, Сорин, Бакст (Розенберг), Фельдман, Анисфельд, Браз, братья Бенуа, Шагал, Серов (по женской линии)... Антон Рубинштейн, Ауер - много музыкантов. Писатели - Шелом Аш Минский, Осип Дымов... Кавказец - Сарьян. Грузины, татары, тюрки, латыши, буряты, эсты, литовцы - все народности целины российской принимали участие в разных областях художества. Сожительствовали мирно.

О чём говорим? Толкуем, как легко преодолевается поганый, вредительский шовинизм. По поводу моего листка "шовинизм" один здешний педагог раздумчиво заметил: "Увы, кажется, у нас есть шовинизм". Коли кажется, то изведите скорей этого клопа или, вернее, вошь тифозную. Редактор Бомбейского Еженедельника пишет: "Провёл прошлую ночь, читая "Радость искусства" с большою пользою. Надеюсь, со временем мир примет Ваши идеи и осознает, что мировые достижения красоты помогут преодолеть зло, которым сейчас мир так жестоко раздирается". Отчего "со временем", когда варварские бедствия гремят сейчас?! "Пока солнце взойдёт, роса очи выест".

Другой педагог - директор колледжа замечает: "Ваш очерк - мощный призыв об истинных ценностях. Это вызов нам, "пешим педагогам", представить такие ценности умам молодёжи, доказать, что будущее преодолеет механические мозги настоящего, - "потрясающая ответственность!" Тем не менее попытаемся. Ваш энтузиазм оживит наш иногда шаткий дух". О.С.Ганголи пишет: "Надеюсь, что Ваш блестящий зов принесёт "Радость искусства" сердцу индусов"...

Так-то так, но всё это надежды на какое-то будущее, которое должно свалиться "из голубого неба". Но ведь всё творится "руками и ногами человеческими" не в заоблачных высях, а здесь, на заплёванной, загаженной, окровавленной земле! А время таково, что ни дня, ни часа отложить нельзя. "Промедление - смерти подобно". Скажут, устали люди! Но ведь "если устал - начни ещё; если изнемог - начни ещё и ещё!!"

29 июня 1942 г.
Рерих Н.К. 'Листы дневника', т. 3. М., 1995г. (Архив МЦР)
__________________________________________________


Случаи

Пишут, вспоминают. Чего только не случается! В Нью-Йорке на выставке русского искусства С.М.Ш. хотела купить картину Нестерова и справлялась о цене. Тут же находился Сомов. С.М.Ш. не была с ним знакома, но отлично знала его по наружности. К её удивлению Сомов подошёл к ней со словами: "Напрасно вы хотите покупать Нестерова. Он художник устарелый, неценный. Если хотите, я покажу вам картины действительно ценные". И Сомов повёл С.М.Ш. к своим картинам, расхваливая их. В результате Нестеров был куплен, а С.М.Ш. навсегда сохранила воспоминание о странных нравах художников. Неладный случай! Почти такой эпизод известен о Баксте и окончился он так же отрицательно, как и с Сомовым.

Ох, уж эти случаи, когда "в глаза ангел, за глаза - чёрт". Не ново! Почему же вспомнились такие неладные случаи? А вот почему. Хочется молодёжь предостеречь. Такое особенное время подходит. При переустройстве мира искусство должно занять особо значительное место. И художники должны быть истинными преобразителями жизни. Значит, на них посмотрят особенно внимательно, и пусть всякие неладные "случаи" не поразят наблюдателей. Высоко место художника, много ему дано и много с него спросится. Народы захотят видеть в художнике благородного творца.

Неуместны всякие унижающие "случаи". Наоборот, около искусства должны выявляться высокие чувства, должно создаваться ведущее начало жизни улучшенной, жизни прекрасной. Такой постулат - не труизм.

Слишком загрязнился мир в кровавых смятениях. Люди вопят о переустройстве. Но ведь на старой гнили новый дом не построишь. Оздоровление телесное и духовное необходимо прежде всяких новых узаконений. Люди подумают: "Кто мыслит о прекрасном, тот наверно и творит прекрасное. К нему прислушаемся". Народы ценят добро.

Когда ссылаетесь на Леонардо, вы всегда уверены, что его мысли выросли на чистой, человечной ниве. И это чувство даёт вам уверенность, что на Леонардо можно опереться. Пусть в молодом поколении растёт понимание высокого назначения художника.

Помните, египтяне называли художников "Сеенек", т.е. "Оживители", "Воскресители". Вот пусть будут художники оживителями жизни, воскресителями лучших, высоких устремлений. Там, где приложит руку художник, пусть вырастает прекрасное. Около самих художников пусть накопляются ладные случаи!

21 ноября 1943 г.
Н.К. Pepих 'Листы дневника', т. 3. М, 1996 г.
_______________________________________________________


ХУДОЖНИКИ

Уважаемый Олег Леонидович! Один здешний художественный критик спешно спрашивает меня, как живут в Москве художники и каковы их фактические заработки? А я этих данных и не имею. Мы слышали, что писатели зарабатывают хорошо, и годовые гонорары Толстого и Шолохова доходили до трёхсот тысяч рублей. Но о художниках ничего слышно не было.

Вы были недавно в Москве и Ваш брат-художник, значит, именно Вы можете мне дать нужные сведения. Всякая недомолвка истолковывается всегда в дурную сторону. А у меня глаз добрый (как однажды мне сказал Станиславский), и от меня исходят всегда верные сведения. Вот я и прошу Вас, не задержите написать мне конкретные данные о жизни художников и о размере их заработка.

Спрашивают также, существуют ли частные коллекции и ссылаются, что будто бы они запрещены. Спрашивают, какова стоимость жизни? Какова жилплощадь? Каков паёк? Стоимость картин? Каково качество художественных материалов? (Впрочем, на этот вопрос Вы мне говорили, что художники жалуются на плохое качество - о чём я моим совопросникам и говорить не буду).

Особенно теперь после окончания войны всякие доброжелательные вопросы участятся и будет нелегко отвечать незнанием или молчанием. Радио сообщало, что рабочий-стахановец в год получает до двухсот тысяч рублей. Киргиз привозит в сумах миллион рублей на заём. Доярка даёт на заём сто тысяч рублей... Таких данных много сообщает радио - значит, и творческий труд оплачен хорошо, и об этом нельзя умолчать при расспросах. Потому будьте добрый и напишите мне о художниках. Буду очень ждать. Мы были очень рады познакомиться с Александрой Ивановной и с Вашей дочерью.
Такие они славные. Газеты мы ещё не получили. Получили ли Вы мой пакет со статьями? Приветы Елене Афанасьевне, Вам и Петру Васильевичу.
Искренно...

16 мая 1945 г.
Рерих Н. К. 'Листы дневника', т. 3. М., 1996. (Архив МЦР)
___________________________________________________