Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
УЧРЕЖДЕНИЯ КУЛЬТУРЫ
 
СОДЕРЖАНИЕ

1901 г.
ХРОНИКА. (Мир искусства. 1901. ? 8-9.)

1902 г.
ХРОНИКА. Художественные новости. (Петербургская газета. 14 сентября 1902 г.)

1903-1905 гг.
Отчёт о деятельности императорского Общества поощрения художеств.

1909 г.
ХРОНИКА. И. Лазаревский. Художественные заметки. (2 апреля 1909 г.)

1934 г.
Н.К. Рерих. ЦВЕТЫ ХУДОЖЕСТВА (О крупной роли Общества Поощрения Художеств в Петербурге. 17 декабря 1934 г.)
************************************************************************************

1901 г.
ХРОНИКА

Д. Философов
РЕФОРМЫ В ОБЩЕСТВЕ ПООЩРЕНИЯ

Время от времени в петербургской прессе стали появляться слухи о различных проектах и планах Общества поощрения художеств. Так, по словам газет, с осени нынешнего года в помещении Общества предполагается устроить ряд лекций по различным вопросам искусства и его истории, выставки предметов различных частных коллекций, вечерние собрания членов Общества и т.д.
::::::::
Теперь в числе членов Общества находится уже три человека, любящих искусство и не чуждых ему. Это - Александр Бенуа, Рерих и Зарубин. Пусть они откроют форточки в прокислом здании Общества и проветрят его. Пусть они своим радушием, своей небоязнью талантов - привлекут к себе художников. Пока этого не будет, пока законопаченное от притока свежего воздуха учреждение будет самодовольно наслаждаться своей стотысячной мастерской и своей миллионной школой - до тех пор ничего не выйдет, несмотря ни на какие лекции, выставки и аукционы.

Мир искусства. 1901. ? 8-9.
(фрагменты статьи- ред.)
______________________


ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

В 3 827 'России' в некрологе о покойном художнике Лемане упоминалось о пенсии, назначенной художнику от Императорской Академии художеств. Это сведение неточно, ибо пенсия г. Леману шла не от Академии, а от императорского Общества поощрения художеств.

Н.К. Рерих

Россия. 1901. 20 августа. ? 832.

**********************************************************


1902 г.

Р.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ НОВОСТИ

Устроенная с прошлого года в Обществе поощрения художеств постоянная выставка картин нынче совершенно обновилась.

Теперь на выставке фигурируют картины не только современных художников, но и старинные, которым отведена особая комната. <...>

Отдел современных картин пополнился частью новыми, частью бывшими на прошлогодних выставках. Здесь фигурируют известная по ученической выставке в Академии картина Слепяна 'В Аквариуме', пейзажи Зарубина, Стабровского, жанры Рылова, мистические этюды Рериха, жанры Голынского и т. д.

По правилам Общества поощрения художеств, на 'постоянной выставке' картина может висеть не больше шести месяцев. В смысле освежения выставки это очень разумное правило. Нужно заметить, что периодические аукционы картин, устраиваемые Обществом поощрения художеств, в свою очередь способствуют освежению 'постоянной выставки'.

Кстати, по примеру прошлого года, картины 'постоянной выставки' будут поступать на аукционы, которых состоится не менее трёх в году. Первый аукцион предвидится в конце октября. Наконец, в течение года состоится целый ряд лекций по различным художественным вопросам.

Исходя из того взгляда, что цель Общества - поощрения художеств в широком смысле этого слова - признана желательной организация лекций не только по вопросам, интересующим специально художников, но и по всем вопросам искусства.

В первую очередь намечены лекции на тему о современной архитектуре Петербурга, о русской пейзажной живописи, о художественности театральных постановок и т. д.

Проектируется также периодическое демонстрирование этюдов отдельных художников и картин коллекционеров.

Петербургская газета. 1902. 14 сентября. ? 252.
***************************************************************

1903 г.
Общество Поощрения художеств.
Отчёт Н.К. Рериха о командировке по русским городам в 1903 г.

ПО СТАРИНЕ

I

Мы признали значительность и научность старины; мы выучили пропись стилей; мы даже постеснялись и перестали явно уничтожать памятники древности. Мы уже не назначим в продажу с торгов за 28000 рублей для слома чудный Ростовский кремль с расписными храмами, с княжескими и митрополичьими палатами, как это было ещё на глазах живых людей, когда только случайность, неимение покупателя спасли от гибели гордость всея Руси.
Ничего больше нашему благополучному существованию не нужно; и никакого места по-прежнему в жизни нашей старина не занимает. По-прежнему далеки мы от сознания, что общегосударственное, всенародное дело должно держаться всею землею, вне казенных сумм, помимо обязательных постановлений.

Правда, есть и у нас немногие исключительные люди, которые под гнётом и насмешками 'сплочённого большинства' всё же искренно любят стари-ну и работают в её пользу, но таких людей мало, и все усилия их только кое-как удерживают равновесие, а о поступательном движении нельзя ещё и думать.
А между тем в отношении древности мы переживаем сейчас очень важное время. У нас уже немного остаётся памятников доброй сохранности, не тронутых неумелым подновлением, да и те как-то дружно запросили поддержку.

Где бы ни подойти к делу старины, сейчас же попадаешь на сведения о трещинах, разрушающих роспись, о провале сводов, о ненадёжных фундаментах. Кроме того, ещё и теперь внимательное ухо может в изобилии услыхать рассказы о фресках под штукатуркой, о вывозе кирпичей с памятника на по-стройку, о разрушении городища для нужд железной дороги. О таких грубых проявлениях уже не стоит говорить. Такое явное исказительство должно вымереть само: грубое насилие встретит и сильный отпор. После знаний уже пора нам любить старину, и время теперь уже говорить о хорошем, художественном отношении к памятникам.
Минувшим летом мне довелось увидать много нашей настоящей старины и мало любви вокруг неё.

Последовательно прошли передо мною Московщина, Смоленщина, вечевые города, Литва, Курляндия и Ливония, и везде любовь к старине встречалась малыми, неожиданными островками, и много где памятники стоят мёртвыми. Что же мы видим около старины?

Грозные башни и стены заросли, закрылись мирными берёзками и кустарником. Величавые, полные романтического блеска соборы задавлены ужасными домишками. Седые иконостасы обезображены нехудожественными доброхотными приношениями. Всё потеряло свою жизненность. И стоят па-мятники, окружённые врагами снаружи и внутри. Кому не даёт спать на диво обожжённый кирпич, из которого можно сложить громаду фабричных сараев, кому мешает стена проложить конку, кого беспокоят безобидные изразцы и до боли хочется сбить их и унести, чтобы они погибли в куче домашнего мусора.

Так редко можно увидать человека, который искал бы жизненное лицо памятника, приходил бы по душе побеседовать со стариною. Фарисейства, конечно, как везде, и тут не оберёшься. А сколько может порассказать старина родного самым ближайшим нашим исканиям и стремлениям.
Вспомним нашу старую (нереставрированную) церковную роспись. Мы подробно исследовали её композицию, её малейшие чёрточки и детали, и как ещё мало мы чувствуем общую красоту её, то есть самое главное. Как скудно мы сознаем, что перед нами не странная работа грубых богомазов, а превосходнейшая стенопись.

Между прочим, в Ростове мне пришлось познакомиться с молодым художником, иконописцем г. Лопаковым, и случилось пожалеть, что до сих пор этому талантливому человеку не приходится доказать своё чутьё и уменье на большой реставрационной работе. Способный иконописец - и сидит без дела, и около старых икон толпятся грубые ловкачи-подрядчики, даже по Стоглаву подлежащие запрещению касаться святых ликов, богомазы, которых в старое время отсылали с Москвы подальше.

Проездом через Ярославль слышно было, что предстоит ремонт Ивана Предтечи: следует поправить трещины. Но страшно, если, заделывая их, кисть артельного мастера разгуляется и по лазоревым фонам, и по бархатной мураве; получится варварское дело, ибо писали эти фрески не простые артельные богомазы, а добрые художники своего времени.
Мало мы ещё ценим старинную живопись. Мне приходилось слышать от интеллигентных людей рассказы о странных формах старины, курьёзы композиции и одежды. Расскажут о немцах и других иноземных человеках, отправленных суровым художником в ад на Страшном суде, скажут о трактовке перспективы, о происхождении форм орнамента, о многом будут говорить, но ничего о красоте живописной, о том, чем живо всё остальное, чем иконопись будет важна для недалёкого будущего, для лучших 'открытий' искусства. Да-же самые слепые, даже самые тупые скоро поймут великое значение наших примитивов, значение русской иконописи. Поймут, и завопят и заахают. И пускай завопят! Будем их вопление пророчествовать - скоро кончится 'археологическое' отношение к историческому и к народному творчеству и пышнее расцветет культура искусства.

Мы переварили западных примитивов. Мы как будто уже примиряемся с языком многих новейших индивидуалистов. К нам много теперь проникает японского искусства, этого давнего достояния западных художников, и многим начинают нравиться гениальные творения японцев с их живейшим рисунком и движением, с их несравненными бархатными тонами.

Для дела всё равно, как именно, лишь бы идти достойным путём; может быть, хоть через искусство Востока взглянем мы иначе на многое наше. Посмотрим не скучным взором археолога, а тёплым взглядом любви и восторга. Почти для всего у нас фатальная дорога 'через заграницу', может быть, и здесь не миновать общей судьбы.

Когда смотришь на древнюю роспись, на старые изразцы или орнаменты, думаешь: какая красивая жизнь была. Какие сильные люди жили ею. Как жизненно и близко всем было искусство, не то, что теперь, - ненужная игрушка для огромного большинства. Насколько древний строитель не мог обойтись без художественных украшений, настолько теперь стали милы штукатурка и трафарет. И добро бы в частных домах, а то и в музеях, и во всех общественных учреждениях, где не пауки и сырость должны расцвечать плафоны и стены, а живопись лучших художников, вдохновляемых широким размахом задачи. Насколько ремесленник древности чувствовал инстинктивную потребность оригинально украсить всякую вещь, выходящую из его рук, настолько теперь процветают нелепый штамп и опошленная форма. Всё вперёд идёт!

II
Грех, если родные, близкие всем наши памятники древности будут стоять заброшенными.

Не нужно, чтобы памятники стояли мёртвыми, как музейные предметы. Нехорошо, если перед стариною в её жизненном пути является то же чувство, как в музее, где, как в темнице, по остроумному замечанию де ла Сизеранна, заперты в общую камеру разнороднейшие предметы; где фриз, рассчитанный на многоаршинную высоту, стоит на уровне головы: где исключающие друг друга священные, обиходные и военные предметы насильственно связаны по роду техники воедино. Трудно здесь говорить об общей целесообразной кар-тине, о древней жизни, о ее характерности. И не будет этого лишь при одном непременном условии.

Дайте памятнику живой вид, возвратите ему то общее, в котором он красовался в былое время, - хоть до некоторой степени возвратите! Не застраивайте памятников доходными домами; не заслоняйте их казармами и сараями; не допускайте в них современные нам предметы - многие с несравненно большей охотой будут рваться к памятнику, нежели в музей. Дайте тогда молодёжи возможность смотреть памятники, и она, наверное, будет стремиться из тисков современности к древнему, так много видевшему делу. После этого совсем иными покажутся сокровища музеев и заговорят с посетителями совсем иным языком. Музейные вещи не будут страшною необходимостью, которую требуют знать, купно, со всеми ужасами сухих соображений и сведений во имя холодной древности, а наоборот, отдельные предметы будут частями живого целого, завлекательного и чудесного, близкого всей нашей жизни. Не опасаясь педантичности и суши, пойдёт молодёжь к живому памятнику, заглянет в чело его, и мало в ком не шевельнётся что-то старое, давно забытое, знакомое в детстве, а потом заваленное чем-то будто бы нужным. Само собою захочется знать всё относящееся до такой красоты; учить этому уже не нужно, как завлекательную сказку, схватит всякий объяснения к старине.
Как это всё старо и как всё это ещё ново. Как совестно твердить об этом и как все эти вопросы ещё нуждаются в обсуждениях! В лихорадочной работе куётся новый стиль, в поспешности мечемся за поисками нового. И родит эта гора - мышь. Я говорю это, конечно, не об отдельных личностях, исключениях, работы которых займут почётное место в истории искусства, а о массовом у нас движении. Не успели мы двинуться к обновлению, как уже сумели выжать из оригинальных вещей пошлый шаблон, едва ли не горший, нежели прежнее безразличие. В городах растут дома, художественностью заимствованные из сокровищницы модных магазинов с претензией на новый пошиб; в обиход проникают вещи старинных форм, часто весьма малопригодные для употребления. А памятники, наряду с природой живые вдохновители и руководители стиля, заброшены, и пути к ним засорены сушью и педантизмом. Кто отважится пойти этой дорогою, разрывая и отряхивая весь лишний мусор, собирая осколки прекрасных форм?

III
В глухих частях Суздальского уезда хотелось найти мне местные уборы. Общие указания погнали меня за 20 вёрст в село Торки и Шошково. В Шошкове оказалось ещё много старины. Во многих семьях ещё носили старинные сарафаны, фаты и повязки. Но больно было видеть тайное желание продать всё это, и не в силу нужды, а потому что 'эта старинная мода прошла уже'.
Очень редко можно было найти семью, где бы был в употреблении весь старинный убор полностью.
- Не хотят, вишь, молодые-то старое одевать, - говорил старик мужичок, покуда дочка пошла одеть полный наряд.
Я начал убеждать собравшихся сельчан в красоте нарядных костюмов, что носить их не только не зазорно, но лучшие люди заботятся о поддержании национального костюма. Старик терпеливо выслушал меня, почесал в затылке и сказал совершенно справедливое замечание:

- Обветшала наша старина-то. Иной сарафан или повязка, хотя и старинные, да изорвались временем-то, молодухам в дырьях ходить и зазорно. И хотели бы поновить чем, а негде взять. Нынче так не делают, как в старину; может, конечно, оно и делают, да нам не достать, да и дорого, не под силу. У меня в дому ещё есть старина, а и то прикупать уже из-за Нижнего, из-за Костромы приходится, и всё-то дорожает. Так и проходит старинная мода.
Старик сказал правду! Нечем поновлять нашу ветшающую старину. Оторвались мы от неё, ушли куда-то, и все наши поновления кажутся на старине гнусными заплатами. Видел я попытки поновления старинных костюмов - в высшей степени неудачные. Если положить рядом прекрасную старинную парчу с дешёвой современной церковной парчою, если попробуете к чудной набойке с её ласковыми синими и бурыми тонами приставить ситец или коленкор, да ещё из тех, которые специально делаются 'для народа', - можно легко представить, какое безобразие получается.

Современный городской эклектизм, конечно, прямо противоположен национализму; вместо нелепых попыток изобрести национальный костюм для горожан, не лучше ли создать почву, на которой могла бы жить наша вымирающая народная старина. Костюм не надо придумывать, века сложили прекрасные образцы его; надо придумать, чтобы народ в культурном развитии мог жить национальным течением мысли, чтобы он вокруг себя находил всё необходимое для красивого образа жизни; надо, чтобы в область сказаний отошли печальные факты, что священники сожигают древние кички, 'ибо рогатым не подобает подходить к причастию'. Необходимо, чтобы высшие классы истинно полюбили старину. Отчего фабрики не дают народу красивую ткань для костюмов, доступную, не грубую, достойную поновить старину?

Дайте почву и костюму, и песне, и музыке, и пляске, и радости. Пусть растёт старинная песня, пусть струны балалаек вместо прекрасных древних ладов не вызванивают пошлых маршей и вальсов. Пусть и работает русский человек по-русски, а то ведь ужасно сказать: в местностях, полных лучших образчиков старины, издавна славных своею финифтью, сканным и резным де-лом, в школах можно встречать работы по образцам из 'Нивы'. Или ещё хуже того: в Торжке, даже по гимназическим географиям знаменитом своим шитьём, не так давно была устроена земская школа с целью поддержать это ветшающее рукоделие и обновить его возвращением к старинной превосходной технике. Дело пошло на лад. Казалось бы, чего лучше - нашлась опытная руководительница и школа имеет прямое, отвечающее местным запросам назначение; вы подумаете, что новое земство позаботилось о расширении этого удачного дела? - ничуть не бывало. Оно нашло школу излишнею и на днях совсем упразднило её, на погибель бросая исконное местное ремесло. При таких условиях для себя разве сумеет народ сделать что-нибудь красивое? Единственно, если будет прочная почва, можно ждать и доброе дерево. Все знают, сколько цельного и прекрасного сохранили в своём быту староверы. Где только живёт старина, там звучит много хорошего; живут там лучшие обычаи. Вот она старина-то!
Но не умеем мы, не хотим мы помочь народу опять найти красоту в его трудной жизни. Не с радостью собирателя, а бережно, только очень бережно можно отнимать у народа его остатки красоты, его дива дивные, веками им взлелеянные. Только строгими весами можно выверять равноценность сообщаемого нами народу и похищаемого у него.

В том же Шошкове меня поразила церковь чистотою своих форм: совершенный XVII век. Между тем узнаю, что только недавно справляли ее столетие. Удивляюсь и нахожу разгадку. Оказывается, церковь строили крестьяне всем миром и нарочно хотели строить под старину. Сохраняется и приятная окраска церкви, белая с охрой, как на храмах Романова-Борисоглебска. Верные дети своего времени, крестьяне уже думают поновлять свою церковь, и внутренность её уже переписывается невероятными картинами в духе Дорэ. И нет мощного голоса, чтобы сказать им, какую несообразность они творят.

При такой росписи странно было думать, что ещё деды этих самых крестьян мыслили настолько иначе, что могли желать строить именно под старину.
Теперь же нас - культурнейших - окружают совершенно иные картины. Несмотря на все запрещения, несмотря на опекуншу старины - комиссию, на глазах многих тают целые башни и стены. Знаменитые Гедеминовский и Кейстутовский замки в Троках пришли в совершенное разрушение. На целый этаж завалила рухнувшая башня стены замка Кейстута на острове. В замковой часовне была фресковая живопись, особенно интересная для нас тем, что, кажется, была византийского характера; от неё остались одни малоизвестные остатки, дни которых уже сочтены, из-под них внизу вываливаются кирпичи. Слышно, что замок в недалёком будущем кто-то хочет поддержать; трудно это сделать теперь, хоть бы не дать пищу дальнейшему разрушению. В Ковне мне передавали, что местный замок ещё не так давно очень возвышался стенами и башнями, а теперь от башни остаётся очень немного, а по фундаментам стен лепят постройки. На каком основании, по какому праву появляются эти лачуги на государственной земле, которая недоступна даже для общественных учреждений?

В Мерече на Немане я хотел видеть старинный дом, помнящий короля Владислава, а затем Петра Великого. По археологической карте дом этот значится существующим ещё в 1893 году, но теперь его уже нет; в 1896 году он перестроен до фундамента. Городская башня разобрана, а подле местечка торчит оглоданный остаток пограничного столба, ещё свидетеля Магдебургского права города Мереча, а теперь незначительного селения. Кое-где видна на столбе штукатурка, но строение его восстановить уже невозможно.

На самом берегу Немана в Веллонах и в Сапежишках есть древнейшие костелы с первых времён христианства. В Ковне и в Кейданах есть чудные старинные домики, а в особенности один с фронтоном чистой готики. Пошли им Бог заботливую руку - сохранить подольше. Много по прекрасным берегам Немана старинных мест, беспомощно погибающих. Уже нечему там рассказать о великом Зниче, Гедемине, Кейстуте, о крыжаках, о всём интересном, что было в этих местах. Из-за Немана приходят громады песков, а защитника леса уже нет, и лицо земли изменяется уже неузнаваемо.

На Изборских башнях только кое-где ещё остаются следы узорчатой плитной кладки и рельефные красивые кресты, которыми украшена западная стена крепости. Не были ли эти кресты страшным напоминанием для крестоносцев, злейших неприятелей пограничного Изборска? Под толстыми плитными стенами засыпались подземные ходы, завалились тайники и ворота.
Знаменитый собор Юрьева-Польского, куда более интересный, нежели Дмитревский храм во Владимире, почти весь облеплен позднейшими скверными пристройками, безжалостно впившимися в сказочные рельефные укра-шения соборных стен. Когда-то эта красота очистится от грубых придатков и кто выведет опять в жизнь этот удивительный памятник?

Деревянная церковь на Ишне около Ростова, этот прекрасный образец архитектуры северных церквей, обшит досками и теперь обносится шаблоннейшим заборчиком, в конец разбивающим впечатление тёмно-серой церкви и кладбища с тонкими берёзами. В медленном разрушении теряют лицо живописные подробности Новгорода и Пскова.

И не перечесть всего погибающего, но даже там, где мы сознательно хотим отстоять старину, и то получается нечто странное. После долгого боя от-стояли красивые стены Смоленска, 'с великим тщанием' законченные при царе Борисе. Теперь даже кладут заплаты на них, зато из старинных валов, внизу из-под стен, вынимают песок. Я хотел бы ошибиться, но под стенами были видны свежие колеи около песочных выемок, а вместо бархатистых дерновых валов и рвов под стенами - бесформенные груды песка и оползни дерева, точно после злого погрома. Вот тебе и художественный общий, вот и исторический вид! И это около Смоленска, где песчаных свободных косогоров не обнять взглядом. Обыкновенно у нас принято всё валить на неумолимое время, а неумолимы люди и время лишь идет по стопам их, точным исполнителем всех желаний.

Вокруг наших памятников целые серии именных ошибок, и летописец мог бы составить любопытный синодик громких деятелей искажения старины. И это следует сделать на память потомству.

IV

Несколько лет назад, описывая великий путь из варяг в греки, мне приходилось между прочим вспоминать: 'Когда-то кто-нибудь поедет по Руси с целью охранения наших исторических пейзажей во имя красоты и национального чувства'?

С тех пор я видел много древних городищ и урочищ и ещё сильнее хочется сказать что-либо в их защиту.
Какие это славные места!

Почему древние люди любили жить в таком приволье? Не только в стратегических и других соображениях тут дело, а широко жил и широко чувство-вал древний. Если хотел он раскинуться свободно, то забирался на самый верх местности, чтобы в ушах гудел вольный ветер, чтобы сверкала под ногами быстрая река или широкое озеро, чтобы не знал глаз предела в синеющих, заманчивых далях. И гордо светились на все стороны белые вежи. Если же приходилось древнему скрываться от постороннего глаза, то не знал он границы трущобности места, запирался он бездонными болотами, такими ломняками и буераками, что у нас и духу не хватит подумать осесть в таком углу.

После существующих городов часто указывают древнее городище и всегда оно кажется гораздо красивее расположенным, нежели позднейший город. Знал так называемый 'Трувор', где сесть под Изборском, у Словенского Ручья, и гораздо хуже решили задачу псковичи, перенёсшие городок на гору Жераву. Городище под Новгородом по месту гораздо красивее положения самого города. Городище Старой Ладоги, рубленый город Ярославля, места Гродненского, Виленского, Венденского и других старых замков - лучшие места во всей окрестности.

Какова же судьба городищ? Цельные, высокие места мешают нам не меньше памятников. Если их не приходится обезобразить сараями, казармами и кладовыми, то непременно нужно хотя бы вывезти, как песок. Ещё недавно видел я красивейший Городец на Саре под Ростовом,2 весь искалеченный вывозкою песка и камня. Вместо чудесного места, куда, бывало, съезжался весь Ростов, - ужас и разорение, над которым искренно заплакал бы Джон Рескин.
Но нам ли искать красивое? До того мы ленивы и нелюбопытны, что даже близкий нам красивый Псков и то мало знаем.

Никого не тянет посидеть на берегу Великой перед лицом седого Детинца; многим ли говорит что-нибудь название Мирожского монастыря, куда следует съездить хотя бы для одних изображений Спаса и Архангела в приделах. Старинные башни, рынок под Детинцем, паруса и цветные мачты торговых ладей, как все это красиво, как все близко от столицы. Как хороши старинные домики со стильными крылечками и оконцами, зачастую теперь служащие самым прозаическим назначениям вроде склада мебели и кладовых. И как мало всё это известно большинству, кислому будто бы от недостатка новых впечатлений.

Если и Псков мало знаем, то как же немногие из нас бывали в чудеснейшем месте подле Пскова - Печорах? Прямо удивительно, что этот уголок известен так мало. По уютности, по вековому покою, по интересным строениям мало что сравняется во всей Средней Руси. Стены, оббитые литовцами, сбегают в глубокие овраги и бодро шагают по кручам. Церкви, деревянные переходы на стене, звонницы, всё это, тесно сжатое, даёт необыкновенно цельное впечатление.

Можно долго прожить на этом месте, и всё будет хотеться ещё раз пройти по двору, уставленному старинными пузатыми зданиями красного и белого цвета, ещё раз захочется пройти закоулком между ризницей и старой звонницей. Вереницей пройдут богомольцы; из которой-нибудь церкви будет слышаться пение, и со всех сторон будет чувствоваться вековая старина. Особую прелесть Печорам придают полуверцы - остатки колонизации древней Псковской земли. Каким-то чудом в целом ряде посёлков сохранились свои костюмы, свои обычаи, даже свой говор, очень близкий лифляндскому наре-чию. В праздники женщины грудь увешивают набором старинных рублей, крестов и брактеатов, а середину груди покрывает огромная выпуклая серебряная бляха-фибула.
Издали толпа - вся белая: и мужики и бабы в белых кафтанах; рукава и полы оторочены незатейливым рисунком чёрной тесьмы. Так близко от нас, презирающих всякую самобытность, ещё уцелела подлинная характерность, и несколько сот полутёмных людей дорожат своими особенностями от прочих.
Часто говорится о старине и в особенности о старине народной, как о пережитке, естественно умирающем от ядовитых сторон неправильно понятой культуры. Но не насмерть ещё переехала старину железная дорога, не так ещё далеко ушли мы, и не нам судить: долго ли ещё могут жить старина, песни, костюмы и пляски? Не об этом нам думать, а прежде всего надо создать здоровую почву для жизни старины, чтобы в шагах цивилизации не уподобиться некоторым недавним просветителям диких стран с их тысячелетнею культурой. А много ли делается у нас в пользу старины, кроме казенных запрещений разрушать её?

Поговорите с духовенством, поговорите с чиновничеством и с полицией, и вы увидите, какие люди стоят к старине ближайшими. Ведь стыд сказать: местная администрация, местные власти часто понятия не имеют об окружающей их старине. Не с гордостью укажут они на памятники, близ которых их бросила судьба и которыми они могут наслаждаться: нет, они, подобно захудалому мужичонке, будут стараться скорее отделаться от скучных расспросов о вещах, их понятию недоступных, и карты и сплетни куда важнее для них всей старины, вместе взятой.

Откуда же тут возьмётся здоровая почва? Откуда сюда придёт самосознание? И мы готовы заговорить хоть по-африкански, лишь бы не подумал кто, что своё нам дороже чужого. Старшее поколение, не имея в руках археологии русской, которая занимает своё место лишь в последнюю четверть века, мало знает старину; молодёжь почему-то считает старину принадлежностью стариков. И как выйти из этого заколдованного круга? Каким путём удастся нам полюбить старину и понять красоту её - просто неведомо.

Можно подумать, не нужны ли здесь ещё какие-либо приказания. Не нужно ли ещё отпуска казённых сумм?

Предвижу, что археологи скажут мне: дайте денег, укажите средства, ибо монументальные сооружения требуют и крупных затрат. Но не в деньгах дело; денег на Руси много; история реставрации Ростовского кремля и некоторых других памятников, наконец, сейчас переживаемое нами время ясно свидетельствуют, что если является интерес и сознание - находятся и средства, да и немалые. Деньги-то есть, но интереса мало, мало любви. И покуда археология будет сухо научною, до тех пор без пророчества можно предсказать отчуждённость её от общества, от народа.

Картина может быть сделана по всем правилам и перспективы, и анатомии, и ботаники, и всё-таки может вовсе не быть художественным произведением. Дело памятников старины может вестись очень научно, может быть переполнено специальнейшими терминами со ссылками на тысячетомную литературу, и всё-таки в нём может не быть духа живого, и всё-таки оно будет мертво. Как в картине весь её смысл существования часто заключается в ка-ком-то необъяснимом словами тоне, в какой-то не поддающейся формуле убедительности, так и в художественном понимании дела старины есть много не укладывающегося в речи, есть многое, что можно только воспринять чутьём. И без этого чутья, без чувства красоты исторического пейзажа, без понимания декоративности и конструктивности все эти разговоры будут нелепой тарабарщиной.

Не о лёгком чём-то говорится здесь. Слов нет, трудно не утратить чувства при холодных основах знаний; много ли у нас профессоров-наставников, в которых горит огонь живого чувства?.. Часто, раз только речь касается чувства, получается полная разноголосица, но наученным опытом нельзя бояться её - всегда из массы найдутся немногие, которым чувство укажет правду, и на этой правде закопошится общий интерес, а за ним найдутся и средства, и всё необходимое.

Бесспорно, за эту четверть века много уже сделано для дела старины, но ещё гораздо больше осталось впереди работы самой тонкой, самой трудной. И не такое дело старины, чтобы сдать её в археологические и архивные комиссии и справлять триумф её пышными обедами археологических съездов, да на этом и почить.

Всё больше и больше около старины накопляется задач, решить которые могут не одни учёные, но только в единении с художниками, зодчими и писателями.

В жизни нашей многое сбилось, спутались многие основы. Наше искусство наполнилось самыми извращёнными понятиями. И старина, правильно понятая, может быть доброй почвой не только научной и художественной, но и оплотом жизни в её ближайших шагах.

Я могу ожидать вопрос: 'Вы дали неутешительную картину дела старины русской, но что же вы укажете как ближайший шаг к нравственному исправлению этого сложного дела?'

Что же мне оставалось бы ответить на такой прямой вопрос? Ответ был бы очень старый: пора русскому образованному человеку узнать и полюбить Русь. Пора людям, скучающим без новых впечатлений, заинтересоваться высоким и значительным, которому они не сумели ещё отвести должное место, что заменит серые будни веселою, красивою жизнью.

Пора всем сочувствующим делу старины кричать о ней при всех случаях, во всей печати указывать на положение её. Пора печатно неумолимо казнить невежественность администрации и духовенства, стоящих к старине ближайшими. Пора зло высмеивать сухарей-археологов и бесчувственных педантов. Пора вербовать новые молодые силы в кружки ревнителей старины, пока, наконец, этот порыв не перейдёт в национальное творческое движение, которым так сильна всегда культурная страна.

1903.

Отчёт о деятельности Общества Поощрения Художеств за 1903 г. СПб., 1904. - ? 9.
_________________________________________________________________



1903 - 1905 гг.

ОТЧЁТ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ИМПЕРАТОРСКОГО ОБЩЕСТВА ПООЩРЕНИЯ ХУДОЖЕСТВ
ЗА I903-1905 ГОД,

Художественные новости

Отчёт о деятельности Императорского Общества поощрения художеств за I903-1905 год, вышедший недавно в свет, содержит немало интересного, иллюстрирющего плодотворную деятельность Общества в развитии русского искусства. Отчётное время является одним из самых знаменательных в жизни Императорского Общества поощрения художеств: 10-го декабря 1903 года в торжественном заседании Общество праздновало двадцатипятилетнюю годовщину со дня принятия звания председателя Общества императорским высочеством принцессою Евгениею Максимилиановной Ольденбургской. В ознаменование этого радостного для Общества дня Государь Император соизволил дать на имя августейшего председателя Общества высочайший ре-скрипт, в котором была объявлена ежегодная юбилейная премия имени её императорского высочества принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской для выдачи на всероссийских конкурсах Общества за лучшее художественное произведение. Среди развития деятельности Общества следует отметить успех постоянной выставки и аукционной продажи при ней; с настоящего года при постоянной выставке положено основание читальне. В течение отчётного времени в помещении Общества состоялись следующие художественные выставки: журнала 'Мир искусства', Первого дамского художественного кружка, польского художника Менжины-Кржеш, академика Альб. Бенуа, картонов для мозаик проф. В М Васнецова, патриотическая, общества акварелистов, этюдов с памятников русской старины художника Н. К. Рериха, товарищества передвижных выставок и снова выставка Первого дамского художественного кружка. Все эти выставки привлекли посетителей 52 041 человека. Стипендиями Общества пользовалось пятнадцать человек, ссудами под представленные картины восемь нуждающихся художников. Рисовальная школа Общества развивалась, и число учащихся сильно увеличилось; за отчётное время продолжалось дело художественно-научных командировок наиболее способных учеников и учениц школы по России и за границу; так, были командированы художницы Новицкая, Ковальская и Гарнак и художник Субботин; кроме того, комитет Общества командировал своего секретаря, художника Рериха, по России для писания этюдов с памятников старины. Школу рисования при Обществе и пригородные её отделения посетило в 1903 году 1691 человек, а в 1904 году 1517 человек. Редактор журнала Общества 'Художественные сокровища России' Ал. Бенуа оставил, к сожалению, своё место, и взамен его избран профессор Адр. Прахов. В течение отчётного времени вновь в число действительных членов Общества вступили её императорское высочество великая княгиня Ольга Александровна и его высочество принц Пётр Александрович Ольденбургский. Общее число членов Общества было в 1903 году 311 человек, а в 1904 году 321.

Санкт-Петербургские ведомости. 1906. 25 февраля/ 10 марта. ? 44.
___________________________________________________________


1909 г.

2 апреля 1909 г.
В Обществе поощрения художеств. СПб.

Ив. Лазаревский
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ЗАМЕТКИ

Художественный сезон на исходе, и комитет Императорского Общества поощрения художеств может подвести итоги минувшего года. Итоги эти не из радостных для почтенного Общества. Одно из самых богатых художественных Обществ в России, располагающее возможностью многое сделать для русского искусства и для наших художников, оно только занимается какими-то пустяками, вроде пресловутых аукционов картин. Я не говорю о Рисовальной школе Общества и его художественно-промышленных классах. Несмотря на то, что они находятся под рукой такого хорошего руководителя, каковым является художник Н. К. Рерих, Общество всё ж таки не может похвалиться, что с особенным вниманием относится к единственному полезному для искусства своему учреждению, и не многое делает оно для лучшей постановки дела, и ряд совершенно основательных указаний и ходатайств школьного совета и самого директора остаётся отложенным на долгие годы под сукно.

Существовал у Общества журнал. Его отлично вёл Алекс. Бенуа; понадобилось неведомо для чего этот журнал от него отобрать и передать А. Прахову, который совершенно уронил дело, и журнал прекратили за убыточностью и полным невниманием к нему публики. Устраивались выставки иностранных художников и, несмотря на все существенные недостатки этих выставок, они всё же имели известное значение, ибо знакомили с новым искусством, что было особенно важно для наших молодых художников. Стоило только это дело поставить на более прочное основание, и организация иностранных выставок могла бы иметь вполне серьёзное значение. Но Общество вот уже много лет перестало совсем устраивать эти выставки и решило заняться более спокойным делом - отдачей внаём по весьма высоким ценам своих зал, и в них находят себе приют такие значительные художественные организации, как выставки Дамского художественного кружка, передвижников или акварелистов.
Сохраняя, таким образом, свои капиталы, усилило ли Общество те скудные пособия и премии, что скупо раздаёт нуждающимся молодым художникам-академистам? Устроило ли оно хоть один художественный конкурс, кроме постоянного своего всероссийского, где членами жюри насчитываются такие лица, о которых никто из к искусству причастных лиц и не слыхивал, и которым Общество поручает судить и рядить художников? Задумалось ли Общество над тем, что теперь в провинции пробуждается живой интерес и внимание к искусству и что ему приличествовало бы, как художественно-поощрительному Обществу, прийти на помощь этому движению? И на всё один ответ - отрицательный.

Даже музей Общества поощрения художеств, в котором собраны исключительные художественно-промышленные коллекции, трудом М. П. Боткина приведённые в строгий порядок, и он почти не доступен для публики, ибо - когда ни придёшь в Общество, получаешь один ответ от сторожей, что, мол, музей закрыт. Словом, мёртвое царство в том Обществе, которое по своему уставу должно заботиться и поощрять искусства в России, и именно теперь, когда художественная жизнь в России начинает развиваться неслыханно громадными шагами, Общество бездействует, и конца не видно этому бездействию...

Слово. 1909. 2/15 апреля. ? 753. С. 5.
_________________________________________



1934 г.

ЦВЕТЫ ХУДОЖЕСТВА
О крупной роли Общества Поощрения Художеств в Петербурге
17 декабря 1934 г.

Среди римских впечатлений восставали образы братьев Боткиных, последний из которых, Михаил Петрович, являлся преемником Григоровича по музею Общества.

Не буду таить, что Михаил Петрович Боткин в своё время доставил мне немало забот и хлопот. Шестнадцать лет потребовалось прежде, чем мы вполне сжились в работе, но и его вспоминаю всегда очень сердечно. В нём оставались черты воспоминаний Иванова и Гоголя. Сам он напоминал нам чем-то Ивана Грозного, а его страсть к собирательству примиряла с другими чертами характера. Во всяком случае, в конце концов, мы расстались с ним большими друзьями. Если Куинджи учил одним сторонам жизненной борьбы, то и М.П. Боткин, со своей стороны, вольно и невольно закалял волю и осмотрительность.

Среди этих деятелей старых традиций получалась своеобразная и тоже неповторимая связь с новейшими течениями до Дягилева включительно. Как ни странно, но именно многие из самых старых деятелей находили живой контакт с новыми течениями, в которых незабываем был и национальный историзм.

Ведь "Мир Искусства" оценил по существу и достоинству русскую иконопись и славный русский портрет, незабываемая выставка которого была устроена именно "Миром Искусства" в Таврическом Дворце. Изучение русских миниатюр, как бы забытых иллюстраций, и открытие вновь старорусского помещичьего обихода всегда останется среди заслуг "Мира Искусства". А в этих устремлениях такие живые памятники прошлого, как Григорович или Боткины, или Паскевич, являлись живыми звеньями, связующими с жизнью прежних лет. Теперь особенно ценно обернуться на то обстоятельство, что нигилистические заблуждения конца девятнадцатого века не вошли в строй Общества Поощрения Художеств, который от ивановских, брюлловских, гоголевских традиций как бы шагнул к новейшим течениям.

Н.К. Рерих
"Сегодня". Рига. 25 августа 1937 г.
_______________________________________