Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
АЛТАЙ - ГИМАЛАИ

IХ. КАРАШАР-ДЖУНГАРИЯ
(1926)
 
28 марта.
Карашар в переводе значит "Чёрный город". Урумчи китайцы называют Храм Красный (Хун-мяо-цзы).
На этом пространстве - земли торгутов и хошутов. Странна судьба калмыков. Народность разбита самым непонятным образом. В Китайском Синьцзяне олеты занимают Иллийский край, торгуты - Карашар, хошуты - Джунгарию, ойраты - в Монголии, дамсоки - в Тибете. Также калмыцкие улусы рассыпаны по Кавказу, Алтаю, Семиречью, Астрахани, по Дону, около Оренбурга. У священной горы Сабур лежат остатки города калмыцкого царя Айши. В разбросанных юртах начинают шевелиться признаки самосознания. Дедовские пророчества твердят о приходящих сроках.

Словесное состязание между сартским беем и калмыком. Сарт заявляет заносчиво: "У вас нет бога". Калмык тихо говорит: "Если к нам приходит сарт, мы накормим и напоим его, и коня его накормим, и в путь запас дадим. А если калмык придёт к сарту, ему не дадут пищу, и коня его оставят голодным. Посуди сам, у кого есть настоящее?". Сарты поносят буддийское учение и издеваются над буддийскими изображениями. Но калмыки говорят: "Мы почитаем ваши надписи, а изображений у вас нет, потому что когда были даны первоизображения, то вы были слишком далеко и не могли познать их".

С буддистом трудно спорить. Знающий учение может столько рассказать об эволюции жизни; скажут о посланцах от Шамбалы, ходящих по земле под разными обликами для помощи людям; без предрассудков будут говорить о новейших социальных движениях, припоминая заветы самого Готамы. Если же снять с этих повествований стилизации языка и образов, то мы встречаемся с учением истинного материалистического знания, далеко опередившего свою эпоху.

С[енкевич]. хвалит калмыков за Твёрдость слова. "Никаких письменных условий не надо, не то что сарты, особенно беки и баи".
Встретили несколько красивых карашарских коней. Это именно та порода, которая встречается на старинных миниатюрах и на статуэтках старого Китая. Некоторые учёные считают эту породу исчезнувшей, но вот она перед нами, живая, караковая и твёрдая на поступь. Хорошо бы другим странам исследовать эту породу.
Завтра едем в ставку калмыцкого хана.

Ещё не настал вечер, как поступила новая синьцзянская гадость. Приезжает взволнованный С. и передаёт, что амбань не разрешает идти короткой горной дорогой, а указывает продолжать путь через пески и жар Токсуна, по длинному и скучному тракту. Новое глумление, новое насилие, новое издевательство над художником и человеком. Неужели мы не можем видеть монастырей? Неужели художник должен ездить одними сыпучими песками? Спешим к даотаю. Старик будто бы болен и не может принять. Секретарь его кричит с балкона, что ехать можно, что амбань устроит всё нужное. Едем к амбаню. Его нет дома. Секретарь его говорит, что амбань "боится за нас из-за большого снега на горной дороге". Мы объясняем, что теперь снега уже нет, что нам не надо идти через высокий Таже-даван, что мы пойдём через более низкий Сумун-даван.

В семь часов обещали принести ответ. Конечно, снег амбаня вовсе не белого цвета. Каждый день способны испортить китайцы, каждый день подобные китайцы способны превратить в тюрьму и пытку. Ждём вечер и готовимся всё-таки к отъезду. Пришли торгуты, вернувшиеся из Кобдо.

Пришёл хошутский лама. Просит вылечить глаза. Принёс ценные рассказы. Не сказки, но факты. Нужны факты. Лама из Улясутая написал книгу о наступлении времени Шамбалы.

Вечером пришёл ответ. Принесли его племянник даотая и почтмейстер. Конечно, ответ отрицательный. Несмотря не жару, на духоту и пыль, мы должны длинным путём идти через горячий Токсун. Е. И. заявляет, что она умрёт от жары, но китайцы улыбаются и сообщают, что у их губернатора сердце маленькое.

Составляем телеграмму генерал-губернатору:
"Будьте добры указать магистрату Карашара разрешить экспедиции Рериха следовать в Урумчи горной дорогой. Здоровье Е. И. Рерих не позволяет продолжать путь по знойной песчаной пустыне длинного пути. Горная дорога гораздо скорее позволит дойти до Урумчи".

До получения ответа мы пойдём в ставку торгутского хана и в монастырь Шарсюмэ.
Отвратительно это чувство поднадзорности и насилия. Какая же тут работа, когда за спиной стоит приказ амбаня и когда у генерал-губернатора
"маленькое сердце". Испорчено всё настроение, и опять сидим в каком-то китайском средневековом застенке.

29 марта.
Встали с зарёю. Все наши люди торопятся уйти раньше, чтобы китайцы не успели выдумать новых затруднений. Долго провожает нас С[енкевич]. В широкополой шляпе и в жёлтом старом френче лихо сидит на иноходце. Точно выехал из ранчо Новой Мексики. Идём жёлтой степью, высокая трава. Солнце палит. На севере опять слабый силуэт гор, отдельные серые юрты, стада верблюдов. Наездники в круглых, тибетского покроя шапочках. После девяти потаев доходим до ставки. Базар - чище, чем в сартских городах. Белые строения ставки горят на солнце. Стены, дворцы, проезды выведены широко. Нас ведут через широкий двор в большую комнату. Белые стены, чёрная китайская мебель, шкура медведей. Чаепитие. Приносят карточку от гегена-регента (за малолетством хана) - Добу-дун-цорын-чунбол. Это тот самый перевоплощенец Сенген-ламы, о котором упомянуто в сиккимских заметках. Завтра увидим его. Стоять будем на поле за ставкой против гор - отличное ощущение.

Приходят калмыки, толкуют с нашим ламой. Калмыки спрашивают, нет ли у нас кусков магнита? Спрашивают о Тибете, о Монголии, всё это осторожно, пока узнают доподлинно, кто мы. Женщины - в очень красивых, хорошо пригнанных нарядах. За стеной звучит военная труба - это казаки таин-ламы, гегена-правителя. У него две сотни калмыцких наездников, обученных казачьему строю.

30 марта.
Ясное утро. Лиловые горы. Будет жарко. Чёткость гор и строений несколько напоминает Ладак. Можно бы радоваться, но опять является китайская гадость в лице конвойного солдата с наглым заявлением, чтобы мы здесь долго не задерживались и что лучше бы нам ждать приказ дуту в Карашаре, то есть среди навозных полей, среди пыли и духоты. Истинно, от всех предложений китайцев можно задохнуться. Теперь уже конвойные солдаты стали делать замечания. Лучше бы они караулили арестованное оружие наше, которое брошено на поле без присмотра. Идём в десять часов к таин-ламе. Приветливый человек низкого роста. Радуется узнать, что мы говорим по-русски, - он знает несколько русских слов. Хотя лицо таин-ламы и непроницаемо по обычаю, но при рассказах о храмах в Сиккиме и Малом Тибете он оживляется и желает всяких успехов. Стоя выслушал весть. Но боязнь китайцев леденит язык таин-ламы. Лепечет: "Когда придёт время...". Но ведь время-то пришло! Каждый сам отмерит...

Дом князя белый, чистый, просторный. На дворах стоят юрты с золотыми куполами. Стены с зубцами. Знамёна. Одни лица с улыбкой, другие хмурые. Можно понять, насколько сильно синьцзянское давление.
Полунезависимость калмыков обвита синьцзянским драконом. А горы и белые стены так радостны!

Но без китайской гадости не проходит и трёх часов. Идёт целая толпа "министров" и старшин гегена-правителя с двумя китайскими солдатами. Видите, амбань Карашара указывает нам немедленно вернуться в Карашар. Всё это говорится длительно и твёрдо, но письма при этом нет никакого. Мы говорим, что мы сами мечтаем как можно скорей вырваться из Синьцзяна, на что ждём ответа от дуту. И вот опять сидим в бездействии, ждём телеграмму из Урумчи, без уверенности, что наша телеграмма вообще была послана. Работать нельзя, ибо и без движения мы вызываем преследования. Между тем солдат уходит на базар и поручает свою винтовку Сулейману. Итак, солдатское ружьё поручается нашему конюху, а наше оружие брошено посреди поля запечатанным. Наконец, где же логика, где же разум?
После трёх часов начинается буран. Горы скрылись.

Друзья, вы будете думать, что я в чём-то преувеличиваю. Я рад был бы уменьшить что-нибудь, но происшествия чудовищны. Опять пришла толпа калмыков с китайскими солдатами и передала требование о нашем немедленном выезде из ставки по указу карашарского даотая. Шумели, грозились. Значит, ни работать, ни посетить Шарсюмэ нельзя. Вся цель экспедиции исчезла. Надо только мечтать скорей покинуть китайскую территорию. Через два часа идём требовать обратно наш паспорт и письмо о причинах высылки. Отдают паспорта при официальном письме о том, что высылка производится по требованию карашарского даотая, по обвинению нас в съёмке карт. Дают и арбы, только бы скорей нас вывезти. Говорю, что мне 52 года, что я был почётно встречен в двадцати трёх странах и что теперь подвергаюсь в первый раз в жизни высылке - с территории полунезависимых торгутов. Какая тут независимость, это просто рабство. Унизительное рабство: вопреки всем обычаям Востока - выгнать гостя! И куда же мы пойдём? В жару Токсуна? И вынесет ли Е. И.? Именно жару сердце её не выносит. Где же ближайшая граница, чтобы укрыться от китайских мучителей? Над горами буря.

31 марта.
Спали плохо. Встали до рассвета. Выхожу в предрассветной мгле. Навстречу идёт наш лама. Расстроенный: "Сейчас мне надо ехать. Нас хотят арестовать". - "Кто сказал?" - "Ночью пришёл знакомый по Тибету лама и сказал, что ещё вчера калмыцкие старшины хотели нас всех связать, только побоялись револьверов". - "Берите Оллу и киргиза с собой. Скачите степью в Карашар. Там найдём вас".

Через пять минут лама с киргизом уже скакали степью. Между тем подоспели арбы. Мы стали спешно грузиться. Напуганный китайцами геген-правитель даже не пришёл проститься. Ведь он был неоднократно задерживаем в Урумчи и потому боится до последней степени. Даже на религиозное празднество китайцы отпустили его всего на четыре дня из Урумчи. Хотя он и не храбрец, но всё-таки нельзя же гостей попросту выгонять в угоду китайцам. Какие-то всадники снуют около нас, поглядывают. Опять едем той же степью. Но Карашар стал для нас уже истинно чёрным городом. Из Карашара нам запретили осмотреть буддийские храмы, обрекли двенадцать дней тащиться по жарким пескам и нелепо запретили прикоснуться к любимым горам. Из Карашара, по приказу дуту, опять нас сделали поднадзорными ссыльными. Но зато мы знаем, что бедный геген окружён китайскими шпионами и под калмыцким кафтаном часто скрыта китайская сущность. Приезжаем в прежний унавоженный сад. Из ворот нам кричат "капр" (то есть "нечистый" - мусульманское приветствие). Сун кидается с плетью на обидчика. Обычная драка. Сарт улепётывает. Сейчас же едем к амбаню и по пути захватываем почтмейстера, говорящего по-английски. Амбань заявляет, что по телеграмме дуту мы должны идти дальним путём по пескам, несмотря на опасность для здоровья Е. И. Конечно, мы уже слышали, что у дуту "маленькое сердце", но всё-таки эта жестокость поражает. Амбань не отрицает, что он приказал вернуть нас из ставки и что нам запрещено смотреть буддийские храмы. Мы говорим, что тогда нам нечего делать в Китае, и просим дать письменное извещение об этих запрещениях для сообщения в Америку. Амбань мнётся, ссылается на необходимость советоваться с даотаем. Мы ещё раз удостоверяемся в том, что нам запрещено посещать храмы и писать горы, и что для ускорения пути нас посылают по долгой дороге. Где же ты, Конфуций? Где же твоя справедливость и прозорливость?

Начинается скучная торговля с арбами. Требуют до Урумчи 180 лан, тогда как цена не более 90 или 100 лан. Так и кончаем день среди разных "дружественных приветов".

Земля калмыцкая улыбалась лишь издали, а вблизи превратилась в синьцзянскую гримасу. Вспоминаем проникновенные сиккимские настроения, вспоминаем величие Гималаев. Недаром защемило сердце, как стали спускаться с каракорумских высот к Такла-Макану. Киргиз рассказывает, как старшины торгутов советовались после получения письма от амбаня: "Не связать ли их?! Нас много, а их всего трое...". Киргиз Салим возмущён гегеном: "Это не князь, если через час слово меняет. Небывать ему больше бурханом". И опять видим сочувствие народа и злобствование старшин и беков. Лама возмущён поведением калмыков. Всё это поучительно! Прошлый хан калмыцкий был отравлен. Более разумный советник - убит. Далеко старшинам торгутским от пробуждения.

1 апреля.
Разные рассказы о калмыках. Покойный калмыцкий хан под давлением или под внушением передал важное полномочие китайцу. Китаец спешно поехал в Урумчи, чтобы оформить и закрепить полученное полномочие. Калмыки в горах догнали его и уничтожили со всем его эскортом, так что и следов не нашли. Хана своего калмыки отравили после этих внушений. За малолетством наследника стал регентом брат хана таин-лама. В июне этого года таин-лама передаёт государственную печать (тамгу) молодому хану, а сам удаляется как духовное лицо с монастырь в Шарсюмэ. Долго ли будет править двенадцатилетний хан? Таин-лама впал в немилость дуту после того как он отказался дать своих солдат в экспедицию для убийства кашгарского дитая. Сплошное мрачное средневековье.

Благосостояние калмыков падает, ибо налоги велики. Кроме китайского налога, они ещё платят местный нойонский налог. Народу тяжко. Табуны у простых людей редеют. А синьцзянской ориентации старшины дошли до того, что пытались связать американскую экспедицию. В Хотане грозились нас выслать, а в Карашаре уже привели угрозы в действие. Будем надеяться, что погода окажется менее кровожадной, нежели урумчинский дуту, и не задушит Е. И. Этот правитель посылает сборник своих указов британскому консулу и для Британского музея; но не мёртвые листы указов, но действия дают облик деятелю. Посмотрите и послушайте на местах, и вы увидите истинное обличье правительства Синьцзяна. Недаром лучшие китайцы называют правление Синьцзяна "Синьцзянской кампанией". И покуда вы не увидите всё это на месте, вы не можете поверить такому человеческому одичанию. Конечно, дуту стар, очень скоро умрёт, и вряд ли он возьмёт в могилу награбленное добро, но кто будет тот, кто вычистит эти авгиевы конюшни?

Истинно, хотелось бы писать картины вместо описания этих вредных, человеконенавистнических безобразий. Но, видно, так надо. Видно, кому-то это будет полезно. Америка ждёт мои картины буддийских высот, но пусть китайское правительство разъяснит, почему мы не допущены в монастыри. В Сиккиме нас встречали с трубами и знамёнами, а на китайской земле - с верёвками. Конечно, карашарский амбань никакого письма мне не дал. И не нужно. У нас есть письмо с печатью калмыцкого хана, где ясно указан приказ китайских властей. Скорей дальше от китайской гримасы! Перед нами острова Японии, перед нами давняя мечта повидать острова Пасхи с их неведомыми каменными гигантами.

Солдат сегодня вообще не прислали, так что наше арестованное оружие само себя сторожит. Вечер кончается скучной процедурой отпуска трёх конюхов, уходящих в Ладак. Молодой тибетец Церинг хочет идти с нами. Он не любит мачеху и говорит, что отец сделался ему чужой, и он вообще хочет далеко идти с нами. Молодая душа стучится в окошко новых возможностей. Как же не взять его?

2 апреля.
Утро начинается драмой Церинга. Ладакец, отец его, сбит с толку злыми конюхами и запретил Церингу идти с нами. Иначе, говорит, перебью тебе руки и ноги. Надо было видеть слёзы Церинга. Прощался с нами, дрожа и глотая слёзы. Какое право имеют люди отнимать чужое счастье? Ведь в этом порыве было столько стремления к свету. А теперь Церингу придётся снова бессмысленно с ослами шагать по сыпучим пескам, служа невежественности. Бедный мальчик! Иногда думаем, не убежит ли он? Конечно, это трудно, ведь за ним будет смотреть злой старик и не менее злые конюхи.

С семи часов возимся с арбами и караваном. Пишем условия. Шумим из-за негодности лошадей и присланных солдат. Возмутительная медлительность. Русский или американец обезумели бы от такого темпа. Когда же проснётся этот народ?

Попутно поступают интересные сведения. Китайцы берут прививку оспы не от телят, а от людей и таким образом заражают сифилисом и другими болезнями.

Монголы заняли границу от Шарсюмэ и в ста верстах от Гучена, то есть в трёхстах верстах от Урумчи - от резиденции генерал-губернатора. Если взять линию от Кульджи на Гучен, то дуту окажется в мешке. Между прочим, пресловутый дуту поставил себе памятник в Урумчи. Не монголы ли уберут его?

Идём всего четыре потая. Вместо гор, вместо монастырей, вместо Майтрейи - опять жёлтая степь вокруг нас. Какое право имеют китайцы лишать нас увидеть красоту? Уход трёх конюхов как-то освежил караван. Люди почему-то радостны. Рамзана ждёт Церинга и уверяет, что он прибежит сегодня или завтра. Это было бы по-тибетски!

3 апреля.
Сильно студёно ночью и жарко в полдень. Жёлтая степь. Пыльная, каменистая дорога. На север гряда туманных гор. Доходим до грязного местечка Ушактал. Опять нужно стоять около скотных дворов. Неприхотливы все даотаи, дитаи, амбани, тулины, веками ночующие на тех же самых грязных постоялых дворах. Из этого местечка проходит хошутская дорога на Урумчи. По хошутской дороге всего четыре дня до Урумчи, но мы, по приказу генерал-губернатора, должны идти долгой, пыльной, жаркой, некрасивой дорогой целых восемь дней. Такова китайская жестокость, чтобы заставить путешественников идти по пыли и в духоте и знать, что тут же рядом краткая дорога, полная горных красот. Недаром ни один из виденных нами даотаев и амбаней не мог назвать ни одного знаменитого современного китайского художника или учёного.
Представляете себе наше ощущение: видеть ущелье, через которое идёт короткая дорога, а самим ползти в облаках жаркой пыли.

Ещё вариант легенд о Турфане. "Из пещеры вышел высокий человек и пошёл на базар что-то купить. За покупки предложил заплатить золотыми монетами стариною в тысячу лет. Затем человек ушёл в ту же пещеру и пропал. А у входа стоит каменная собака. Хотела она вскочить в пещеру за человеком и окаменела".

Ушактал является центром хошутских коней. Они больше ростом, нежели торгутские. За потай от Ушактала следы старого укрепления времён завоеваний Андижана и Ферганы. Много комаров. Дикие гуси.

4 апреля.
"Старый хан решил передать сыновьям тамги (печати) на правление хошунами. Были тамги золотые, серебряные, медные и одна была деревянная. Говорит жена хана любимому сыну: "Возьми, сынок, деревянную тамгу, не бери золотых". Разобрали тамги ханы. И сказал старый хан: "Небо создало воду. Испытаем тамги водою. Которая тамга выше, та выше и останется". И осталась деревянная тамга на воде, а золотые и серебряные ушли под воду".

На Чёрном Иртыше много золотоискателей. Десятки тысяч. Золото - всего на две четверти под землёю. Дуту посылал отряды солдат перехватить искателей, но, дойдя до золота, все отряды исчезали.

Сегодня чудесный день. Со всех сторон показались горы: синие, сапфировые, фиолетовые, жёлтые и красно-бурые. Серое небо и жемчужные дали. По руслу широкого потока доходим до Кара-Кизыл, то есть "чёрно-красный". Название дано верно, ибо скалы из чёрного и красного крупнозернистого гранита. Тишина пустыни. Насколько лучше эти уединённые лянгары, нежели города и грязные базары.

Только подумать, что мы могли идти четыре дня уединёнными горами, среди дальних снегов. Сегодня показалась первая низкорослая хвоя. За весь день, за семьдесят четыре версты, лишь одни убогий лянгар с плохим колодцем в "сто аршин" глубиной. За весь день лишь два маленьких каравана тощих ишаков. Точно идёте не большой китайской дорогой, а по новой, не открытой стране. Из гор торчат слои чёрных сланцевых и угольных образований. И вся пустыня замерла, ожидая шаги будущего.

5 апреля.
Просто беда с цириками. Заваливается спать на арбу и не только наши, но даже своё ружьё не бережёт. Ночью люди какого-то проезжего амбаня хотели выбросить наших коней из лянгара. А горы так хороши! Стоят тёмно-бронзовые с зеленоватыми и карминными пятнами. За горами опять пустыня с тёмными гальковыми скатами, усеянными светло-жёлтыми кустиками. Целый ковёр Азии.

Днём жарко. Помогает восточный ветер. Прошли девять потаев до бедного местечка Кумыш. Какое-то обобранное, растерзанное селение. Два разбитых необитаемых лянгара. Когда-то что-то здесь было. Е. И. "Но ведь ездят же здесь даотаи и амбани? Неужели они останавливаются в такой грязи?". Сулейман смеётся: "А им-то что? Этим амбаням?! Была бы трубка опия да баба! И в любой грязи проваляются!". Видно, не велико уважение к властям. От путников из Хотана доходит неясное сведение о смещении даотая Ма.

Молчат барханы. В голубой дымке залегли горы. Вспоминается характерный случай. Путешественники из Китая в Тибет рассказывают, как на границе для досмотра были оставлены нянька с ребёнком. Оказалось, что пограничный служащий накурился опиума, жена его была занята по хозяйству, и няньке пришлось выполнять обязанности таможенного стражника. Это было напечатано в шанхайских газетах. В прошлом году калмыкам-богомольцам не было разрешено пройти в Тибет на поклонение святыням. Такое запрещение очень многозначительно. Сегодня уже начинается китайская пытка - начинается жара, которую мы избежали бы по хошутской горной дороге.
Нынче очень ранняя весна. Говорят, снег в Урумчи уже сошёл. Вечером выговариваем Сулейману за его привычку пускать в ход нагайку по человеческим спинам. Он удивлён: "Да как же иначе мне с дунганином или китайцем дело иметь? Разве они понимают рассуждение? Или он тебя взял, или ты его взял. Вот вчера мафакеш-дунганин отчего быстро ехал? Потому что с утра дали ему пинка хорошего. А сегодня, наверно, поздно придёт". Так здесь и живут - целая цепь зла.

6 апреля.
Жаркий день. Сперва пустыня со многими буграми и скалами вокруг. Через восемь потаев вошли в красивое ущелье. Шли им около семи потаев. Сине-чёрно-бронзовые скалы, все в трещинах. Полная безводность. Разрушенные лянгары по пути. Верно, вода ушла и заставила жителей передвинуться. За весь день встретили всего один караван ишаков и два всадника. Самая большая дорога представляет из себя каменистую пустыню. От семи утра до четырёх с половиной не видно никакого движения по дороге. Если бы мы шли горами, то завтра уже пришли бы в Урумчи. Ночуем в Аргай-Булаке - уединённый лянгар среди бронзовых гор. Говорят, что здесь тоже была война с Андижаном. Высоко в песчаниковой скале видна пещера. Подходы к ней все обвалились.

7 апреля.
По бесчеловечности генерал-губернатора мы идём жарким ущельем. Разнообразные песчаниковые формации; но всё это в Ладаке гораздо красивее. Среди песков вдруг ярко зеленеет каёмка травы. Значит, из скалы нежданно бьёт родник звенящей воды и растекается по песку. Конечно, можно бы легко собрать драгоценную влагу в обработанное русло, можно бы легко починить каменистую дорогу, но, конечно, улучшение края не входит в круг занятий китайской администрации. После небольшого перевала входим на палящую равнину. Е. И., задыхаясь от жары, говорит: "Это не губернатор, а старое чудовище". Действительно, заставить иностранцев четыре дня идти лишней палящей дорогой - бессмысленно и бесчеловечно. Всё равно, что сказать американцу: "Можете ехать из Нью-Йорка в Чикаго только через Новый Орлеан". Вообразите негодование пассажира.

Среди песков, среди молочной мглы синеет Токсун. Всего на день пути лежит Турфан, и из его девятисотфутовой ямы пышет жар. Как легко представить себе, что летом в Турфане даже местные люди умирают от жары.

В Токсуне деревья все уже ярко-зелёны, Посевы густо зеленеют. Стоим на берегу реки, бегущей многими рукавами. Лишь бы опять не было драки. Сегодня рассвет начался безобразной дракой. Сулейман избил Суна, и тот в крови прибежал к нам. Необходимо скорей освободиться от Сулеймана. Это животное не понимает никаких убеждений, и главное его преследование направлено на Суна за то, что этот не крадёт. А в основании всего виноват в драках сам дуту, который арестовал наше оружие и возит его запечатанным напоказ всей провинции. Если бы револьверы были при нас, то и люди относились бы иначе. Жарко, даже в пять часов жар ещё не спадает. Ночь тоже не принесла прохладу в палатки.

К вечеру приводят коней на реку. Проводят перед нами. Не купим ли? Цена от трёхсот до тысячи лан. Красивый буланый конь. На спине чёрная полоса. Посадка головы напоминает зебру или кулана. Нет ли в породе карашарских коней скрещения с куланом?

Приходит в сумерках дунганин - китайский доктор. Говорит по-русски. Почему? Оказывается, жена его русская семиреченская казачка. Вот идёт и она сама в розовых штанах и кофте, с ней чёрненькая девочка. И под звёздами Токсуна звучит тихая жалоба на жизнь. С тринадцати лет родня продала её дунганам. Бежала она. Там пришла революция. Родня её исчезла. Пришёл голод. И вот казачка оказалась в китайском наряде. "Скучно мне. Не о чем говорить с ними. Грязь у них. Теперь опять тянемся к России. Муж мой хочет в России быть. Купила я себе девочку - сартянку. Заплатила за неё двенадцать лан. Сделала я себе из холста вроде палатки, поставила её в комнате - лишь бы грязь их прикрыть. В Урумчи много наших казачек от нужды за китайцев пошло. И образованные, и портнихи хорошие пошли за дунган. И вот здесь много скорпионов. Берегитесь ночью. Турфан и Токсун славятся скорпионами. Один маленький меня укусил - три часа кричала. Потом перетянули палец верёвкой и положили опий. Будьте осторожны".
И казачка-дунганка уходит во мглу со своим чуждым ей мужем и с купленной девочкой. А девочку назвала Евдокия. Итак, дуту нас послал не только в пекло, но и в город скорпионов.

Ночью жарко. Цикады звенят без устали. Юрий удивлён, что до сих пор идёт продажа людей. Идёт открыто и деловито. Может быть, в сборнике указов дуту, подаренном им Британскому музею, имеется "прекрасный" указ о продаже людей.

8 апреля.
По бесчеловечью генерал-губернатора провели безобразный день. Тянулись знойной каменистой пустыней. На горизонте трепетал жаркий воздух. Уплотнялись далёкие несуществующие озёра, и таяли миражи, и претворялись в серую беспощадную равнину. В зное потонули далёкие горы. Только подумать, что сегодня мы уже были бы в Урумчи. Уже читали бы вести из Америки. И по самодурству чудовища ещё целых три дня будем топтать ненужное нам взгорье. Будем стоять в лянгаре Паша-Сайган.

В пути думалось: не правы европейцы, разрушая монументальные концепции Ближнего и Дальнего Востока. Вот мы видели обобранные и ободранные пещеры. Но когда придёт время обновления Азии, разве она не спросит: "Кто же это обобрал наши сокровища, сложенные творчеством наших предков?". Не лучше было бы во имя знания изучить эти памятники, заботливо поддержать их и создать условия истинного бережливого охранения? Вместо того фрагменты фресок перенесены в Дели, на погибель от индусского климата. В Берлине целые ящики фресок были съедены крысами.

Иногда части монументальных сооружений нагромождены в музее, не передавая их первоначального назначения и смысла. Прав наш друг Пеллио, не разрушая монументальных сооружений, а изучая и издавая их. Пусть свободно обращаются по нашей планете отдельные предметы творчества. Но глубоко обдуманная композиция сооружений не должна быть разрушаема. В Хотане мы видели части фресок из храмов, исследованных Стейном, а остальные куски увезены им в Лондон и Дели. Голова Бодхисатвы - в Лондоне, а расписные сапоги его - в Хотане. Где же тут беспристрастное знание, которое прежде всего очищает и сберегает, и восстанавливает? Что же сказал бы учёный мир, если бы фрески Гоццоли или Мантеньи были бы распределены таким "научным" образом по различным странам? Скоро по всему миру полетят быстрые стальные птицы. Все расстояния станут доступными, и не ободранные скелеты, но знаки высокого творчества должны встретить этих крылатых гостей.

Сегодня за весь день мы видели один маленький караван ишаков и одного всадника. Мёртвое молчание большой дороги прилично соответствует лишь омертвелости современного Китая. Придёт молодёжь, и зацветут пустыни.

В яхтанах растопились свечи; жёлтое солнце заходит за янтарную гору. Завтра должно стать прохладнее - зайдём за горы в первую зону алтайского климата.

9 апреля.
Идём последними отрогами Небесных гор Тянь-Шаня. Минуем дорогу на Турфан. На распутье - старая китайская стелла-плита с полуистёртыми надписями и орнаментами. Там давно, в глубине столетий, кто-то заботился о видимости путевых знаков. Дальше дорога наша разветвляется. Один путь идёт через перевалы, а другой - рекою с пятнадцатью переездами через воду. Люди наши долго, как государственное дело, обсуждают направление пути. Совет порешил: идти нам перевалами. Всё готовится так серьёзно, что мы можем думать о серьёзности перехода. Но сомнения были напрасны. Оба перевала очень легки и не годятся ни в какие сопоставления с Ладаком и Каракорумом. Спускаемся с гор к небольшой реке. Видны развалины старого форта. На чёрно-синем фоне гор светится неожиданная светло-золотая песчаниковая вершина. Нам говорят: "Там живёт святой человек. Прежде он показывался людям, а теперь его никто не видит. А знаем, что живёт там. И стоит там как бы часовенка, а только дверей не видать". Так сеется легенда.

Опять идём узким кочковатым проселком, и никто не поверит, что это самая большая и единственная артерия целой области с метрополией. Чудовищно и странно видеть такое одичание целой страны. Одно хорошо: мягкие звуки колокольчиков длинной вереницы верблюдов. Истинные корабли пустыни.

Стоим в Дабан-чене (город перевала). Шли одиннадцать часов. Е. И. даже поцеловала свою лошадку. До Урумчи осталось двадцать два потая. Днём очень жарко. Необычно ярко мерцают звёзды. Первый раз слышали гонги в китайском храмике.

10 апреля.
С вечера начался буран. Укрепили палатки всеми костылями. Навалили вокруг яхтаны для тяжести и плохо провели ночь в трепещущем домике. Часа в два ночи в храме звонили гонги, но так и не пришлось узнать, какая это могла быть ночная служба. С утра шамаль даже усилился. Всё ушло в серо-жёлтый сумрак. Горы исчезли. Весь переход движемся против свистящих волн вихря. С приближением к столице дуту селения становятся ещё ободраннее. Дорога ещё хуже, и типы дунган ещё более разбойные и дикие. Непонятна разница цен на продукты. Здесь десять яиц стоят один сар, а рядом в селении - наполовину дешевле. То же и с дровами, и с кормом коней.

Серая пустыня с белыми прослойками соли. Движутся клубы пыли, и вьются хвосты коней. Легко представить, что вихри Азии могут перевернуть гружёную в пятьдесят пудов арбу или остановить тройку коней. Особенные трудности были с установкой палаток в грязном местечке Цай-о-пу. Шатры развевались на ветру, всё дрожало, и слой сора мгновенно засыпал всё. И вот сидим среди глухих ударов вихря, среди слоя песка и мусора. Зачем нам нужно пройти через этот свирепый шамаль, когда уже три дня мы могли быть в Урумчи? Видно, дуту хотел показать нам свою страну в полной безнадёжности. Глаза наполняются пылью, и на зубах хрустит песок. По силе гула и по ударам ветра это напоминает наш последний переезд по Атлантике, когда в объявлениях (газеты) писали о большой буре.

Иногда строение гор больше всего напоминает соединение разноцветных жидкостей, и часто пустыня гремит аккордами океана. К вечеру шамаль не унялся, как надеялись караванщики.

11 апреля.
Рассказывают, вот отчего здесь вихри. "Китайское войско гналось за калмыцким богатырём. Сильный был богатырь. Вызвал себе на подмогу вихрь с гор и сам ускакал, а вихрь разметал китайскую силу, и некому было заклясть вихрь. Так он здесь и остался".

Сегодня часть горизонта очистилась. Блеснули слабые очертания гор со снежными гребнями. Внизу блеснули стальные озёра, окружённые белыми каймами соли. Вихрь продолжается. Заледенело за ночь. Вместо шамаля настал сибирский студёный сиверко. Щиплет щёки и слезит глаза. Достали наши шубы. Видно, надо испробовать все особенности местного климата. Пустыня сменяется оголёнными серо-жёлтыми, молчаливыми буграми. Вдали голубятся горы. Путь неблизкий. Судя по времени, потаев четырнадцать. Нажёг вихрь щёки. Далеко, между двумя холмами, указали нам Урумчи.

До китайского города следуем по русской фактории. Широкая улица с низкими домами русской стройки. Читаем вывески: "Кондитерская", "Ювелир", "Товарищество Бардыгина"... Появляется посланный от фирмы Белианхана и везёт нас в приготовленную квартиру. Низкий белый дом. Две комнаты и прихожая. Но вот затруднение: для нашего внедрения надо выселить двух русских, это так неприятно. Едем к Гмыркину - представителю "Белианхана" - посоветоваться. Оказывается, в Урумчи всё переполнено. Домов нет. Придётся стоять в юртах за городом. Это лучше. Юрий с Гмыркиным скачут искать место для стоянки. Ходят какие-то люди. Всем им настойчиво нужно знать, кто мы, откуда, зачем, надолго ли, сколько людей с нами, что в ящиках? Обедаем у Гмыркиных. Разговоры о нашей Америке, о жизни там, о напряжённом труде, о надписях: "Улыбайся". Да, да, эта надпись очень нужна.

На обеде у Гмыркиных целый стол русских. Оказывается, сегодня важный день. Дуту призывал к себе дунган и заявил им, что ничего против них не имеет. В начале марта здесь была мобилизация; при этом было объявлено, что призываются все, а дунган не нужно. Дунгане встревожились, тем более что с некоторых постов дунганские чиновники были удалены. В самом городе оперирует опасная шайка дунган. По мобилизации было послано до десяти тысяч войск в направлении Хами.

12 апреля.
С утра люди отказались переезжать за город в юрты. Боятся нападения грабителей. Поехали с Юрием к Кавальери, к Чжу Да-хену (знающему русский язык), к Фаню (заведующему иностранной частью) и к самому дуту. Долго ехали китайским городом. Тройные стены. Длинные ряды лавок. Продукты разнообразнее, чем в Кашгаре. Кавальери - симпатичный итальянец, заведует почтой. Изумляется всем нашим происшествиям и советует нам ехать на Чугучак, через Сибирь - в Японию. Так же как ехал отсюда наш приятель Аллан Прист. Чжу Да-хен - молодой китаец, отлично владеет русским. Улыбается, возмущается поступками в Хотане и в Карашаре и уверяет, что он готов помочь. Ведёт нас к Фаню и дуту. Следуем через всякие ворота и закоулки. У обоих дигнитариев пьём чай. Оба - подкладывают нам сахар и уверяют, что в Хотане и Карашаре сделаны властями ошибки, что мы великие люди и потому должны простить малых людей. Уверяют, что более ничто подобное не повторится, и мы можем быть совершенно покойны в Урумчи. Но о расследовании - ни звука. Едем обратно через все длинные базары. Ряды ситца, шорных изделий, дешёвой посуды и лубочных картинок. Дома Е. И. встречает нас сюрпризом: именно в то время, когда дуту заверял нас в своей дружбе, содействии и благожелательстве, - именно в ту минуту у нас был сделан подробный обыск полицмейстером в сопровождении татарина-переводчика. Опять Е. И. была допрашиваема о наших художественных работах. Опять вся нелепость была проделана от начала до конца. Как же можно верить уверениям дуту?

После обеда иду к консулу Быстрову просить устроить проезд через Алтай, через Сибирь, подобно Присту. Ответ может прийти через две недели. Найти лучшую квартиру нельзя - все дома переполнены. Говорят, что через пять дней кто-то уезжает из города. Не удастся ли хоть на время переехать в более удобное помещение. "Улыбайся! Улыбайся!"

Сегодня я сказал трём китайским высшим чиновникам так: "Мне 52 года. Я был встречен почётно в 23 странах. Никто в жизни не запрещал мне свободно заниматься мирным художественным трудом. Никто в жизни меня не арестовывал. Никто в жизни не отнимал от меня револьвера как средства защиты. Никто в жизни не высылал меня насильственно в нежелательном мне направлении. Никто в жизни не вскрывал самовольно моих денежных пакетов. Никто в жизни не возил вместе со мной арестантов. Никто никогда не обращался со мной, как с разбойником. Никто никогда не отказывал принять во внимание просьбу пожилой дамы, основанную на вопросе здоровья. Но китайские власти всё это проделали. Теперь наше единственное желание - как можно скорее покинуть пределы Китая, где так оскорбляют мирную культурную экспедицию Америки".

Всё это сказано. Генерал-губернатор и вице-губернатор не возражают. Уверяют, что в Урумчи нас никто не тронет, а за спиной именно в эту же минуту проделывают обыск, и Е. И. должна бессмысленно раскрывать ящики и сундуки. "Улыбайся!"

13 апреля.
Вы спросите: "Отчего гниёт Китай?". От беспринципности и бесчеловечности. Спросите: "Вы, кажется, разлюбили Восток?". Вовсе нет, наоборот. Но во имя справедливости мы должны отличать молодые жизненные побеги от сухих ветвей. И сухие ветки должны быть отсекаемы для спасения общего блага. Совершается в Китае великий процесс.
Ищем какой-нибудь сносный дом. В Урумчи это труднее всего. Сегодня ночью у Гмыркиных увели лошадь. За ночь сломали высокую стену и угнали из конюшни. Собаки лаяли. Конюхи спали. Воры трудились, и лошадь исчезла. Конечно, полиция её не найдёт. Но может быть, её удастся выкупить у местных киргизов.

Гремят барабаны. С красным знаменем идёт вновь сформированный полк. Отъявленные оборванцы. Но Ф. (директор Русско-Азиатского банка) успокаивает: "Это ещё ничего, а вот вы посмотрите солдат около Хами". Какие же там банды! "Улыбайся!"

Улыбаясь, нам говорят китайцы: "Как вам интересно будет рассказывать в Америке все ваши приключения". Какое-то странное отношение к Америке, точно к чему-то легковерному и мягкотелому. Так же странно, что все бумаги и удостоверения из Америки мало читаются и всегда спрашивается: "А что у вас ещё есть?".

Вот и Присту не дали снять фото в Дуньхуане, а между тем в шести томах Пеллио пещеры эти давно показаны.

Приходит Фельдман, директор Русско-Азиатского банка, энергичный и широко смотрящий. Он не знает, как ему возвращаться в Шанхай. По так называемой императорской дороге нельзя. Уже по пути сюда он был там арестован и задержан, а потом попал под обстрел хунхузов, которые часто сформированы лучше правительственных войск. Рассказывает о бывших событиях в Сибири. Очень плохого мнения об Оссендовском. Рассказывает ужасы об Унгерне, Семёнове. Приходит Г. Новые рассказы об ужасах отряда Анненкова. Как сотник Васильев изрубил шестнадцать офицерских семей своего отряда, предварительно изнасиловав женщин. Где же человекообразие?

14 апреля.
Яркий, солнечный день. Сияют снега на горе Богдо-Ула. Это та самая гора, за которой "живут святые люди". Можно подумать, уж не на Алтае ли отведено место для них? Сегодня начнётся праздник рамазана. Барабаны, кличи на мечетях и толпы люда.

Интересно было бы подойти ближе к психологии местной власти. Есть тут так называемые генералы и министры финансов, промышленности и просвещения. Надо надеяться, что нет министра путей сообщений, иначе чем бы объяснить отчаянное состояние дорог. Как просвещает народ министр просвещения? И где она, таинственная система промышленности? Когда министр промышленности спросил одного больного о состоянии его здоровья, тот сказал: "Так же, как и ваша промышленность". А дуту "скромно" заявляет, что благодарное население поставило ему памятник за процветание края.

Замечательна система налогов. Например, на золотых приисках налог взимается с числа рабочих, совершенно независимо от результатов работ. Сейчас на Чёрном Иртыше золотоискателей до 30 000 человек. Конечно, всё это сводится к порче золотоносной почвы. Переезжаем в маленький домик при Русско-Азиатском банке. Вероятно, придётся пробыть ещё недели две.

15 апреля.
Рассказы о дуту. Пекинское правительство неоднократно пробовало смещать его, но хитрый дуту собирал подписи местных баев, и в Пекин следовала составленная им петиция населения о том, что лишь присутствие Янь-дуту обеспечивает спокойствие области. Но спокойствие области дуту подобно смерти. Правитель утверждает, что построение фабрик и расширение производств создаст класс рабочих, а потому не следует развивать производства и строить фабрики.

В 1913 году правитель заподозрил измену своих восьми родственников. Потому он устроил парадный обед, пригласил всех должностных лиц и во время обеда собственноручно застрелил главного заподозренного, а стража тут же за столом прикончила семь остальных. В 1918 году дуту возымел злобу против одного из амбаней. Он послал опального в Хами, а по пути амбань был заклеен бумагой, и таким необыкновенным путём задушен. В "Саду пыток" Мирбо это измышление зла было упущено.

Конечно, сборы на установку памятника дуту были произведены по всему краю насильственной подпиской. И от "благодарного населения" появилась безобразная медная фигура с золочёными эполетами и звёздами. Для улучшения нравов своих чиновников дуту запрещает им выписывать иностранные и лучшие китайские газеты. Чудовищно видеть все эти средневековые меры в дни эволюции мира. Немногим чутким молодым чиновникам приходится очень тяжко. Вспоминаю грустную улыбку амбаня Паня в Аксу. Понимаю, отчего у него были газеты лишь от Кавальери. Надежда одна: дуту очень стар и его "благотворное" омертвление огромного края не сможет продолжаться долго. Не надо забывать, что население хорошо помнит тех немногих китайцев, которые не грабили и не проявили человеконенавистничества. Хорошо, тепло вспоминают Пань Да-женя, отца нашего знакомца из Аксу. Когда хоронили старого Пань Да-женя, весь город вышел его проводить. Сверх обычая старый чиновник не оставил никакого состояния, ибо не брал взяток.

Сегодня праздник рамазана. Город разоделся в яркие одежды. Ходят друг к другу с визитами. Утром до 2000 человек на открытом поле слушали проповедь муллы. Два китайских визита - Чжу Да-хен и Фань с переводчиками. Молоденький Чжу Да-хен явно нам симпатизирует, и его живые глаза могут прямо смотреть на нас. Чаще отворачивает глаза Фань. Теперь у него новая отговорка: все наши неприятности проистекли от пекинского правительства, которое не известило Синьцзян о нашем приезде. Но ведь с 12 октября по сегодня Фань имел достаточно времени, чтобы снестись с Пекином. И нечего валить на Пекин вину Синьцзяна.

16 апреля.
Дошли странные сведения о разграблении фресок Дуньхуана. Если эти сведения верны, то такое вандальство должно быть расследовано, как совершенно недопустимый факт разрушения почти единственного сохранённого памятника. Рассказывается, что "приехали какие-то "американские" торговцы, вырезали куски фресок и успели увезти много ящиков". Будто бы китайцы гнались за похитителями, но по обыкновению были неудачны. И в результате - искалеченный памятник. Учёный мир не должен оставить без расследования разрушение единственного памятника. Конечно, Прист, бывший осенью в Дуньхуане, может дать достоверные и подробные сведения. Мы же можем лишь занести этот факт для сведения. Как будет возмущён Пеллио, узнав о разрушении изученного описанного им памятника. Здесь вся иностранная колония знает о случившемся.

Сейчас идёт по улице "полк". Неужели это сборище оборванцев может кому-то оказывать какое-то сопротивление? Хитрый дуту играет на этих оборванных струнах. То он вызовет к жизни дунган, то мусульман, то калмыков, то киргизов. То он вынесет разноцветных петухов и скажет: чей петух победит, тот и будет первым. А петух соответственной окраски уже подготовлен и побеждает соперников, подтверждая желание правителя. То правитель изобретёт несуществующий заговор или восстание. Много изобретательности поработителя...

Возмущаемся расхищением Дуньхуана, а нам приводят в пример расхищение мечетей Прикаспийского края в 1918 и 1919 годах. В Мерве, Полторацке, в оазисе Анау вырезаны и расхищены иностранцами ценные стенные изразцы. Французы разрушают Дамаск. Что это? Неужели исполняются какие-то космические законы? "Идущие к пропасти с содроганием продолжают свой путь судьбы". Так сказано в учениях мудрых об исполнении сроков.

17 апреля.
Среди долгих путешествий ускользают целые события. Только что мечтали о поездке на острова Пасхи, а здесь говорят о гибели этих островов три года тому назад. Неужели гиганты Атлантиды уже навсегда погрузились в пучину, и поток космоса - эта сантана буддизма - совершает своё непреложное течение. За время наших хождений по горам и пустыням какие-то звёзды из мелких сделались первоклассными величинами. Ещё опустился в море какой-то остров с десятитысячным населением. Усохли озёра, и прорвались неожиданные потоки. Космическая энергия закрепляет шаги эволюции человечества. Вчерашняя "недопустимая" сказка уже исследуется знанием. Испепеляется отброс, и зола питает побеги новых завоеваний.

В тишине фактории Урумчи консул Быстров широкоохватно беседует о заданиях эволюции общины человечества, о движении народов, о знании, о значении цвета и звука... Дорого слушать эти широкие суждения. Одни острова погрузились в пучину и вознеслись из неё другие, мощные.

18 апреля.
Поездка за город, устроенная Ян Чан-лу и Чжу Да-хеном. Смотрели храм "бога-чёрта" с изображением ада. Храм бедный. Изображения безобразны. Чжу уверял, что это буддизм, но потом и сам сознался, что такая "народная примитивная религия" не имеет ничего общего с буддизмом. Ад представлен очень недекоративно. В продолговатом помещении на полу расставлена толпа плохо и недавно сделанных фигур. Своеобразный сад пыток. Смалывают грешников жерновами, сплющивают прессом, усеянным гвоздями, распарывают животы, кипятят в смоле, раздирают крючьями и членовредительствуют над грешниками всеми мерами, доступными китайской фантазии. Особенно возмутительно поведение праведников, нагло и самодовольно наблюдающих мучения с мостиков и балконов рая. Не указано, в каком разряде ада будет помещен сам дуту. Весь этот паноптикум производит жалкое, ненужное впечатление.

Едем затем к статуе дуту со всем её безжизненным медным "величием", к павильонам и пруду, им устроенным. Первое проявление зачатков общественности. После того поднимаемся за рекою на гору к даосскому храму, с богом всех богов. По одну его сторону шестирукий бог лошадей и животных, по другую - бог насекомых. Впечатление храма несколько лучше и чище, вероятно, благодаря более уединённому положению на горе. С ближней скалы виден весь город и округа всех гор и холмов. Лучшее место из всего виденного в Китайском Туркестане. После этого остаётся храм бога грома - бедный и малоинтересный; а затем чай и обед с утомительным сидением на полу. Старик Ян Чан-лу быстро напивается, и сын отправляет его домой.

Хороший разговор с Б. Истинно, можно поражаться широте взглядов его.

От Богдо-Ула поднимаются тучи. Холодеет к вечеру. Надо будет найти время и съездить в старое Урумчи, которое отстоит за 10 вёрст. Там-то и есть тот красный храм, по которому и называется город. К вечеру - игра в городки. На дворе консульства толпа народа. Качели, гимнастика, гигантские шаги. Русские, мусульмане, дунгане, китайцы, детишки. Там же предположено устроить клуб. Просто, по-человечески. Весело смотреть.

19 апреля.
Похолодало. Это не спасло бога воды от большой неприятности. Ввиду бездождия генерал-губернатор приказал вынести водяного бога из храма и отрубить ему руки и ноги. Когда-то мы читали о дикарях, секущих своих богов за нерадение, но, оказывается, эти дикари живут в Урумчи и ими предводительствует генерал-губернатор, считающий себя магистром китайских наук. Но кто знает, просто ли бог лентяй? Не было ли у него зловредных мыслей возбудить народ и против генерал-губернатора? При таком количестве богов можно ожидать всяких группировок, вредных для "правительства". Местные обыватели настолько привыкают к подобному правлению, что самые странные факты им начинают казаться естественными. Нельзя строить фабрик - это естественно. Нельзя добывать нефть - естественно. Нельзя получать газеты - естественно. Нельзя иметь врача - естественно. Всё становится естественным.

Из горных щелей вьются струйки дыма - это ползёт подземный пожар угля и гибнет ценнейшее достояние края. К Гучену, в долине смерти, лежат кучи костей - следы многотысячной резни. Большинство мёртвых развалин стоит свидетелями резни и предательства. Но провинция "спокойна", и только кладбище спорит о большем спокойствии. Как взорвётся это спокойствие смерти? Кто придёт? Откуда придёт? Кто возмутится изнутри? В молчании кладбища трудно понять, которая могила будет первой.

По ночам проходят какие-то банды оборванцев, именуемых солдатами, в направлении Хами. Говорят, дуту полагает, что, насильственно собирая оборванцев с базара в казармы, он освобождает город от опасного элемента. Но какова будет судьба этих вооружённых шаек и против кого они обратят своё заржавленное оружие? Пришла шанхайская газета с описанием разгрома китайскими армиями американской миссии и убийства миссионера. Прежде это известие кого-то взволновало бы, но теперь никто не изумляется. А как же иначе? Спрашивают нас: "Уверены ли мы в пропуске китайцами на Чугучак?". Мы отвечаем: "Куда же иначе нас денут китайцы?". Нам говорят: "Всё возможно". И приводят случаи каких-то нелепых запрещений и насилий. Когда изумляемся "местным делам", здешние жители нам говорят: "А разве в Америке и Европе не знают, что такое Синьцзян?". Если бы мы знали половину действительности, мы никогда не продолжили бы наш путь через Китай.
На Богдо-Уле выпал снег. Надо топить печи.
#bogdoula#
Н.К. Рерих. Богдо-Ула. Утро.

20 апреля.
За ночь всё побелело. Давно не видели снежных гор, со всею их хрустальностью и тонкостью линий. Горы, горы! Что за магнетизм скрыт в вас! Какой символ спокойствия заключён в каждом сверкающем пике. Самые смелые легенды рождаются около гор. Самые человечные слова исходят на снежных высотах. К вечеру пошёл снег и в низинах, и вся округа приняла зимний характер. Приходит Зинькович. Говорит о всех темах, нам близких. Его странствия и приключения - это целое повествование. Невыразимая прелесть есть в том, что люди сдвинулись с мест и на невидимых крыльях сделали землю маленькой и доступной. И в этой доступности есть эмбрион доступности дальних миров.

21 апреля.
С утра идёт снег. Богдо-Ула показался весь снежный и синий. Странно, Ф. не верит в ужас некоторых кварталов в Бомбее. Не может допустить, что эти позорные клетки с женщинами существуют. Но ведь каждый шофёр это знает и даже без вашего желания привозит вас показать этот ад, для существования которого должна существовать земля столько тысячелений!
М. говорит: "Китайцы хотят, чтобы их оставили в покое". Согласен, и всегда стою за неприкосновенность свободы, но тогда она должна быть подлинной и не лицемерной. Самая земная гадость - это лицемерие, невежество и предательство.

22 апреля.
В шесть часов утра всё покрыто снегом. По Богдо-Улу тянутся клубы молочных облаков.
"Старый лама пошёл искать Манджушри, владыку мудрости. Долго ходил. Наконец видит человека, мнущего кожи. И стоит перед ним ведёрко с омывками от кож. Одна грязь. И спросил лама человека, не слыхал ли он пути к Манджушри? А тот даёт ему пить из грязного ведёрка. Лама ужаснулся и ушёл скорее. Но встретился ему лама ясновидящий и пеняет: "Глупый лама, ведь ты нашёл самого Манджушри, и грязь обратилась бы в напиток мудрости, если бы ты нашёл отвагу отведать её". Так говорят о бесстрашии прикоснуться к материи. Очень значительны беседы этих дней.

Олеты знают легенду об Иссе, так же как и торгуты. Ещё непонятнее становятся злоречия миссионеров против этого документа. Каждый образованный лама спокойно говорит об Иссе, как о всяком другом историческом факте.

Интересно говорит Ат-Табари о пророческом призвании Магомета ("История пророков и царей"). "Первое, чем началось откровение посланника божьего, были внушения истины, которые приходили подобно утренней светозарности. Затем он проникся уединением и оставался в пещере на горе Хира.
#mohamed#
Н.К. Рерих. Магомет на горе Хира.

И вот пришёл к нему предвечно Истинный. И сказал ему: "Магомет, ты - посланник Божий". "Я стал на колени, - говорит посланник Божий.
Я стал на колени, - говорит посланник Божий, стою жду. Затем медленно я вышел. Сердце моё трепетало. Я пришёл к Хадидже и сказал: "Закутайте, закутайте меня", и прошёл страх мой. И Он опять явился мне и сказал: "Магомет, я Гавриил, а ты - посланник Божий".
Восклицание: "Закутайте меня" - придаёт такой оккультно подлинный характер сообщению.

"Сказал Магомету Варака, сын Науфала: "Это божественное откровение, которое было ниспослано Моисею, сыну Умрана. Если бы я дожил до того времени, когда твой народ изгонит тебя!" - "Разве я буду изгнан им?" - сказал Магомет. "Да, - ответил он. - Поистине, никогда не являлся человек с тем, с чем ты явился, без того чтобы не возбудить к себе вражду. Воистину будут считать тебя лжецом, будут причинять тебе неприятности, будут изгонять и сражаться с тобой". Слова Вараки увеличили твёрдость его и рассеяли его беспокойство".

23 апреля.
Вот и солнце опять! Сведения о том, что дорога в Китай совершенно непроездна. Решительно все говорят о войне, о грабежах и, конечно, о наступающей жаре. Этот путь закрыт. Странно также, что о вывозе фресок из Дуньхуана никто, кроме Ф., не слышал. Конечно, Прист должен знать все эти дела.

Зинькович читает дуту конституцию Советов. Дуту находит её очень замечательной и "пригодной для Центрального Китая, но не для его провинции". Вот уж старый лицемер дуту! Оказывается, у этого лицемера имеется даже юридическая школа в Урумчи. Можно представить, какое "право" там преподаётся. По какой статье этого "права" учитываются все грабежи и поборы, установленные чиновниками? Одни говорят: "Надо Китай изучать с его парадного крыльца - от океана". Но будет правильнее знать прикрытые недра, где ничто "не проветрено" и можно увидеть тысячелетнюю атрофию. Конечно, дуту думает, что до него через пустыню никто не дойдёт.

Неожиданно пришло письмо из Сиккима от полковника Бейли. Пишут о высланных книгах, но значительная часть их не дошла. Из Америки нет сведений. Вероятно, письма тоже исчезают или задерживаются. Какой чистый воздух сегодня!

После смерти Ленина Е Чин-бен писал: "Народы многих называют славными героями, но в сущности только малое количество людей заслуживает этого названия. Таким был он, пользовавшийся всеобщей любовью, - "яркая звезда человечества", и может быть сравнён с Шакья-Муни и с Христом. Небеса безжалостны; он ушёл из нашего мира, но идеи его будут жить вечно". Есть же где-то светлые и смелые, и честные китайцы, но ведь мы-то их не видим. А так хотели бы увидеть!

24 апреля.
Получили приглашение от комиссара по иностранным делам Фаня на обед завтра. Разве это не лицемерие? Одной рукой всё запрещать, а другой приглашать на обед. Если это "искусная" дипломатия, то она вовсе не искусная, ибо умное действие познаётся по результатам. И, конечно, лицемерный обед не может исправить отношения. Лучше бы разрешили побывать в буддийских монастырях. Кстати, оружие наше отобрано и так и не возвращено.

Список приглашённых на обед самый нелепый: миссионер-католик; Калин - немец; Кавальери - итальянец; Чанышев - мусульманин, и какие-то китайцы. Из русской колонии всего один Ф. Посмотрим.

Г[олубин] рассказывает о сёлах "кержаков" на Монгольском Алтае. Эти "кержаки", то есть староверы, сохранили все свои обычаи: свои моленные, своих начётчиков, свою пищу и полное удаление от "мирских". Не употребляют ни водки, ни табаку. Занимаются пчеловодством, пушниной, рыболовством, скотоводством. Среди дунган и киргизов стоят три села дворов по 50, по 60, и ничто новое не проникает за их околицу. Вероятно, они поддерживают связи со своими единоверцами на Русском Алтае.

И странно и чудно - везде по всему краю хвалят Алтай. И горы-то прекрасны, и кедры-то могучи, и реки-то быстры, и цветы-то невиданны. А на реке Катуни, говорят, должна быть последняя в мире война. А после - труд мирный.

Год назад в Тибет шло посольство из Монголии - около 30 человек монголов и трое русских. На тибетских перевалах умерло 20 монголов и двое русских. По описанию, они умерли как бы от каких-то газов. Конечно, что-то могло случиться в области гейзеров и старых вулканов, или причиною могли быть и зимние вихри. Но факт любопытен, тем более что его трудно выдумать.

25 апреля.
Плавники акулы, древесные грибы, водоросли красные и белые, бамбуки, семя лотоса, голубиные яйца, трепанги и много других слизких и скользких блюд. Их подсахарили сладким рисом и розами. Мы кончили. В павильоне генерал-губернаторского сада три стола. Один весь китайский. Другой весь мусульманский, без ингредиента свинины. Третий - международный, где представлены Китай, Россия, Америка, Германия, Голландия, Италия. Сам Фань - хозяин - ничего не ест. Он объясняет это своим строгим вегетарианством. Его водорослеобразное лицо улыбается; вероятно, он глубоко ненавидит всех иностранцев и полон самого тонкого лицемерия. Неужели Фань думает, что нелепый обед смывает все оскорбления, сделанные хотанскими и карашарскими властями? Ни единого слова о расследовании не произнесено Фанем. Где же она, политика и дипломатия? На его лице лишь лицемерие, такое явное, такое неприкрытое. После обеда топтание около пруда, где стоят на мели две джонки. Потом низкие поклоны Фаня.

Проходим мимо истукана губернатора и едем к радушному Кавальери. Хорошо кончается день. Кавальери везёт нас на моторе по окружной дороге. Свежий ветер. Ясные, поистине небесные горы. Испарения вновь выпавшего снега делают дальние цепи и пики воздушными и прозрачно-сапфировыми. А поближе лиловые бугры и залитые солнцем глиняные зубчатые стены. Так бодро, так свежо и прекрасно, и сам "вегетарианский" лицемер Фань начинает превращаться в студенистую водоросль. Колин, представитель немецкой фирмы "Фауст", ехал через Россию и хвалит все условия проезда. Сообщает, что из Кульджи едет в Пекин "для магнитных съёмок" Фильхнер и через неделю, вероятно, будет в Урумчи. Любопытно встретиться. В Урумчи хорошо поминают приезд С.Ф. Ольденбурга.

26 апреля.
Киргизы скачут на белых лошадках. На головах - стёганые цветные шишаки, точь-в-точь, как древние куяки русских воинов. На макушке пучок перьев филина. На руке иногда сокол с колпачком на глазах. Получается группа, подходящая и в XII и в XV века. И тут же на улице стоит мотор Кавальери - сильный паккард, без повреждения проделавший весь путь от Пекина до Урумчи. Мотор принадлежит Русско-Азиатскому банку, но генерал-губернатор запретил пользоваться машиной, и её пришлось за бесценок продать. Одним своим видом паккард напоминает, что путь от Урумчи до Пекина вполне может быть сделан на моторе. А человеческое невежество и лицемерие твердит своё мертвенное "нет!".

Сегодня иностранная колония провожает С. Уезжают они по требованию китайцев, ибо С. слишком многое знает. Почта задержалась на семь дней. Вероятно, препятствует ледоход на Иртыше.

Опять студёный ветер. Опять сине-прозрачен небесный Богдо-Ула. Но вот истинный знак добрый. Тибетец-лама, которому мы дали 100 лан в Карашаре (в ставке), пришёл сегодня. Принёс деньги, извиняется, что не может идти с нами. Ему не удалось продать лошадей и овец. Сейчас кони худы, корма нет, продать некому. Бросить табун нельзя, и вот он не может идти с нами. Пробудет здесь до нашего отъезда и пойдёт обратно. Вот это по-тибетски! (Он шёл десять дней, чтобы вернуть деньги и объяснить дело). До сих пор ничего дурного мы не видели от тибетцев-буддистов. Жаль, что не пойдёт с нами. Начитанный и с отличным выговором. Напился чаю и чашку вытер. Поел творогу и тарелку вытер и стул на место поставил.

Юрий и лама много успеют сказать. Ходили за город к озёрам.

27 апреля.
Характер переговоров с Фанем. Ему говорят, что данная река течёт на восток, а он говорит, что на запад. Ему ссылаются на карты, а он твердит своё. Ему указывают на личное свидетельство, а он твердит своё. Так, вопреки очевидности, вопреки фактам. Попробуйте делать договоры при таких условиях.

Местный священник сделал из Ленина кесаря. Какие-то люди из русской колонии затруднялись прийти на открытие памятника Ленину, опасаясь контроверзы с религией. Но священник сказал проповедь и указал: "Воздайте Богу божие, а кесарю кесарево". Тогда затруднение исчезло.

Граница между Монголией и Китаем во многих пунктах не выяснена. Шар-сюмэ до сих пор остаётся в неизвестной зоне. Конечно, китайцы всячески оттягивают конечный раздел.

28 апреля.
Паломники не пропускаются в Тибет. Некоторые хошуты собрались тайком и отправились в Тибет в феврале. Удастся ли им пройти через границу? О чёрном камне здесь знают, ждут камень. Также знают буддисты легенду об "Иссе, лучшем из сынов человеческих". Принимают этот документ, как он есть, во всей его древности.

Целый ряд сведений о иезуитстве дуту и как он освобождался от неприятных ему чиновников, поражая их в спину. Вчера дуту запретил постановку памятника Ленину на дворе консульства. Даже на внутренней территории консульства дуту пробует распоряжаться. Так, так! Так же дуту протестует против качелей, гигантских шагов и игры в городки во дворе консульства. Протест объясняется заботою о неприкосновенности консула. Опять лицемерие, грубое, неприкрашенное! Это уже не лакированная старая китайская работа, а гримаса испорченной маски. Дуту требует отозвания консула Думписа из Кашгара. Дуту запретил на десять дней продажу мяса и "пролитие крови".

Где граница лицемермя и фетишизма?! И стоит тёмный истукан дуту, и на тёмном теле горят золотые эполеты, ленты и звёзды. Широко расставлены медные ноги истукана, и низко кланяется ему с улыбкой черепа Фань. Один лицемер приказывает, другой лицемер низко ухмыляется, третий лицемер в Хотане чистит свой маузер для предательства. Откуда этот обычай в Синьцзяне кончать с "неприятными" людьми после обеда, в спину? Из каких глубин человеконенавистничества, из каких веков темноты пришла эта техника предательства? И темнота эта прикрывается "учёными званиями". Дуту - магистр. Фань - доктор наук, юрист и писатель. А где же их сочинения против фетишизма, которому они потворствуют? Где же их осуждения продажи людей, предательства и лжи, которым они так низкопоклонно служат?
Весь день здесь шумит сухой, палящий буран.

29 апреля.
После жаркого бурана - сухой ветреный день. Дождя нет. Мусульмане, татары и сарты смеются над приказом дуту не колоть десять дней животных, не продавать мяса и сечь бога воды за бездождие. Буддисты, калмыки и тибетцы прямо глумятся над таким фетишизмом. Дунгане и киргизы, как и мусульмане, тоже смеются и глумятся. Спрашиваю, для кого же устроен этот смехотворный акт дикого фетишизма? Значит, вся эта комедия сделана для китайцев. Значит, именно китайцы ещё подвержены первобытным формам фетишизма. Ведь мы это не знали, относя китайцев к верующим по "справедливости" Конфуция. И не сам ли дуту в глубине души будет сечь водяного бога? Ведь "водяной бог" имеется лишь у китайцев. Значит, и сечение бога нужно только китайцам. И китайские "доктора" и "магистры" искренно инспирируют эту вредную чепуху. Но чепухой занимаются очень деятельно.

Сейчас издан новый приказ. Разрешить продажу мяса в течение трёх дней, а после опять продажа мяса будет запрещена под страхом тюрьмы. Больше всех страдает от фетишизма дуту наш Тумбал, которому мясо нужно. Рядом с чепухой "водяного бога" происходит и другое странное действие.

По-прежнему каждую ночь в направлении Хами отправляются отряды оборванцев. Против кого же направлена эта своеобразная "мобилизация"? Может быть, против отрядов народной армии Фына? Конечно, все эти посылаемые ночью оборванцы не солдаты, а просто фетиши, никуда не годные. Конечно, из двадцати четырёх пушек, сданных Анненковым, всего две в порядке. Но ведь и пушки, вероятно, рассматриваются не более как фетиши. Сегодня назначен большой парад "войск".

Спрашиваем себя: "Зачем Фань устраивал нам обед?". Не есть ли это начало каких-то новых неприятностей? Ведь и в Хотане все преследования даотая начались с сорокаблюдного обеда, с почётных караулов и с уверений "мы ваши друзья". Вообще, здесь у синьцзянских китайцев слово "друг" имеет какое-то особое значение, и с нашими мерками нельзя подходить к местному понятию.

Наконец, дуту "просветился" и окончательно запретил открытие памятника Ленину. Интересно, какова будет судьба гигантских шагов, качелей, городков и клуба? Ещё очень опасные занятия на дворе консульства - теннис. Не будет ли конфликта "водяного бога" и с этой противозаконной игрой? Где-то кто-то не знает о фетишизме дуту.

В Британском музее хранится сборник указов дуту, и кто-то вводится в заблуждение, принимая отжившую вредную ветошь за осколки бывшей цивилизации. Кто-то вводится в заблуждение "учёной степенью" дуту и вегетарианством Фаня. Кто-то вводится в заблуждение, думая, что остатки фетишизма кроются в далёких тундрах и на уединённых островах дальних океанов. Нет, здесь, в столице Синьцзяна, под "мудрым" правлением дуту фетишизм возведён в государственную форму религии и поддерживается указами "правителя".

Письма и телеграммы не приходят. Не сомневаемся, что они задержаны. Полицейский спрашивал Е. И., веду ли я дневник. Е. И. сказала, что дневник отослан из Кашгара в Америку. Как бы наши тетради не исчезли! Куда их спрятать в этом царстве фетишизма?

В Каме для свирепости и для резвости коней кормят сушёным леопардовым мясом и толчёным чаем. Рассказывают о леопардовых пятнах, выступающих на крупах коней.

Завтрак у Кавальери. Среди русских одни китаец, Чжу. Разговор о наших злоключениях в Синьцзяне. Чжу говорит: "Не судите Китай по Синьцзяну. Сюда хорошие китайцы не едут". Говорю ему откровенно, что мечтаю видеть лучших китайцев; хотел бы сказать о Китае самое лучшее, но вся Синьцзянская провинция, за исключением трех людей, не дала нам возможности к хорошим суждениям.

Сравниваем светлые настроения Сиккима, Гималаев, Индии, Ладака с тюремными соображениями Синьцзяна...

30 апреля.
Прошлым летом было разрушено до семидесяти буддийских монастырей в Амдоском крае. "Дунганские" войска сининского амбаня употребляли пулемёты... Много тангутов погибло. Теперь геген амдоский запросил голоков о помощи. Голоки откликнулись на призыв; в течение наступающего лета возможны столкновения. Дунганами разрушено знаменитое изображение Майтрейи.

Лама из Кобдо производит сбор на построение нового изображения. Голоки постановили набор в войско по три мужчины от каждого двора. В Лабране устроены казармы дунганских войск, и антибуддиийское направление поддерживается. Всё это нигде не напечатано, и всё это чрезвычайно важно для будущего. Помимо волн, замеченных миром, идёт внутреннее волнение, оценить которое можно лишь на месте. Ф. повторяет: "Чжу вчера правильно сказал, что порядочные китайцы в Синьцзян не едут". Но и из Центрального Китая тут же приводит случай беззаконных задержаний. Ф. сомневается, чтобы из наших протестов что-либо получилось. Он говорит: "Здесь принюхиваешься к этому ко всему, как к песку в пустыне". Неправильно! Ведь даже в Хотане нам удалось сместить грабителя Керим-бека. Невозможно добру и злу "внимать равнодушно". Теперь главная задача выбраться из Синьцзяна. Е. И. не делает иллюзий, она знает, что будут предстоять всякие трудности. Правильно сказано индусами: "Принеси одну рупию - и все поверят, но принеси миллион - и все усомнятся".

Заболел Оренбуржец (лошадь). Пускали кравь. Говорят, нужно ещё два раза объехать киргизские могилы, тогда поправится. Так говорят здешние "опытные" люди.

В Лхасе есть храм Гессер-хана. По сторонам входа изображены два коня - красный и белый. По преданию, когда Гессер-хан приближается к Лхасе, то кони эти ржут. Не будет ли скоро этот клич коней?

Обсуждаем вести из Синина. Как это замечательно, что нужные ламы приходят без опоздания. "Длинное ухо" Азии работает лучше радио. Из Кашгара на шесть радио[грамм] нет ответа. Единственно можно предположить, что радио перехватывается и вместо назначения попадает на совсем иной стол.