Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
УЧРЕЖДЕНИЯ КУЛЬТУРЫ

РУССКИЙ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ
Г. ПРАГА
 
СОДЕРЖАНИЕ

Н.К. Рерих. Русский музей в Праге (16.08.1938 г.)
В.Ф. Булгаков. Русский культурно-исторический музей.(Ч. 1.-1934-35 гг.)
Н.К. Рерих. Прага (сообщение В. Булгакова) (1946 г.)
***************************************************************************

РУССКИЙ МУЗЕЙ В ПРАГЕ

Русский культурно-исторический музей в Праге представляет собою явление глубочайшего значения. Это первый русский музей в Европе. Среди беспредельного русского строительства такой музей является маяком утверждения достоинства русского искусства и науки перед Европою.

Русские достижения прежде бывали представлены на временных международных выставках, а также театральными постановками. Все эти выступления имели огромное значение для осведомления о росте русского творчества. Но всё же они были временными, а теперь Русский музей в Праге является учреждением постоянным, в которое могут сохранно стекаться разнообразные проявления русского творчества.

Уже с 1906 года я неоднократно поднимал вопрос о полезности учреждения в Европе отдельного Русского музея или же способствовать учреждению русских отделов при существующих европейских музеях. Каждый из нас имел много случаев болеть о недостаточном ознакомлении Европы и Америки с русским творчеством и с русским народом вообще. Враждебные элементы не переставали сеять самые неправдоподобные выдумки, желая представить русский народ неуспешным, неудачным и отсталым.

Сейчас уже много сделано для правильного ознакомления иностранцев с русскими достижениями, и наш музей в Праге должен являться одним из вернейших средств для такого справедливого ознакомления. Быстрый рост музея доказывает как даровитость его учредителей - Булгаков, Новиков - так и всеобщую отзывчивость к этому нужнейшему начинанию. Нужно порадоваться, что музей постоянно обогащается новыми отделами и, таким образом, действительно может представлять русскую культуру. При ограниченности средств, конечно, многое труднодостижимо, ибо приходится ограничиваться ожиданием пожертвований как вещевых, так и денежных.

Прекрасно, что теперь уже имеется и краткий каталог. Для дальнейшего роста музея всё же необходимо ещё более широкое осведомление о задачах и об истории возникновения этого учреждения. Следует иметь хотя бы краткую брошюру, хотя бы на трёх языках, удобную для широкой рассылки. Ведь нигде заграницею не существует такого Русского музея, и потому мы вправе ожидать, что отклик должен прийти из всех частей света. И он может прийти, лишь бы только люди широко знали о неограниченных задачах музея. Русский музей творит общерусское дело.

16 Августа 1938 г.
Н.К. Рерих, "Из литературного наследия". М. 1974 г.
____________________________________________


РУССКИЙ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ (1934-1939)

В.Ф. Булгаков

I. Возникновение и первые шаги
Русского культурно-исторического музея в Праге

Возникновение мысли о Русском музее. - Учреждение Русского культурно-исторического музея при Русском свободном университете в Праге. - Поиски помещения. - Предоставление К. Бартонем_Добениным двух залов для музея в Збраславском замке близ Праги. - Начало собирательской деятельности. - Решение владельца замка о материальной поддержке музея. - Открытие музея 29 сентября 1935 года.


Проходили одна за другой мои поездки за границу Чехословакии, встречались и проплывали мимо лица Масариков, Мейерхольдов, Чириковых, Ролланов, вырастали всё новые и новые могилы на русском кладбище в Праге, вытягивались и подрастали мои милые дочери, старели мы с женой - и не видно было конца-краю нашего пребывания за границей, хоть и в симпатичном, но всё же чужом краю, с чужим и трудно усвояемым языком. Ниоткуда не появлялось надежды на возвращение в родную Москву, в Ясную Поляну, в Кузнецк, в места, где вырос, выучился, действовал, отдавался общественной и литературной работе, помог созданию двух музеев, бросил или похоронил ряд милых и близких людей.

'Видно, в самом деле, придётся здесь, за рубежом, сложить свои кости!' - пробегало не раз в голове. Ну, что ж! Я не первый, не я последний.
Стоит только походить по русскому кладбищу: сколько уже нашло там вечное успокоение русских людей, писателей, учёных, художников, часто людей талантливых и неплохих, любивших родину, но только не сумевших вложиться в новый курс, не сумевших преодолеть своего консерватизма, привыч-ки рассуждать по старине, в одном направлении!.. А ещё чаще попавших за границу просто по недоразумению.

Память о многих из них должна была бы быть сохранена. Многие из них, к тому же, оставили и оставляют ценное культурное наследство: книги, рукописи, письма, фотографии, картины, рисунки, иконы и другие старинные вещи. Всё по смерти их рассеивается, продаётся по нужде, попадает в частные, равнодушные, не русские руки, в антикварные магазины. В самом деле, сколько интересных и ценных русских предметов находил я, бывало, за зеркальными окнами роскошных чешских, немецких, французских 'антиквариатов', ма-газинов старинных вещей! И многие из этих предметов попадали сюда (за бесценок, конечно) именно из рук мыкавших бесцельно своё житье-бытьё за границей русских людей.

Для ценных русских рукописей чехословацким правительством был уже устроен так называемый 'Русский заграничный исторический архив' при Министерстве иностранных дел. Архив возник чуть ли не в год моего приезда в Прагу из Москвы, в 1923 г., и уже за первые 5-10 лет своего существования собрал огромные ценности. А для вещей, представляющих собственно русское национальное достояние, такого 'складочного места' устроено не было.

А жизнь движется, история шагает вперёд. Отрезок времени, проведённый частью русских людей за границей, стал уже историческим отрезком. Почему же не собираются и не хранятся все относящиеся к нему материалы?
Сказать: 'складочное место', - конечно, значило бы ничего не сказать. Вопрос здесь мог и должен был идти не просто о складочном месте, а о музее, о Русском музее. Как приличным оказалось - для рукописей -основание Русского архива в Чехословакии, так для художественных и исторических предметов представлялось приличным и целесообразным учреждение Русского музея.

Но вот какая оговорка должна быть здесь сделана. 'Русский заграничный исторический архив' основан, по инициативе историка С.П. Мельгунова и других русских эмигрантов, чехословацким правительством. Он был помещён в квартире, нанятой этим правительством, и обеспечен составом служащих, получающих своё содержание от чехословацкого правительства, рукописи приобретаются для архива также за счёт чехословацкого правительства и поступают в его полную собственность...

Если чехословацкое правительство, приобретая по сходным ценам рукописный и книжный материал от разорённых русских эмигрантов, мечтает создать в Чехословацкой республике центр для изучения русской истории предреволюционного и революционного периода, то российское государство, остающееся в стороне, ничего от этого не выигрывает. Эмигранты дарят (или продают по дешёвой цене, что одно и то же) иностранному государству, хоть и благосклонно к ним относящемуся, русские национальные ценности. Правильно ли это? Хорошо ли это? Нет, неправильно и нехорошо!

Вот - пример. Я знал, что зарубежные казацкие организации передали в полную собственность Чешского Национального музея гетманскую булаву, знамёна и другие реликвии Войска Донского, а также рескрипты царей и ца-риц, начиная со времён Елизаветы, - и это мне казалось неправильным.
Во сколько раз было бы логичнее, если бы эти реликвии и документы уложены были на вечное хранение в Российском Историческом музее, на Красной площади в Москве!..

Должно ли точно так же, как с казацким достоянием, быть поступлено и с другими русскими музейными ценностями? - Нет! Собираться эти ценности везде должны, но собираться для отечественных музеев и хранилищ, для российского государства.

Однако, откуда, при таком условии, взять средства для создания Русского музея за границей? Ведь приобретать исторические предметы и коллекции для СССР чехословацкое правительство не будет. И тут ответ напрашивался более чем простой: взять эти средства неоткуда. 'Трагический' смысл этого ответа может быть исправлен только одним способом: безденежные люди (русские за рубежом) должны создать материальные средства сами. Это - почти невозможно. Но 'почти' даёт всё же какую-то надежду. Так говорил я себе, размышляя о создании за границей Русского музея...

В Праге имелось Русское Историческое общество. Я решил обратиться к его председателю, бывшему профессору Харьковского университета А.Н. Фатееву, талантливому ректору и учёному человеку. Фатеев, в свою очередь, направил меня к Михаилу Михайловичу Новикову, биологу, ректору Русского свободного университета в Праге и бывшему профессору и ректору Москов-ского университета.

Новиков, человек общественный, когда_то состоявший членом Государственной Думы (от кадетов), сразу понял, что перед ним рисуется интересный и многообещающий план, для которого находится, к тому же, идеалистически настроенный, бескорыстный выполнитель. Он выразил общее сочувствие мо-ей мысли, предложил вывеску Русского свободного университета, под которой можно было бы начать новое дело, не прибегая к хлопотам перед чешскими властями о формальном разрешении на создание нового учреждения, и посоветовал более подробно обсудить план будущего музея на собрании особо созванной инициативной группы. Членов этой группы мы тут же наметили: профессор А.Н. Фатеев, профессор Карлова университета искусствовед Н.Л. Окунев (один из немногих русских академических деятелей, получивших профессуру в чешском высшем учебном заведении), литературовед А.Л. Бем, председатель Совета Русского заграничного исторического архива Н.И. Астров, председательница комитета 'День русской культуры' С.В. Панина, сибирский общественный деятель И.А. Якушев и художник Н.В. Зарецкий.

Всех кандидатов в члены инициативной группы надо было обойти и пригласить лично. Миссия эта выпала на мою долю.
Не скажу, чтобы все приглашаемые, хоть и согласившиеся войти в инициативную группу, проявляли одинаковый интерес и сочувствие к мысли об учреждении Русского музея в Праге. Скорее, все приглашенные позволили только себя 'убеждать' в том, что идея музея полезна и выполнима. В частности, Н.И. Астров вошёл в инициативную группу, по-видимому, только для того, чтобы помешать ей сделать какой-нибудь шаг вразрёз с интересами Русского заграничного исторического архива. С.В. Панина поддерживала во всём Астрова. Н.Л. Окунев страшно опасался, как бы учреждение Русского музея не повредило его мысли об учреждении при Славянском институте Славянской картинной галереи, первые шаги (так и оставшиеся единственными) для организации которой были им уже сделаны. А.Л. Бем настроен был также скептически. Более или менее сочувствовали идее создания музея Фатеев и Зарецкий. И сразу уверовали в неё, не говоря об инициаторе, только Новиков и Якушев.

Характерно, что на четыре заседания инициативной группы, состоявшиеся, за чаем, на квартире у М.М. Новикова, приходило из состава девяти членов группы обычно только по четыре человека, и притом все разные лица. Н.И. Астров не явился ни разу. Тем не менее, М.М. Новиков энергично вёл заседания, сохраняя преемственность обсуждения вопроса о музее и всех постановлений группы.

На заседаниях группы был оглашен, дополнен и утвержден составленный мною проект Положения о Русском культурно-историческом музее, как решено было назвать наш музей.
Музей учреждался при Русском свободном университете в Праге - это сразу обеспечивало ему 'юридическое лицо' и легальное положение, поскольку университет, по уставу своему, имел право открывать (хотя до сих пор и не открывал) библиотеки и музеи. В параграфе 1 Положения о музее провозглашалось, что 'в будущем все коллекции музея должны быть перенесены в Россию, как русское национальное достояние'. Целью музея, согласно Положению, было 'собирание, хранение, изучение и экспонирование памятников и материалов, относящихся к истории, жизни, творчеству и быту русской эмиг рации и русского зарубежного населения вообще'.

К памятникам и материалам, интересовавшим музей, относились также: предметы исторического характера (знамена, ордена, медали, редкое оружие, костюмы, иконы и т.д.); портреты, картины, рисунки, гравюры, скульптуры; реликвии, непосредственно связанные с личностью и памятью выдающихся русских писателей, ученых, художников и артистов; фильмы русских режиссёров, проекты и предметы изобретений русских инженеров, мастеров и специалистов; предметы прикладного искусства, театральные макеты, клише фотографий, литературные альбомы и пр.

При музее учреждалась библиотека, главной задачей которой являлось отображение литературного и научного творчества представителей русской культуры, проживавших за рубежом. Иначе говоря, книги мы собирали только те, которых не было в Советской России, с тем чтобы впоследствии этой коллекцией дополнить ту или иную из центральных отечественных библиотек.
Во главе управления музеем должна была стоять так называемая Музейная комиссия Русского свободного университета, избиравшаяся Советом университета на 2 года, в составе не более 12 членов, включая и заведующего музеем. Из своей среды Музейная комиссия избирала председателя, заместителя председателя и секретаря. Музейной комиссией избирались члены-корреспонденты (представители) музея в разных городах и странах. Непосредственное руководство всей деятельностью музея находилось в руках заведующего, назначавшегося Советом Русского свободного университета в Праге по представлению Музейной комиссии.

Лица, содействовавшие развитию музея личным трудом, пополнением коллекций или же денежными пожертвованиями, избирались Музейной ко-миссией и утверждались Советом Русского свободного университета в звании членов-сотрудников, членов-основателей и почётных членов музея.
Проект, поданный за подписями членов инициативной группы в Совет Русского свободного университета, был утверждён Советом 27 февраля 1934 года. Музейная комиссия избрана была в несколько изменённом составе, по сравнению с составом инициативной группы. В неё вошли: В.Ф. Булгаков, Н.В. Зарецкий, проф. М.М. Новиков, проф. Н.Л. Окунев, доцент русской истории В.В. Саханев, проф. А.Н. Фатеев, специалист по истории права древнерусского государства М.В. Шахматов и И.А. Якушев. На том же заседании Совета универси-тета я был назначен заведующим музеем.
На первом заседании Музейной комиссии М.М. Новиков был избран председателем комиссии, а я - её секретарём.

Надо было начинать работу. Первыми задачами, решить которые предстояло комиссии, были: 1) помещение для музея и 2) деньги. Я лично первую задачу считал более трудной, чем вторую. Поэтому за неё сначала и принялся.

Русский свободный университет, жалкая пародия на университеты, об-ладая сам лишь двумя комнатами на Краковской улице, не мог предоставить нам никакого помещения.

Я попробовал склонить И.А. Якушева, заведовавшего Русской библиотекой Земгора , которая помещалась как раз над комнатами Русского свободного университета во 2-ом этаже дома ? 8 по Краковской улице, уступить музею, для начала дела, свободную комнату, числившуюся за библиотекой. К сожалению, этот дружески расположенный ко мне человек не поддался уговорам: комната в будущем могла понадобиться библиотеке.

Обратился к председателю Совета Русского заграничного исторического архива Н.И. Астрову с просьбой: не может ли архив предоставить хоть какой-нибудь уголок для музея в своей огромной, многокомнатной квартире? И тут был отказ. Дело в том, что Н.И. Астров безумно ревновал несуществующий ещё, но мнимо угрожавший уже самим зарождением своим музей к архиву. Как это может, рядом с таким замечательным учреждением, как архив, возникнуть и работать ещё какой-то Русский музей?!

Числясь членом инициативной группы, Астров, между прочим, ещё раньше добился, через С.В. Панину, включения в Положение о музее особого параграфа о том, что 'музей отнюдь не задаётся целью собирания книжных и рукописных материалов по истории участия России в мировой войне или по истории революции и гражданской войны в России, а также архивных материалов по истории русских беженцев, так как эта задача уже выполняется Русским заграничным историческим архивом в Праге' (параграф 5). Мы приняли этот параграф, чтобы облегчить Астрову вхождение в Музейную комиссию, но, добившись введения оговорки об архиве в Положение о музее, Астров затем всё же отказался от вступления в Музейную комиссию.

Теперь, выслушав мою просьбу о комнате в помещении архива, Астров отказался, но... прибавил:
- Вот если бы вы устроили ваш музей при архиве, как одно из его отделений, тогда мы могли бы вам помочь! И помещение предоставили бы... и даже бюджет, тысяч в десять...

Это предложение я, в свою очередь, решительно отклонил. Два соображения руководили мной: во-первых, архив был чешским учреждением, - значит, таким же чешским, т.е. принадлежащим иностранному государству, должен был бы стать наш музей; во-вторых, с десятитысячным (т.е. чрезвычайно недостаточным) казённым бюджетом нам или мне было бы бесконечно труднее создать музей, чем без всякого бюджета. Почему? Да потому что нельзя было бы тогда просить бедняков-художников и других лиц о пожертвовании принадлежавших им картин и других предметов в правительственный музей хоть с каким-то бюджетом, - все требовали бы возмещения за их собственность (как, между прочим, продавали свои материалы все и в архив), а между тем, приобрести на 10.000 крон можно было бы очень мало.

Если же музей будет принадлежать самим русским, - рассуждал я, - тогда я получу моральное право обращаться ко всем землякам и, в частности, ко всем работающим за границей русским художникам с призывом жертвовать их творения, книги, рукописи, предметы старины для музея. И музей получит, таким образом, гораздо больше, чем получил бы за деньги.

Я отказался от предлагавшегося Астровым десятитысячного бюджета, соединённого с 'подданничеством' архиву, и развитие событий в будущем показало, что расчёт мой был правилен. Согласиться на пресловутую десяти-тысячную субвенцию с потерей самостоятельности значило бы - убить идею национального русского музея.

Далее Русский свободный университет в письменной форме обратился к дирекции Чешского национального музея с просьбой предоставить ему в огромном четырёхэтажном здании музея хотя бы одну небольшую комнату, или даже полкомнаты (так и значилось в составленной мною и подписанной ректором М.М. Новиковым бумаге), для того чтобы иметь возможность пред-принять хотя бы первые шаги по созданию Русского музея и по сбору коллек-ций. К сожалению, и здесь ответ получился отрицательный: музей отговорил-ся недостатком места.

Не помню, кто мне указал, что на окраине Праги, в местности, носящей название 'Kralovska obora' (Королевская ограда), имеется небольшой пустующий старый замок 'Звезда'. Не может ли он быть предоставлен русским для создания национального музея? Замок числился за Канцелярией президента республики. Я обратился в Канцелярию, где был принят советником Шебестой. Д-р Шебеста заверил меня, что замок 'Звезда', построенный не менее трёхсот лет тому назад, очень устарел и будет скоро ремонтироваться.

Его крыша грозит обвалом, надо её менять, а серое, скромное, звездообразное в основании здание предполагается, между прочим, покрасить в красный цвет. Таким образом, вследствие близости ремонта, замок не мог быть предоставлен русским. Яркие доводы (обваливающаяся крыша... продолжительный ремонт... намерение как-то особо эффектно покрасить 'Звезду') убедили меня, и я, извинившись за беспокойство, покинул Канцелярию, чтобы больше уже не отягощать её ходатайством о помещении. Это было в 1934 го-ду. Могу констатировать, что до момента отъезда моего из Чехословакии в августе 1948 года ремонт 'Звезды' ещё не начинался, крыша замка не обвалилась и стены в красный цвет не окрашивались.

Конечно, трудно было работать русскому для русского дела за границей! Если я ещё мог питать какую-то надежду на помощь идее Русского музея со стороны чешских правительственных учреждений, то только потому, что русские в Праге были уже избалованы добрым отношением к себе со стороны тогдашних хозяев страны.

Потерпев неудачу со 'Звездой', я ездил осмотреть ещё один пригородный замок - именно, замок 'Троя', выдающийся образец барочной архитектуры с прелестной наружной лестницей, художественная балюстрада которой украшена была изваяниями амуров. Замок также стоял пустым. Принадлежал он частному лицу. Я нашёл представителя хозяина и узнал, что последний стеснёен в своих правах свободно распоряжаться помещением замка особым завещанием его прежнего владельца. На получение хотя бы части 'Трои' под Русский музей надежды не было.

Я хорошо, очень хорошо знал ещё один пустующий замок под Прагой: это Збраславский замок. Но... он был удалён на 13 километров от города. Впрочем, посоветовавшись с М.М. Новиковым, мы решили, что на худой конец и помещение в Збраславе могло бы удовлетворить музей. Ведь Збраслав - výletní mì sto, город, облюбованный туристами и, по крайней мере, летом музею было бы обеспечено значительное количество посетителей.

Здание - каменное. Коллекции хорошо сохранялись бы. Летом туда можно совершать приятные прогулки на пароходе. Зимой действуют железная дорога и автобусы. Кто имеет машину, может ехать и машиной. Шоссе - превосходно.
Но... как 'завоевать' Збраслав?

Я предложил такой план. Владелец Збраславского замка гражданин Кирилл Бартонь-Добенин состоит членом Национально-демократической партии, той партии, лидером и вождём которой является один из завзятых чешских русофилов д-р Карел Крамарж, хорошо известный, между прочим, и деятелям Русского свободного университета. Жена Крамаржа, Надежда Никола-евна, урождённая Хлудова, русская. Она не возгордилась чрезмерно своим положением - важной чешской дамы - и поддерживала дружественные отношения с русскими. Надо было через неё склонить д-ра Карела Крамаржа обратиться к гражданину Бартоню-Добенину с просьбой о предоставлении Русскому университету хотя бы небольшого и скромного помещения для устройства музея. Говорили, К. Бартонь-Добенин преклоняется перед Крамаржем, - возможно, что он не устоит перед его авторитетом и требуемое помещение предоставит.

План был принят. Письмо Н.Н. Крамарж с просьбой воздействовать на мужа и побудить его просить гражданина Бартоня-Добенина о предоставлении помещения для Русского музея было отправлено, а через несколько дней мы получили от Надежды Николаевны извещение, что Карел Петрович (как звали Крамаржа русские) согласился написать Бартоню-Добенину о музее и только просит прислать ему проект письма. Сделано было и это, и вот, приблизительно через месяц, 30 мая 1934 года в Русском свободном университете получено было сообщение от секретаря Крамаржа о том, что К. Бартонь-Добенин согласился предоставить университету помещение в Збраславском замке для устройства Русского музея. Это было огромной победой нашего дела. 'Помещение есть - музей будет!' - говорил я себе, идя в этот счастливый предпоследний день весны по жарким улицам Праги.
Как я уже и говорил, решение вопроса о помещении для будущего музея представлялось мне гораздо более важным, чем решение вопроса о деньгах. В крайнем случае, можно было работать и без денег, но без помещения невозможно было начинать какую бы то ни было работу по созданию музея.

28 июня я сделал предварительную поездку в Збраслав и в Збраславский замок, чтобы выяснить все подробности о характере и размерах предоставляемого университету помещения, о порядке пользования им и т.д. Владельца замка не было дома. Я был принят его замужней дочерью гражданкой Новак и архивариусом замка гражданкой Нипл, вдовой архитектора, несколько лет тому назад реставрировавшего замок по поручению Бартоня-Добенина. Замок был возведён Ниплом буквально из развалин, за счёт владельца. Поскольку сам Бартонь-Добенин постоянно проживал не в Збраславе, а в г. Находе, по месту нахождения принадлежавшей ему текстильной фабрики, а его дочь, гражданка Новак, наоборот, являлась с тремя своими мальчиками-сыновьями постоянной обитательницей Збраславского замка, то она, собственно, и была его фактической хозяйкой.

Принят я был очень любезно. Мне показали два прекрасных зала с огромными окнами, предоставляемые для музея. Помещение было особенно удобно в том отношении, что залы были совершенно изолированы и вход в них из широкого коридора замыкался особым ключом. Так как в предварительном разговоре, в ответ на вопрос хозяйки, как я представляю будущий музей, я выразил пожелание иметь ещё третью комнату для канцелярии и для библиотеки, то мне обещали 'придумать' и эту третью комнату и потом, действительно, её 'придумали': это была находившаяся почти рядом с большими залами бывшая монастырская келья. Затем мне указали подъезд, которым я мог пользоваться по своему усмотрению, и выразили готовность в любое время предоставить в мое распоряжение ключи как от помещения будущего музея, так и от подъезда.

1 июля Русский свободный университет, договорившись с Збраславом, снарядил в замок особую делегацию для выражения гражданину Кириллу Бартоню-Добенину благодарности университета за великодушное (и, разумеется, совершенно безвозмездное) предоставление прекрасного помещения для Русского культурно-исторического музея. В состав делегации входили М.М. Новиков (приехавший с женой), Н.Л. Окунев, М.В. Шахматов и я. Делегация также была принята в высшей степени любезно, осмотрела залы и комнату-келью, предоставляемые для музея, обедала и распростилась дружески с гражданином Бартонем-Добениным и его семьей.

В августе месяце был подписан между владельцем замка и Русским свободным университетом договор, чрезвычайно кропотливо и педантично составленный управляющим имения К. Бартоня-Добенина. Университет обязывался держать помещение в порядке, ремонтировать причинённые повреждения за свой счёт, не обременять владельца замка просьбами денежного характера и т.д. Владелец замка, со своей стороны, обязывался в том случае, если бы ему понадобились для другой цели помещения музея, известить об этом университет не менее, чем за год, чтобы предоставить ему возможность подыскать другое хранилище для своих коллекций. Бартонь-Добенин указывал, при встречах со мной и с Новиковым, что договор - это только одна формальность, что мы должны о нём забыть, но всё-таки было ясно, что 100% -го доверия к своим русским постояльцам владелец замка сначала не питал. Подчёркиваю здесь слово сначала, потому что впоследствии отношение гражданина Бартоня-Добенина к музею изменилось в сторону полного доверия, поистине, на все 100%.

Итак, помещение у нас было. Как же разрешен был вопрос о деньгах?
Как будто, прежде всего, должен был позаботиться о годичном бюджете Русского музея принявший его под свое крылышко Русский свободный университет, с самого начала и позже так смело и открыто выступавший в качестве 'хозяина' музея. Он и 'позаботился'. Именно из своего 70-80-тысячного годового бюджета университет выделил для музея не 10.000 крон, подобно тому как обещал Н.И. Астров от имени Русского заграничного исторического архива, а только 400 крон, - тоже на год. Потом, в виде особого знака внимания, было добавлено к этому ещё 100 крон, так что весь годичный бюджет музея, предложенный Русским свободным университетом, должен был составить 500 крон. Это был, приблизительно, месячный студенческий бюджет. Мне было объяснено при этом, что и 100 крон, и 400 отпускаются с условием: тратить этот 'капитал' только на приобретение экспонатов, а не на организационные и административные расходы, т.е. и не на переписку, и не на поездки трамваем или по железной дороге и т.д. О каком-либо вознаграждении за труд единственного служащего музея, именно его заведующего, конечно, и речи не было. Словом, весь расчёт строился (и не могу сказать, чтобы ошибочно строился) только на фактической преданности идее музея со стороны её инициатора.

О М.М. Новикове всегда говорили в Праге - те, кто его поближе знал, - что, при всей своей культурности и оборотистости, он был очень жёсток и скуп по отношению к своим сотрудникам. И эту жёсткость и скупость теперь должен был я испытать на своей особе.

Что за 'экспонаты' мог я приобрести за 100 крон! (кстати сказать, это 10 рублей в советской валюте). Или даже - за 400 крон... И, однако, переписку, поездки в Збраслав и разъезды по делам музея по Праге я должен был оплачивать за свой счёт. И талантливому гражданину ректору ничто не подсказывало, что в такое положение нового работника университета ставить нельзя. Правда, порядок этот вскоре изменился: никакой зарплаты у меня, как заведующего музеем, не было, но, по крайней мере, мелкие расходы по делам музея стали оплачиваться.

Так или иначе, ясно было, что на 500 крон создать музей не удастся. Надо было искать дополнительные ресурсы, что также выпадало на мою долю. Прежде всего, я пустил в обращение несколько подписных листов, но по ним поступали копейки, а то так и совсем ничего не поступало. Пробовал я обращаться лично к немногим зажиточным русским людям в Праге (например, к небезызвестному изобретателю машины для изготовления табачных гильз), но успеха не имел. Возможно, что никто не верил в 'бредовую идею' создания русского музея на частные средства.

Наконец, я решился на крайнее и смелое средство, именно - на обращение к чехословацкому министру иностранных дел д-ру Эдварду Бенешу, как верховному судье о делах и судьбах иностранцев, проживавших постоянно на территории республики. Рассказывая в предыдущей части записок о Философском конгрессе в Праге и о 'garden partie' в Чернинском дворце, я упомянул о том, что просил у принимавшего членов конгресса министра д-ра Э. Бенеша разрешения посетить его после конгресса с тем, чтобы поговорить о 'важном деле'. Под 'важным делом' я разумел как раз учреждение Русского музея в Праге. Зная о щедрой поддержке, оказываемой чехословацким министерством иностранных дел не только Русскому заграничному историческому архиву, но и целому ряду других русских учреждений и организаций, действовавших и работавших самостоятельно, я надеялся, что если бы министр понял плодотворную и красивую сторону идеи о Русском музее в Чехословакии и оказал бы нам хотя бы минимальную материальную помощь, - скажем, в размере 5% того, что делалось для Русского заграничного исторического архива, - то мы смогли бы с настоящим успехом развернуть нашу работу. Да, мы не предполагали дарить собранные коллекции чехословацкому правительству, но ведь музей-то действовал бы всё же в Чехословакии и служил бы, в первую голову, чехословакам. Мне казалось, что д-р Бенеш посчитается с этим обстоятельством и, вообще, не сможет отказать нам в своём сочувствии. Но я обманулся в своих предположениях...

Итак, начинать дело нам пришлось с ничтожными средствами.
Отмечу, что первое пожертвование для музея я получил от человека скромного и небогатого, от бывшей русской крестьянки, уроженки Ясной Поляны Матрёны Константиновны Маковицкой, урождённой Ореховой. Матрёна Константиновна была вдовой врача Л.Н. Толстого д-ра Д.П. Маковицкого и, после его смерти в 1921 году, осталась навсегда в Словакии. Ею прислано было на расходы по созданию Русского музея 100 крон.

'Дышать' учредителям музея стало легче, когда в сентябре 1934 года президент Чехословацкой республики Т.Г. Масарик предоставил Русскому свободному университету, по его ходатайству, дар в размере 3000 крон на развитие Русского музея. Получением этих денег мы обязаны были, главным образом, 'культурному референту' Канцелярии президента любезному и доброжелательному д-ру В. Ржиге.

С помощью всех этих маленьких средств сделаны были первые шаги по
собиранию коллекций, по перевозке мебели и экспонатов из Праги в Збраслав и по оборудованию для экспозиции картин помещения музея.

Перейду к работе по организации музея, по сбору коллекций.
Естественно, что сначала пришлось довольствоваться только тем, что могла дать музею русская Прага. Первыми экспонатами, поступившими в музей, были две работы художника С.А. Мако, проживавшего обычно в Ницце, но в начале 1934 года гостившего в Праге: 'Портрет художника Григория Мусатова' (масло) и маленький этюд 'Море у Ниццы'. Получили мы обе эти картины без рам, и рамы для них сделали кое-как, кустарными силами столяра, служившего при замке. Позже, немного разбогатев, мы заказывали рамы для вновь поступивших картин либо у одного збраславского мастераремесленника, либо у пражского рамовщика_специалиста Бружека. Конечно, Мако предоставил обе свои работы музею безвозмездно. Работы эти не стояли очень высоко. Мне гораздо больше понравилась в мастерской у Мако голова калмыка (Мако - наш сибиряк, томич), и я было начал к ней приговариваться. 'Да, - возразил Мако, - ведь этот калмык крон шестьсот стоит...' Мако, как и большинство других художников, дарил нам то, на продажу чего у него не было надежды.

Впрочем, когда музей стал укрепляться больше и больше, квалификация даров стала повышаться. Так или иначе, мы собрали далеко не плохую, а в известной части просто прекрасную коллекцию картин и скульптуры.
От художника и архитектора Е.Н. Калабина, бледного, худого и хромого, но культурного и милого блондина, я получил огромный холст 'Чёрная Флора' и большой рисунок пером 'Религиозная аллегория'. 'Чёрную Флору' музею пришлось за свой счёт реставрировать: молодой художник-эмигрант однажды, отчаявшись в своём таланте и в жизни вообще, согнул холст в несколько раз и сунул его под кровать. Отскочившую краску в местах сгибов ему пришлось теперь наложить самому. Картина была своеобразна и эффектна. Позже к нам поступило много других работ Калабина.

Импрессионист художник В.И. Крашенинников подарил музею большую картину 'Концерт' (три женские фигуры, одна из них с гитарой, масло) и картину 'Две подруги' (темпера). Художник-портретист В.И. Политти принёс в дар музею портреты профессора философии Н.О. Лосского, профессора архи-тектуры С.В. Ноаковского и др. Крашенинников и Политти, оба молодые люди, скончались в конце 30-х годов в Праге.

Чудесный рисовальщик К.И. Пясковский сначала передал в музей два-три небольших вида Збраслава, а также ряд мелких, но очень талантливых зарисовок, наклеенных на общие большие листы (они были выставлены в особой витрине), а года через два сделал, по заказу музея и по ничтожным ценам, до 20 замечательных карандашных портретов русских учёных и писателей.

Художник В.А. Брандт, бывший профессор архитектуры Варшавского политехникума, поместил в музее эффектно написанный вид московского Кремля и четыре пейзажа.

В Праге проживал очень талантливый молодой русский скульптор А.С. Головин (род. в 1904), сын бывшего директора Московской глазной лечебницы, выученик Пражской академии художеств. От него поступили статуя Христа (гипсовая копия работы, исполненной для одного католического храма) и скульптурные портреты отца художника, его дяди Бредихина и юной пражской поэтессы Татьяны Ратгауз (дочери поэта Д.М. Ратгауза). Прекрасный, красиво патинированный бюст Бредихина был позже, в день особого многолюдства в музее, опрокинут вместе с цоколем и разбит неосторожной чешской посетительницей, о чём у меня до сих пор болит сердце. Головин жил, как я уже рассказывал, со своей женой красавицей - поэтессой Штейнгель, очень бедно, в мастерской на чердаке в многоэтажном доме на улице 'Ve smeсkach'. Через несколько лет он переезжал в Париж и тогда предоставил мне почти всё из своих работ, что накопилось в его мастерской, но в музее, хотя и расширенном, не было уже места для такого множества скульптур. Другой пражский скульптор Е.В. Бржезинский, ровесник Головина, предоставил мне для музея горельеф 'Пишущий мальчик' (деталь намогильного памятника украинскому инженеру Кобыльскому). Года через два-три молодой художник, по неизвестной мне причине, покончил самоубийством. Ещё более молодой, но тоже несомненно даровитый скульптор и резчик по дереву И.Д. Шапов поместил в музее отличную 'Голову калмыка' (обожженная глина). Скульптор Н.Н. Акатьев передал в музей поэтическую скульптуру 'Вечер' (женская головка). Очень талантливый комический актер, он же скульптор, Е.О. Норманд, подарил музею 'Портрет О.В. Набоковой-Петкевич' (гипс). От женщины-скульптора А.Ф. Тума поступил красивый гипс 'Голова молодого человека'. Одну скульптуру, именно 'Портрет проф. М.М. Новикова' (бронза) работы К.К. Вагановой-Эйхенвальд, музей выписал, за счет М.М. Новикова, от скульпторши из Италии.

Популярный в Праге художник-модернист Г.А. Мусатов временно поместил в музее большую юмористическую группу 'Юбилейный портрет' (масло), эффектный, но немного двусмысленный холст. Дать что-нибудь лучшее скупился: его картины продавались.

От моего друга композитора и художника С.А. Траилина поступила акварель 'Местечко Ржевнице под Прагой', а от его жены, тоже художницы, акварель 'В старой Праге'. Позже С.А. Траилин поместил в музее свой старый портрет в полковничьем мундире (масло), работы академика М.В. Рундальцева, скончавшегося в 1936 году в Париже, - исключительно эффектную и сильную вещь, а также две принадлежавшие ему работы скончавшегося в Копенгагене талантливого русского художника К.В. Дыдышко, ученика проф. Кардовского, - 'Христос в городе' (цветные карандаши) и 'Испанский пейзаж' (гуашь).

Жил в Праге художник А.Н. Рязанов, крестьянин родом, занимавшийся в Казанской Художественной школе и закончивший свое художественное образование в Праге. Милейший русский-распрорусский человек! Так странно было, что он с семьёй мыкался на чужбине. Квартировал он неподалёку от меня, в Страшницах, в полуразвалившемся деревянном домишке середь яблоневого сада. Много занимался живописью и керамикой. Продавал, а больше копил для какого-то неизвестного, более счастливого будущего свои работы. Подрабатывал ещё как певчий (тенор) в хоре русской православной церкви. Рязанов, Брандт и Пясковский участвовали в росписи воздвигнутого в 20-х и 30-х гг. на русском кладбище в Ольшанах небольшого православного храма, в духе староновгородских церквей. Рязанов поместил в Русском музее небольшую картину 'Партизанская разведка в Сибири' (масло) и два этюда, 'Снег выпал' и 'У сената в Праге'.

Съездивши в один из близлежащих чешских городков, я получил от художницы Е.Н. Орловой, ученицы знаменитой школы А. Мурашко в Киеве и Училища живописи, ваяния и зодчества в Москве, замечательный по тонкости и красоте рисунок тушью 'Отречение' и оригиналы, около десятка, её иллюстраций к одной сказке. У академика И.Я. Билибина, приезжавшего на короткое время по своим личным делам из Парижа в Прагу, я успел выпросить для музея характерный для художника рисунок костюма к опере 'Князь Игорь' - 'Татарин'. Академик Л.М. Браиловский, создавший в Риме, при Ватикане, 'Museum Petriano' (Музей Св. Петра) с исключительно ценным собранием собственных картин по истории древнерусской церковной архитектуры, прислал нам эффектный картон 'Новодевичий монастырь в Москве' (темпера).

Несколько интересных акварелей прислали из Таллинна (Эстония) художники-супруги К. и Е. Гершельман. И.А. Якушев передал в музей принадлежавший ему шарж-акварель художника И.И. Калюжного 'Проф. А.А. Кизеветтер на кафедре': профессор увлекся своей речью, не замечая, что опрокинул стоявший на кафедре стакан с водой и вода с кафедры льётся на пол.
От молодого и способного художника Б.Г. Клодта, родственника знаменитых русских Клодтов, музей получил большую акварель 'В соборе Св. Витта в Праге' - внутренность блестящего католического храма. Откуда-то, - уже не помню, откуда, - попали в музей четыре офорта небезызвестного художника-графика В.Н. Масютина.

Наконец, ценнейшим вкладом, как с неба свалилось к нам присланное Союзом русских писателей в Берлине большое собрание работ скончав-шегося в германской столице в 1934 году, в возрасте 44 лет, художника Л.Н. Голубева-Багрянородного. Голубев, по рассказам, был одинокий и довольно жалкий человек, живший в нужде, шатавшийся по пивнушкам и вместе с тем считавший себя потомком византийских императоров. Вероятно, это была фантазия, но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало! Мы получили более 66-ти его неплохих работ, которые можно было разделить на четыре группы.

Во-первых, это была серия около 40 довольно крупных карандашных и пастельных портретов зарубежных русских писателей, ученых и артистов. Среди них имелись сделанные с натуры портреты Шаляпина, его дочери-артистки Лидии Шаляпиной, А.Н. Толстого, Владислава Ходасевича, Вячеслава Иванова, Анатолия Каменского, Д.М. Ратгауза, Игоря Северянина, Александра Яблоновского, балерины Тамары Карсавиной и др. Все портреты снабжены были автографами изображённых лиц, что, конечно, увеличивало их ценность.

Эта портретная галерея была, действительно, заслугой художника и явилась как нельзя более желанной для нашего музея. Во-вторых, среди присланного художественного материала находилась также интересная серия рисунков с острова Кипр: 'Фамагуста', 'Вароша', 'Голова турка', 'Гречанка',
'Церковь в Фамагусте' и пр. Рисунки были интересно скомпонованы. В них чувствовалась опытная рука. Далее следовала серия рисунков под общим названием 'Уходящий Берлин': 'Большой Еврейский Двор', 'Площадь Николаевской церкви', 'Старые ворота на Александровской улице', 'Крыши' (цветные карандаши), 'Угольщик', 'Бездомник', 'Кучер' и пр. И эти рисунки свидетельствовали о большой наблюдательности художника. Наконец, четвёртую серию составляли разные рисунки: 'Индийский офицер', 'Русская деревня Александровка близ Берлина' (потомки русских музыкантов, подаренных сумасшедшим Павлом Фридриху II), 'Грусть' и др. Рисунки завернуты были в огромный холст с проектом потолочного плафона (масло), обнажённая, красивая, энергичная и трагичная по выражению фигура летящего гения. Мы и этот плафон впоследствии прибили на раму и поместили на потолке в одной из комнат музея, но только большинству ценителей искусства казалось, по стилю живописи, что плафон этот не принадлежал Голубеву-Багрянородному. Возможно, что они были правы. Однако, не получив более точных сведений из Берлина, я всё же продолжал считать этот плафон за голубевский.

Я наметил приблизительную характеристику того скромного художественного материала, каким располагал музей вначале, ко дню его открытия. Но ведь мы собирали также русскую старину и материалы о деятельности русских учёных и писателей. Что мог я достать и получить за первые месяцы со дня учреждения музея?

У И.И. Классена в Германии я видел экземпляр русского Евангелия в роскошном кожаном переплёте, орнаментированном накладным серебром, с прелестной акварельной виньеткой на форзаце и с надписью на имя дочери Александра II Марии Александровны. Кажется, Евангелие это попало в руки Ивана Ивановича с аукциона, на котором продавалось имущество одного разорившегося германского принца. Я потребовал от своего друга, чтобы он подарил книгу музею, что он и сделал. Вот этот экспонат, - не сказать, чтоб очень 'старый', - и послужил началом нашего, потом значительно разросшегося, отделения русской старины.

От проживавшего в Женеве Николая Боура, бывшего главноуправляющего имениями графа М.М. Толстого-младшего на юге, получено было шесть драгоценных миниатюр и три камеи с изображениями членов семьи одесских Толстых. Три лучшие миниатюры были подписаны именами известных художников-миниатюристов: Доменико Босси, Кронсветтера и Августа фон Медвея. Миниатюры привёз из Женевы неизвестный мне лично гражданин Пастухов. Им же, в другой раз, доставлена была, в мое отсутствие, в канцелярию Русского свободного университета золотая медаль, отчеканенная в 1909 году по случаю свидания итальянского короля и русского царя в Ракониджи, в Италии.

От С.А. Траилина поступили крышки художественной работы от преподнесённого ему когда-то адреса, а также коллекция русских орденов и медалей. От М.К. Ореховой-Маковицкой музей получил чайную чашку и блюдце, которыми пользовался Л.Н. Толстой. (Сохранены они были Д.П. Маковицким). Из Варшавы присланы были парадный мундир и каска русского генерал-лейтенанта Штольценвальда (эпоха Александра II). От разных лиц поступили: карта Волги, изданная Адамом Олеарием в конце XVII столетия, план Москвы, изданный в Праге в 1808 году, слепки старинных русских медалей, старинные монеты и другие мелочи.

Так складывалось понемногу в музее отделение 'русской старины', хоть и 'старины' относительной.
Далее, чтобы собрать книги русских учёных, была устроена, в связи с празднованием дня Св. Татьяны (университетского праздника), однодневная книжная выставка. Все представленные на выставку книги поступили затем в библиотеку музея. Передал и я свои лишние книги. Поступили книги из раз-ных других источников. И.А. Бунин из Парижа прислал, по просьбе музея, фо-тографии, рукописи, книги. От вдовы писателя С.Р. Минцлова из Риги музей получил полное собрание его сочинений в 25 томах.

Знаменитый строитель мостов проф. Кривошеин (Прага) подарил музею чертежи сооружённых им мостов - этот дар положил начало культурно-историческому отделению, в собственном смысле. Чертежи и фотографии летательных машин прислал, по просьбе музея, из Америки известный конструктор аэропланов И. Сикорский. Фотографии, рукописи изданных и неизданных научных работ, разные документы и пр. поступили от ряда других русских деятелей.

Итак, в музее создавались постепенно отделы: художественный, русской старины и культурно-исторический, а также библиотека. Однако необходимо было техническое оснащение музея, нужна была музейная мебель: витрины, шкафы, столы, стулья. Откуда было их взять?
И это всё мы достали, совсем бесплатно или почти без всяких расходов. От кого-то я узнал, что у Пражского Городского управления имеется склад старой мебели. Я отправился к старосте Большой Праги (т.е. Праги с пригородами) инженеру Иосифу Ротнаглю (родственнику Душана Маковицкого). В своё время мы познакомились с ним в семье Владимира Маковицкого в Братиславе. Рассказав Ротнаглю о музее, я попросил не отказать снабдить нас кое-какой мебелью из городских запасов. Любезный староста дал мне записочку в городскую управу - к директору, заведующему хозяйством, а тот снабдил такой же записочкой к смотрителю склада. На складе, довольно бедном, я отобрал 3 старых шкафа, 3 витрины, 2 стола, 1 стул, 1 вешалку и 8 рам для портретов и фотографий. Пришлось за эту ветошь, формальности ради, заплатить 100 крон (приблизительно столько, сколько стоил один из полученных шкафов). С возом новоприобретённой жалкой мебели я торжественно въехал в Збраславский замок. Помню, сторожа глядели с удивлением на привезённые 'музейные сокровища'.

Потом проведал я, что много старых витрин и шкафов имеется в распоряжении Пражского Художественно-промышленного музея, расположенного в прекрасном четырёхэтажном здании против Рудольфинума. Я посетил директора музея д-ра Герайна и получил - по документам, на время, а на самом деле на неограниченное время, т.е. навсегда - 11 старых, но вполне приличных витрин разных форм и величин и 2 больших стеклянных шкафа.

Это всё нас вполне устраивало. Я заказал столяру обивку стен одного из залов серой декоративной материей, изготовление подставок под скульптуру, починку привезённой мебели, вставку разбитых стёкол и - приступил к экспозиции. Первый зал посвящён был художественному, второй - культурно-историческому отделу, вместе с отделом русской старины.

В первых числах августа 1935 года возился я - один, как обычно, - в музее над размещением экспонатов и развеской картин. Вдруг над подоконником окна, выходившего в парк, показалось круглое, бритое, старческое калмыковатое лицо поднявшегося, видимо, на носки человека. Небольшие глазки разглядывали меня, как мне показалось, с удивлением и любопытством.

Я не сразу узнал в обладателе этой головы хозяина замка.
- А-а, господин Бартонь-Добенин! Здравствуйте!
- Здравствуйте, господин Булгаков! Что поделываете?
- Устраиваю музей.
- А нельзя ли заглянуть к вам, посмотреть на вашу работу?
- Пожалуйста, пожалуйста! Заходите.
- Сейчас...

Бартонь-Добенин скрылся, а через некоторое время появился в музее в сопровождении архивариуса замка гражданки Нипл.
- Ну, покажите, покажите, что вы здесь собрали!
Я предъявил старику картины, рисунки, скульптуру, старину, чертежи, книги.
Бартонь-Добенин удивлялся и восхищался:
- Вот сколько вы набрали! И как скоро! Замечательно, замечательно...

Крепко пожав мне руку, он поблагодарил и вышел в коридор. Но через минуту вернулся.
- Скажите, пожалуйста, господни Булгаков, на какие средства устраивается музей?

Я рассказал о четырёхстах кронах годичного бюджета, назначенного музею Русским свободным университетом, и о 3000 крон, дарованных президентом республики.
- Это - немного! - воскликнул Бартонь_Добенин.
- Да, но мы ведь не платим за экспонаты. Русские художники и учёные приносят свои картины, книги, фотографии в дар музею.
- Однако, у вас есть разъездные, транспортные, почтовые и другие расхо-ды. Вы изготовляете рамы. Наконец, и лично ваш труд должен быть возна-граждён.
- Я работаю бесплатно.
- Но на какие же средства вы живёте?

Расспросив обо всём, что его интересовало, гражданин Бартонь-Добенин, казалось, был потрясён.
- Я вам помогу! Я вам помогу! - говорил добрый старик. Затем вынул из кармана и протянул мне кредитный билет в 1000 крон.
- При мне больше нет денег, но я буду ежегодно вносить в кассу музея десять тысяч крон. Я вам помогу...

Я горячо поблагодарил великодушного старца.
Тысяча крон, пожертвованная владельцем замка и внесённая мною в кассу музея, помогла закончить оформление музея: заказать рамы на все портреты работы Голубева-Багрянородного и т.д.

7 сентября 1935 года Музейная комиссия приняла от меня музей. Члены её - Новиков, Окунев, Шахматов и Якушев - впервые заглянули в замок после того, как туда были свезены и начали размещаться экспонаты музея. Они подробно осмотрели оба зала.
- Ну как? - потихоньку спрашивал биолог Новиков у искусствоведа Окунева. - Всё правильно? Нет никаких ошибок?
- Нет, всё правильно, - отвечал Окунев.

Перешли в нашу канцелярию, где поместилась и библиотека. Присели, чтобы фиксировать впечатления. М.М. Новиков объявил заседание комиссии открытым. Н.Л. Окунев внёс предложение: считать произведенную экспозицию удачной, выразить благодарность заведующему музеем В.Ф. Булгакову за проведение всех работ по устройству музея и за достигнутые в такой короткий срок результаты. Предложение это вызвало неожиданное возражение со стороны М.М. Новикова:
- Гм... гм... У нас, в Русском свободном университете, не принято благода-рить своих.
Однако Окунев твёрдо возразил:
- Ну, пусть на этот раз будет сделано исключение!
И его предложение было принято.

Тогда же постановлено было избрать гражданина К. Бартоня-Добенина, как лицо, предоставившее бесплатное помещение музею и пожертвовавшее в пользу музея крупную денежную сумму, почётным членом музея.

Через неделю мы с М.М. Новиковым снова посетили Збраслав, чтобы договориться с гражданином Бартонем-Добениным и его дочерью о сроке и о порядке открытия Русского культурно-исторического музея в замке. Решено было открыть музей 29 сентября 1935 года, пригласивши представителей русского и чешского культурного мира.

Открытие музея состоялось в назначенный срок. На нём присутствовало более полутора сот русских и чешских гостей, в том числе - советник чехословацкого министерства иностранных дел д-р Хроуст, директор Славянского института д-р М. Мурко, директор Политехнического института д-р Свобода, председатель Военного архива 'Памятник Освобождения' д-р Штейдлер и др. Проф. Новиковым и мною были произнесены речи. К. Бартоню-Добенину поднесли диплом почётного члена музея. Затем любезные хозяева замка предложили всем гостям чай. Желающие могли угоститься добрым чешским пивом. Торжество удалось на славу.



II. ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ МУЗЕЯ\

Ф.И. Шаляпин в Праге: его подарок музею. - Приобретение рисунка И.Е.
Репина. - Получение 15 картин Н.К. Рериха. - Коллекция картин старых русских художников, собранная А.И. Юпатовым в Прибалтике. - Выставка картин И.Е. Репина в музее.

На 1936-1937 год избран был обновлённый состав Музейной комиссии Русского свободного университета, удержавшийся потом, сколько помню, до конца существования музея. Комиссия нуждалась в пополнении. Скончался И.А. Якушев. По личным мотивам вышел из состава комиссии В.В. Саханев. Из прежних членов остались: М.М. Новиков, А.Н. Фатеев, Н.Л. Окунев, М.В. Шахма-тов, Н.В. Зарецкий и автор воспоминаний. Доизбраны были: архитектор и художник проф. В.А. Брандт, профессор-юрист П.А. Остроухов и два члена Кондаковского Археологического института, молодые учёные Н.Е. Андреев и Е.И. Мельников.

Дело музея продолжало развиваться, и коллекции его - пополняться. В январе 1937 года в Прагу приехал Ф.И. Шаляпин, давший здесь свой последний концерт. Я посетил его в гостинице 'Синяя звезда', где у Шаляпина был 'свой' номер из двух комнат, в котором он постоянно останавливался. На дверях номера значилось золотыми буквами: 'Appartement Fjodora Schaljapina'. Хозяин 'Синей Звезды' преклонялся перед искусством Шаляпина и почтил его этим посвящением ему двухкомнатного номера.

Я явился к Ф.И. Шаляпину накануне его выступления в зале 'Люцерна'. Он принимал пражских журналистов. Был он уже стар, сед, утомлён с дороги, голос его хрипел. Пригласив журналистов в номер и приказав подать всем по бокалу вина, Шаляпин взял меня за плечи, усадил рядом с собой на двухместный диванчик и, не снимая руки с моих плеч, стал утомлённым голосом, но благосклонно, отвечать на задававшиеся ему журналистами вопросы. Надо сказать, что подобралась всё исключительно какая-то мелкотравчатая и даже малоинтеллигентная журналистская братия. Шаляпин начал в широком, свободном стиле повествование о своих поездках по разным странам и об оригинальных дорожных встречах. Его слушали с сонными, безразличными лицами. Певец, одетый к тому же в поношенный (дорожный) коричневый костюм, видимо, не импонировал газетчикам. Они делали вид, что что-то записывают, но потом я не нашёл в чешских и немецких газетах ни одной строки из рассказов Шаляпина. А когда журналисты расходились, я слышал, как один процедил другому сквозь зубы:
- Сплошная первоклассно организованная реклама!

Лев дряхлел, и мелкое зверьё уже не трепетало перед ним.
Когда журналисты ушли, Федор Иванович извинился передо мной, что вследствие утомления не сможет поговорить со мной по делу, и просил прийти через день в 10 часов утра. Явившись в назначенное время, я застал знаменитого артиста ещё в постели. Оказалось, что он накануне где-то кутнул и потому проспал.
- Что за дрянная кроватёнка! - восклицал он, между прочим, высоко подпрыгивая на постели и точно желая сокрушить её.

Выслушав рассказ об организуемом Русском музее, Фёдор Иванович решил подарить музею большую свою фотографию с надписью, а по возвращении в Париж обещал подобрать для нас какой-нибудь свой театральный костюм, о чём я его особо просил. На фотографии надписал: 'Русскому культурно-историческому музею в Праге. Да процветает! Дай Бог! Федор Шаляпин.
28 января 1937 года'.

Кроме того, сделал запись в мой личный альбом: 'Мне радостно, что по-знакомился с Вами, глубокоуважаемый Валентин Федорович. - Большое удовольствие знать людей, несущих добро в душе. Ф. Шаляпин. 1937. 28/1. Praha'. Был, вообще, мягок, вежлив и внимателен. Крепко пожал руку при расставаньи. Ничего грубого, вызывающего, что нередко о великом певце рассказывали, я в нём не заметил.

У русского 'Комитета помощи туберкулёзным студентам', работавшего, сколько помню, под покровительством дочери президента республики Алисы Масарик, нашим музеем приобретён был прекрасный рисунок И.Е. Репина 'Мальчик с ломтем хлеба' (пастель, 47 х 41 см). Рисунок, подаренный Комитету дочерью художника Верой Ильиничной, изображал 'беспризорного' старого, дореволюционного времени. Одичавшие и опустошенные глаза изголодавшегося ребёнка смотрели вам прямо в душу. Это была, в сущности, единственная вещь, приобретённая музеем за деньги. За неё заплачено было 1800 крон из небольших средств музея.

Второй и последней вещью, приобретённой музеем за деньги, и притом за совсем уж ничтожные, был карандашный портрет И.Е. Репина (1916) работы советского художника В.С. Сварога.

Далее музей завёел сношения и переписку со знаменитым русским художником Н.К. Рерихом, проживавшим в Индии. Рерих отнёсся к задачам пражского музея с удивительным сочувствием. Он писал, что его давнишним убеждением было убеждение о необходимости основания русского музея за границей. Музей этот должен знакомить иностранцев с высокой русской культурой и препятствовать возникновению на Западе ложных взглядов и неправдоподобных выдумок о России. Позже Рерих писал специально о пражском музее: это - 'явление глубочайшего смысла. Это первый русский музей в Европе, маяк русского искусства и науки за рубежом'.
Сначала Николай Константинович прислал музею две небольшие картины: 'Эверест' и 'Канченджунга'.
 
  
 

Эверест - Гималаи.
 
  
 

Канченджунга - также Гималайская горная цепь.

Картины передавались музею на неопределённое время, и только в том случае, если бы музей перестал существовать, они должны были быть возвращены художнику. Позже, осведомившись об экспозиционной площади, которой располагал музей, Н.К. Рерих перевёл в Збраславский музей 13 замечательных картин и этюдов из Белграда, где они временно находились. Все - темпера. Их необычное, посвящённое Востоку - Тибету, Индии, Гималаям - содержание, оригинальная, покойная, подчас как бы окаменелая форма, яркие, то прозрачные, то горящие краски составляли потом предмет постоянного удивления и восхищения со стороны посетителей музея. И эти картины переданы были в распоряжение музея, пока он существует.
Пересылка из Белграда в Прагу, где я получил ящики с картинами на одном из товарных вокзалов, осуществлена была за счёт Рериха.

В связи с передачей художником картин музею, между мною и Н.К. Рерихом завязалась переписка, которая выявила единство точек зрения по многим вопросам, общую обоим нам тоску по России, увлечение искусством, музейным делом и, в конце концов, сблизила нас до отношений настоящей, высокой и чистой дружбы. В 1938 году Рерих провел в жизнь избрание меня почётным членом Общества поощрения культуры 'Фламма' (Flamma inc. Association for Advancement of Culture) в Нью-Йорке. Диплом на звание почётного члена, за подписью президента общества З. Фосдик (Лихтман), получен был мною в Праге в июле 1938 года. Надо сказать, что почётным президентом Общества числился не кто иной, как сам Н.К. Рерих.
 
  
 

Зал им. академика Н.К. Рериха

От сына и ученика Н.К. Рериха, художника Святослава Николаевича Рериха получен был написанный им специально для нашего музея большой красивый портрет его отца. Картины Н.К. Рериха, вместе с его портретом, составили особый зал в музее, названный 'Залом имени академика Н.К. Рериха'. Дело в том, что для новых экспонатов владельцем Збраславского замка предоставлены были музею дополнительные помещения.

Необычайно энергичного сотрудника нашёл музей в лице рижского художника Алексея Илларионовича Юпатова, молодого талантливого графика. Будучи избран членом-корреспондентом, т.е. представителем нашего музея в Риге, А.И. Юпатов побудил проживавших в Риге и Прибалтике русских художников пожертвовать Збраславскому музею свои ценные работы.

В Риге обосновался маститый русский художник академик Н.П. Богданов-Бельский. От него получена была прекрасная картина 'На солнышке' (масло), изображавшая стайку русских деревенских ребят, расположившихся на травке. В Риге же проживал академик С.А. Виноградов. И от него получен был музеем великолепный пейзаж 'Хмурый день' (масло). Художник Н.С. Высоцкий принёс в дар музею большую картину на русскую тему 'Былая потеха' (Охота зырянина-олончака на медведя). Знаменитый М.В. Добужинский, живописец, график и театральный художник, прислал четыре автолитографии, частично расцвеченные, и одну пастель - почти всё тоже на русские темы: 'Ночь' (Петербург), 'Петропавловская крепость', 'Набережная Васильевского острова', 'Псков, лодка на площади' и 'Разбойники' Шиллера (сад). Это были небольшие, но артистически сделанные вещи. Пожертвовали через Юпатова свои картины также художники А.Д. Кайгородов, С.Н. Антонов, В.М. Алексеев, А.А. Егоров, Ю.Г. Рыковский, А.Н. Кульков, А.И. Владовский и другие.

В отделении русской старины помещены были пять старинных портретов масляными красками членов двух родственных семей Аленниковых и Псиол, работы художника Д.М. Болотова (род. в 1837). Портреты эти составляли собственность Славянского института, куда они были пожертвованы гражданкой Поляковой, однако не выставлялись и хранились в кладовой. Полякова, желавшая чтобы портреты были выставлены, добилась перенесения их в Збраславский замок.

Можно было бы назвать ряд других работ, поступивших в музей от отдельных художников, но не буду перегружать изложения. Не буду также перечислять экспонаты, пожертвованные писателями, учеными и разными лицами в отделения культурно-историческое, русской старины, в библиотеку и архив рукописей музея, все расширявшиеся. Не могу не упомянуть только о большом, написанном с натуры портрете генерала А.А. Брусилова и о других, относящихся к Брусилову ценных памятках и фотографиях, которые переданы были в музей свояченицей полководца Е.В. Желиховской. Внимание к музею этой доживавшей в Праге свой век старушки-аристократки привлечено было её приятелем профессором В.А. Брандтом, который и сам стал одним из самых близких, верных и деятельных друзей музея.

7 июня 1936 года Русский культурно-исторический музей устроил в одном из своих залов (а их имелось у музея уже не три, а пять) выставку картин И.Е. Репина. В Чехии наш великий художник исключительно популярен. Богатые люди гоняются за его холстами. Некоторые более серьёзные коллекционеры обладают очень ценными работами художника. Достаточно сказать, что одному из них принадлежит вариант 'Крестного хода в Курской губернии', а другому - повторение картины 'Лев Толстой за сохой' и т.д.

Но распространено в стране и много подделок под Репина. Знаток всегда отличит подлинного Репина от фальсифицированного (хотя бы и 'подписанного' художника), но профаны и дилетанты часто попадаются и платят большие деньги за работы, к которым И.Е. Репин не имел никакого отношения.

В Праге проживал, между прочим, некто инженер М.Г. Стефанович, который был агентом Веры Ильиничны Репиной по продаже произведений её отца. Он-то и подал мне мысль об устройстве репинской выставки, предложив для неё то, что было у него на руках. В музее имелись рисунок Репина и портрет знаменитого художника, работы Сварога. Кроме того, дочь владельца Збраславского замка гражданка Новак недавно приобрела за 20.000 крон большую картину 'Наполеон и графиня Валевская', принадлежавшую будто бы Репину. Всё это можно было показать и, действительно, было показано на выставке.

То, что предоставлено было для выставки Стефановичем, имело несомненную ценность. Особенно замечательны были: репинский автопортрет из эпохи молодых лет художника, чудный портрет бывшего директора Императорских театров, писателя, князя С.М. Волконского (внука декабриста), выдержанный в чёрных и палевых тонах, и 'Портрет А.С. Пушкина (по Тропинину)'. Интересны были акварель 'Первый поцелуй', иллюстрация к 'Песне о купце Калашникове', могила одного из запорожских вождей на юге (аква-рель) и другие работы Репина.

Но... картина гражданки Новак, хоть и оставалась на выставке до конца, до поздней осени, сразу обнаружила своёе фальшивое лицо: это, несомненно, была всего лишь очень удачная подделка под Репина, как это даже мне лично, специалистом-знатоком живописи отнюдь себя не считавшему, стало ясно с первого взгляда на приобретённый гражданкой Новак холст. Самый сюжет - Наполеон и графиня Валевская - был совершенно чужд художнику-патриоту. И как был передан этот сюжет! Огромный зал, и посередине - двухместный диванчик, на котором изображены маленькие фигурки Наполеона и его дамы сердца, а у ног их, на полу, сын Валевской, ребёнок, играет в бильбоке. Только и всего. Полная безыдейность замысла... дробные фигурки, почти без лиц, без возможности передать их психологию... французский зал - всё это совершенно не в духе и не в манере великого русского художника. А если к этому добавить ещё посредственность выполнения и грубо подделанную подпись, то никаких сомнений в том, что кисть Репина этого холста никогда не касалась, оставаться не могло. Однако, заплатившая 20.000 за картину гражданка Новак не внимала и, очевидно, не хотела внимать осторожным указаниям русских на 'сомнительность' принадлежности картины Репину. Признать'сомнительность' значило бы - признаться в том, что 20.000 выброшенына ветер, а это не очень-то легко даже для капиталистки.

Надо сказать, что открытие репинской выставки сопровождалось некоторой помпой. Помещение было украшено цветами. В назначенный час я произнёс речь о Репине и показал съехавшейся публике картины. Правда, что собралось народу очень мало. В день 7 июня неистовствовала страшная буря. Река Влтава вышла из берегов, пристани оказались окружёнными водой, и пароходное сообщение между Прагой и Збраславом прекратилось.

Среди немногих собравшихся в замке оказался 'экзотический' гость: русский по фамилии Брусилов, профессор Мадридского университета, молодой ещё человек с приятным лицом и мягкими манерами. По осмотре выставки гражданка Новак пригласила знакомых русских на чашку кофе. Был приглашён и представленный ей перед этим проф. Брусилов. За кофеем и за стаканом вина Брусилов, отвечая на вопросы присутствующих, рассказывал об Испании и, между прочим, о начинавшейся тогда в Испании революции, точнее - о борьбе партий Народного фронта против поднимающего голову фашизма.

- Это что за революция! - говорил Брусилов. - Какая-то игра, а не революция. Представьте себе, что утром начинается революция, идут толпы, войска, стреляют ружья... Но вот настает обеденный час - и всю революцию как рукой сняло! Все революционеры и их противники расходятся по ресторанам, по своим домам и мирно обедают... А после обеда выходят на улицу и снова 'делают' революцию... Что же это за революция! Это - просто забава.
Нет, испанцы не умеют делать революции!..

Все весело смеялись, слушая 'уютного' русско-испанского профессора.
Но вот в 1938 году революционные события в Испании развернулись во всю ширину, обратившись в жестокую и грозную гражданскую войну. Помню, в разгаре этих событий я столкнулся однажды с гражданкой Новак в Збраславском замке.

- В Испании-то, в Испании-то что делается! - воскликнула она. - А помните испанского профессора, который был здесь у нас в 1936 году? Помните, как он доказывал, что испанцы не умеют делать революций? А?.. Вот тебе и 'не умеют делать'! Хотела бы я знать, как поживает и что думает теперь об испанцах наш милый профессор!..

Да, профессор Брусилов определённо ошибся и недооценил первых явлений начинавшейся гражданской войны. Не предвидел он, конечно, ни продолжительности этой войны, ни трагической победы 'гаудильо' Франко.


III. ПОЕЗДКА ЗА КАРТИНАМИ В ПАРИЖ

К В.Ф. Зеелеру за адресами художников и писателей. - Интервью о пражском музее в газете 'Последние Новости'. - У А.Н. Бенуа. - К.А. Коровин как 'Иов на гноище'. - Дар Н.С. Гончаровой музею. - Встреча с Борисом Григорьевым. - Дары скульптора Н.Л. Аронсона, З.Е. Серебряковой и других художников. - 'Экзамен' у П.А. Нилуса. - 16 солдатских портретов работы Д.С. Стеллецкого. - У других художников. - Общая характеристика всего собранного. - На заседании Правления Общества 'Русская икона'. - У Ф.И. Шаляпина. - С.М. Лифарь, балетный артист и издатель.

Музей наш, в самом деле, становился похожим на музей. Художественный отдел его, с приобретением 15 картин Н.К. Рериха и произведений других выдающихся художников, получил известную значительность. Нельзя было, однако, говорить о законченности нашего собрания картин и рисунков, даже расценивая его как собрание творений только зарубежных русских мастеров, потому что большая группа художников проживала также в Париже, совсем не представленном в збраславском музее. Встал вопрос о поездке за картинами в Париж. Надо отдать справедливость М.М. Новикову: при всей своей скуповатости и склонности к излишнему 'бережению копейки', он понял важность задачи и отстоял в Музейной комиссии командировку заведующего музеем в Париж.

Я выехал из Праги 27 апреля 1937 года, с мандатом от Русского свободного университета, с альбомом внешнего и внутренних видов нашего музея, с 'Положением' о музее и с вновь отпечатанными визитными карточками с моим директорским титулом. Маленькое объяснение относительно титула: теперь, с успехом музея, решено было переводить чешское 'о editel' из официально утверждённого чешского Положения о музее - не 'заведующий', как раньше, а правильно - 'директор'. Для визитов к художникам звание должно было играть и, конечно, играло известную роль.

В Париже встретил меня старый приятель, болгарский художник, теперь уже французский гражданин Минчо или, по-новому, Мишель К. Я заехал сначала к нему, а затем нашёл, с его помощью, небольшую комнату в русском пансионе на улице Феликса Фора, 74. Тут же оказалась возможность и столоваться. Затем, не теряя времени, принялся действовать. Сначала обратился за адресами художников к генеральному секретарю Союза русских писателей и журналистов В.Ф. Зеелеру. Он занимался художественной критикой, был особым поклонником великого таланта И.Е. Репина и сохранял дружеские отношения с репинской семьёй, оказывая ей всевозможные услуги и даже поддерживая наиболее нуждающихся её членов материально. Зеелер любезно сообщил мне не только адреса некоторых русских писателей, которых я тоже собирался 'пограбить' в пользу музея, но и адреса художников. То, чего мне не хватало, я узнавал потом у тех же художников, с которыми знакомился...

Скажу ещё, что на другой или на третий день по приезде я посетил редакцию 'Последних Новостей' и просил П.Н. Милюкова поддержать на столбцах газеты идею Русского культурно-исторического музея. Милюков поручил поэту и литератору Антонию Ладинскому взять у меня интервью для газеты. Интервью это было напечатано в 'Последних Новостях' и значительно помогло мне в выполнении моей миссии в Париже.

Мне рекомендовали в Праге, что следовало бы посетить ещё редакцию газеты 'Возрождение', чтобы и через неё известить тех русских, которые не читали 'Последних Новостей', как слишком 'левого' органа, об учреждении Русского музея. И это, наверное, тоже принесло бы пользу музею и привлекло бы в него новые коллекции: ведь именно у бывших генералов, министров, са-новников и богачей, составлявших круг читателей 'Возрождения', должны были храниться ценные памятки, рукописи, книги, документы. Это я понимал, но... не мог заставить себя переступить порог националистической газеты.

С В.Ф. Зеелером мы сговорились навестить вместе известного историка русской живописи и художника, основателя группы 'Мир искусства' и бывшего директора Эрмитажа в Петрограде Александра Николаевича Бенуа. О дне и часе посещения заранее договорились с Бенуа по телефону. Маститый писатель и художник встретил нас очень любезно в своей изящной, с редким вкусом обставленной небольшой квартире. В его кабинете я увидел на стене, между прочим, его замечательную картину - иллюстрацию к 'Медному всаднику': наводнение в Петербурге.

В 1937 году Александру Николаевичу исполнилось уже 67 лет, он располнел, передвигался медленно, но, в общем, был ещё очень бодр. Много писал по искусству, работая во французской прессе и помещая большие фельетоны в 'Последних Новостях'. Разговаривая, улыбался, острил... Супруга его, нарядная дама с вычурной прической, сервировала в гостиной чай.
Выслушав рассказы о музее, Александр Николаевич сделал свой дар хоть и далёкому, пражскому, но близкому его сердцу начинанию: прелестную большую акварель 'Каскады в Фонтенбло'.

Помнится, это и был первый полученный мною в Париже дар. Потом, обращаясь к другим художникам и перечисляя тех парижских мастеров искусства, которые уже сделали свои дары музею, я всегда начинал с Бенуа, и это производило большое впечатление.

В одном из парижских пригородов я разыскал вдову родного брата А.Н. Бенуа Альберта Николаевича, бывшего председателя 'Русского Общества ак-варелистов'. Дочь его была замужем за композитором Н.Н. Черепниным и вместе с мужем проживала во Франции. От неё я получил для музея большую артистическую акварель Альберта Бенуа 'Сан-Рафаэль во Франции'.

Неожиданный сюрприз ожидал у Черепниных и меня лично: гражданка Черепнина-Бенуа подарила мне другую акварель своего отца - 'за то что я занимаюсь таким делом', как создание русского музея за границей. Конечно, я был очень тронут и сердечно благодарил почтенную дочь выдающегося художника.

Затем я разыскал в Париже одного из замечательнейших русских художников, члена 'Товарищества передвижных выставок' и группы 'Мир искусства', пейзажиста и декоратора Константина Алексеевича Коровина. Проживал он в Париже в небольшой, бедно обставленной квартире. Когда я посетил Коровина, он был болен и лежал в постели. В комнате, где мы разговаривали, помнится, никакой и мебели-то не было, кроме старой, дешёвой узкой железной кроватки, одного-двух стульев да мольберта с одним из составивших славу Коровина за рубежом видов ночного, освещённого разноцветными огнями Парижа. Картина, по-видимому, была ещё не закончена.

Седобородый, худой и живой художник, то полулежавший на постели с грубым серым одеялом и со сбитыми, мятыми простынями, то вскакивавший и садившийся на постели же, скрестивши ноги, своей наружностью и ухватками напоминал Микельанджело Буонарроти. Услыхавши просьбу предоставить что-либо из своих работ для Русского музея в Чехословакии, сначала катего-рически отказал в выполнении этой просьбы.
- Почему?! Зачем?! Художники голодают, о них никто не заботится, а музеи заполняются их картинами и директора великолепно живут. Справедливо ли это? Скажите, справедливо?

Я ответил, что наш музей особого рода, что он создаётся больше трудом, а не деньгами, и директор музея получает такое жалованье, что если б я назвал Константину Алексеевичу цифру, то он бы рассмеялся. (Мне как раз после получения 10.000 от К. Бартоня-Добенина назначено было такое жалованье). Коровин продолжал бушевать. Тогда я показал ему альбом с видами Збраславского замка и главных залов музея. Константин Алексеевич немного помягчел.

Заговорили о Л.Н. Толстом. Коровин говорил:
- Ха-ароший был старик! Напрасно на него наговорили... (Что наговорили, я не узнал). Ха-ароший старик! Он добра хотел.

О проф. О[куневе], собиравшем до меня картины русских художников в Париже для неосуществившейся 'славянской галереи', Коровин заявил:
- Утюг! Надо же быть немного человеком... И рассказал, что О. взял у него только для выставки, обнадёживая возможностью продать, четыре картины. Но потом не вернул ни картин, ни денег. Коровин писал ему, но ответа на своё письмо не получил.

- Ведь это что же такое! Ведь он же знает, что я живу в крайней нужде... Хоть бы Вы усовестили его и побудили вернуть мне картины, если они не проданы, или заплатить за них.

Я обещал переговорить с О. и потом, действительно, переговорил. Но О., с равнодушной усмешкой на своём заплывшем жиром лице, ответил, что он поручил продажу картин агенту-чеху, а тот их присвоил себе и не желает возвращать. Отговорка была несостоятельна: Коровин передал картины О., как представителю Славянского института, а не неизвестному ему 'агенту', и, ко-нечно, О. и Славянский институт должны были нести всю ответственность за картины. Но... художник жил далеко от Праги, был старый, бедный и бесправный человек - и с ним можно было не церемониться.

Окончательно помягчев, К.А. Коровин запахнул на себе халат, встал с постели, достал из какого-то угла большой картон и показал мне:
- Вот, смотрите: это - эскиз декорации ко второму действию оперы 'Князь Игорь'. Темпера. Княжеский терем. Тут - Ярославна, за окнами пожар... Если хотите, возьмите!.. (Он повёл пальцами по эскизу). Молодые художники могут по этому эскизу поучиться, как можно построить свод прямыми линиями... Возьмите!

Разумеется, я горячо поблагодарил художника, а так как раза два заглядывала в нашу комнату его жена, скромно одетая во всё тёмное, не старая ещё, простая женщина, то я спросил у Коровина:
- А Ваша супруга ничего не будет иметь против Вашего дара музею?
Художник поморщился:
- Ах, она ничего не понимает!.. Я - одинок. Поймите: я - одинок!..

И он рассказал, что лучшим его другом является чёрный фокстерьер Боби, как раз присутствовавший тут же и лежавший на постели Константина Алексеевича, у него в ногах.
- Боби - мой лучший друг! - говорил старик-художник.

И он с воодушевлением принялся рассказывать о своей любви к собакам вообще и к Боби в особенности. По его словам, он обожал собак. Он - охотник, и в России у него бывало по 18 собак. Собаки - замечательные животные! В их природе много таинственного. Как они верны своему хозяину, как угадывают каждое его желание! Они чувствуют на расстоянии, через каменные стены... Боби тоже - умнейшая собака! Ежедневно утром он приносит газету художнику. Глядит на него такими глазами, точно он понимает всё, что творится в его душе... и т.д., и т.д. Больше всего и охотнее всего говорил художник о собаках. А говоря о людях, морщился и отмахивался рукой... Должно быть, и на самом деле он больше видел от людей дурного, чем хорошего.

Расставшись с К.А. Коровиным, я через день получил от него по городской почте письмо, которым художник извещал, что он решил предоставить мне ещё две работы, и просил заглянуть к нему. Я тотчас отправился к нему и, действительно, получил ещё две работы для нашего музея: картину 'Мост в Сэн-Клу' (масло) и акварельный рисунок мужского и женского костюмов для полонеза в опере 'Борис Годунов'.
Он любовно оглядел картину, точно прощаясь с ней:
- Как будто недурно... А? Как Вам нравится?..
А о рисунке сказал:
- Сколько я на своём веку сделал таких рисунков!.. Тысячи!.
.
Узнав от меня, что я собираюсь посетить Шаляпина (чуть ли я не спрашивал у него адрес Шаляпина), Коровин заявил, что он давно и хорошо знал Шаляпина. Охотился и кутил с ним в России. Но теперь Шаляпин зазнался и переменился.
- В России, - говорил Коровин, - Шаляпин дневал и ночевал у меня, а теперь, как позовёт, так хоть и угощает, и ласкает, но видно, что внутри дрожит и боится, как бы Костя не попросил у него взаймы сто франков!.. Он отлично знает, как 'Костя' живёт, в какой бедности, но никогда не спрашивает об этом и никогда не предлагает своей помощи...
Да, впрочем, он и в России, бывало, всё делал вид, что у него будто только три рубля в кармане, и всё заставлял меня, да и других, платить за его ужины и обеды в ресторанах.

Заговорив о детях Шаляпина, Коровин заявил, что они - 'такие же выжиги и пройдохи, как и дети Толстого'. Кроме своих двух работ он, между прочим, вручил мне маленький пейзаж 'Весна под Парижем', сделанный его сыном и учеником Алексеем Константиновичем Коровиным. Надо полагать, что это произошло с согласия последнего, хотя сам я Алексея Константиновича не видал и с ним не познакомился.
С глубоким сочувствием к старику-художнику и с сознанием полного бессилия моего быть ему полезным и облегчить его положение, расстался я навсегда с К.А. Коровиным...

Далее посетил я известную художницу Наталью Сергеевну Гончарову и её мужа художника Михаила Федоровича Ларионова. В комнату или в квартиру свою они меня не пустили (может быть, она ещё не была убрана), а пригласили в соседнее кафе, где и произошёл между нами интересный разговор об искусстве, которого, впрочем, не буду излагать, опасаясь сделать это неточно. Как известно, Н.С. Гончарова переходила в своих художественных исканиях от одного направления к другому, что, как мне кажется, повело к потере ею определённой и чёткой индивидуальности. Техническое искусство её всегда стояло, конечно, высоко.

М.Ф. Ларионов также был талантливым 'искателем' в искусстве. Он почему-то (мне было неясно, почему) отказался дать что-либо из своих работ для Русского музея в Праге-Збраславе. Что же касается Н.С. Гончаровой, то она повела меня в свою мастерскую, чтобы выбрать какую-нибудь работу для подарка музею. Мастерская занимала огромный холодный чердак большого дома, и в ней было собрано множество работ Гончаровой, разного времени и разных стилей. Сбыт картин в Париже, очевидно, был нелёгок!

Между прочим, бросились мне в глаза высокие и узкие 'Испанки': женщины в высоких остроконечных головных уборах с фатой. Головной убор этот напоминал отчасти древнерусские кокошники. Действительно, в этих 'Испанках' (имеется целая серия их) Гончарова, по мнению критики, пыталась объединить традиции старых испанских художников и мастеров древней русской живописи. Наталья Сергеевна выбрала прелестный, по-моему, лёгкий и нежный светло-коричневый натюрморт - волшебно-прекрасный, не русский, а какой-то экзотический, индийский, может быть, цветок - и великодушно принесла его в дар музею.

Затем я отправился к талантливейшему, хотя и мало известному в России художнику Борису Григорьеву. Это был питомец Петроградской Академии художеств, член группы 'Мир искусства' и 'Осеннего салона' в Париже. Воспитавшийся на кубизме, модернистский, но всё же исключительно сильный и интересный живописец и рисовальщик, автор цикла картин 'Россия', Григорьев как раз закончил путешествие по Атлантическому и Ти-хому океанам и вывез из этого путешествия большое количество очень искусных, красивых этюдов.

Мне порекомендовали искать Григорьева в одном здании, называвшемся, сколько помню, домом художников и переполненном, действительно, квартирами художников. По указанию консьержки подымаюсь по широкой деревянной лестнице с массивными перилами на самый верх. Гляжу, наверху, на площадке, расхаживает нервно взад и вперёд высокий и стройный бритый пожилой гражданин со спускающимися на лоб волосами. Увидав меня, он останавливается, кланяется и радостно приветствует меня на французском языке. Я чувствую, что тут налицо какое-то недоразумение.
- Вы - Борис Дмитриевич Григорьев? - спрашиваю я по-русски.
- Да! - отвечает незнакомец, и лицо его вытягивается. Я называю себя и прошу разрешения поговорить с ним.
- Ах! - восклицает Григорьев, - а я как раз ожидал владельца галереи Шарпантье, который должен был посмотреть мои этюды! Но... пожалуйста!
Он с полупоклоном показывает на открытую дверь.

Вхожу. Большая, совершенно пустая, без единого стула комната, вся сплошь увешанная этюдами Бориса Григорьева из его последнего путешествия. Этюды не зарамованы и прикреплены к стенам просто кнопками. Я начинаю искренно восхищаться. Этюды кажутся мне один лучше другого. Кажется, и художник доволен, что его 'понимают'. Мрачное настроение, в котором я его застал, немного сглаживается.

По окончании осмотра и по ознакомлении с моими материалами о музее, Б.Д. Григорьев выбирает один из этюдов - 'В тропиках (Перу)' - и передаёт его мне: на палубе морского корабля, загромождённой канатами, люками, подвесной лодкой и другими принадлежностями морского быта, восседает бородатый матрос, настоящий 'морской волк', и раскуривает трубочку. Этюд превосходен и выполнен, действительно, артистически. Я забираю его, прощаюсь с Борисом Дмитриевичем и ухожу. И мне горько - за художника - думать, что владелец галереи Шарпантье так на этот раз и не пришёл, а, может быть, и совсем не придёт взглянуть на выдающуюся по своему художественному уровню коллекцию прекрасных григорьевских этюдов.

В Париже проживал в 1937 году выдающийся русский скульптор Наум Львович Аронсон, создатель памятника Бетховену в Бонне и автор известного бюста Льва Толстого. Это был симпатичный и аккуратный старичок небольшого роста, одетый в чёрную пиджачную пару. Он показал мне сначала ряд изумительных по тонкости и сходству карандашных портретов Толстого, а затем повёл в свою мастерскую, помещавшуюся в другом доме. В мастерской я увидал целый ряд подлинно прекрасных его работ: голова Бетховена (на фоне беломраморной стены), бетховенские бюсты, несколько скульптурных портретов Толстого - и повторение прежнего, и новые, Пастер, женские головки, небольшие статуэтки и т.д. Наум Львович предложил для музея большой, великолепно сделанный бюст Пастера (бронзированный гипс) и небольшой, но глубокий по выражению и изящный бюст Бетховена. О бюсте Пастера он сказал, что это - утверждённое французским правительством официальное изображение великого учёного в скульптуре. Бюстов, я, конечно, не мог взять с собой. Аронсон любезно прошёл со мной к жившему по соседству и работавшему на него опытному 'амбаллёру' (упаковщику) мосье Францескони, и вопрос об упаковке бюстов для путешествия в Чехословакию был решён.

Затем я обратился к старой русской художнице, ученице художника О. Браза и члену группы 'Мир искусства' Зинаиде Евгеньевне Серебряковой... Милая, скромная, приветливая Зинаида Евгеньевна... предложила для музея великолепную, крупную пастель 'Бретонка': подбоченившись, смотрит на вас с картона изображенная почти в натуральную величину простая, некрасивая, но здоровая, трудовая женщина с острым шлычком на голове, от которого две длинные ленты спускаются на плечо. 30-летний сын Серебряковой Александр Борисович подарил музею тщательно выписанный и гармоничный 'Фламандский пейзаж' (темпера).

Затем посетил я художника Дмитрия Дмитриевича Бушена, бывшего помощника хранителя Эрмитажа в Петрограде по отделению фарфора и драго-ценностей. От него я получил очень тонкий пейзаж 'Парк Тюильри весной' (пастель).

Исключительно любезно приняла меня художница Вера Николаевна Ландшевская, по дарованию, впрочем, стоявшая ниже перечисленных ранее художников. Пригласив меня на определённый день и час, она накормила меня вкусным вегетарианским обедом и передала мне для Русского музея в Чехословакии четыре картины масляными красками: 'Набережная Монтебелло в Париже', 'Площадь Вогезов' там же, 'Улица Аннам' там же и 'Монте-Карло'. Кроме того, я получил от неё две сепии: 'Портрет артиста Л.В. Собинова' и 'Портрет поэта Владимира Эльснера'.

Красавец блондин с аристократическим лицом, Николай Дмитриевич Милиоти, питомец Московского училища живописи, ваяния и зодчества и один из основателей группы 'Мир искусства', долго пересматривал собрание своих работ, чтобы, как мне показалось, выбрать для меня что-нибудь послабее и похуже. Остановился на одном холсте. Но я заявил, что тот же сюжет представлен у нас в изображении другого художника, и упросил Милиоти подменить выбранную им невыразительную и глухую, плохо выписанную картину другой, довольно приличной, - 'В Верхней Савойе' (масло).

Трогательное воспоминание сохранилось у меня о художнике Борисе Константиновиче Билинском. Это был высокий, стройный молодой человек лет 30-35, с чрезвычайно милым и - видно было - искренно приветливым лицом. Ещё не зная, ни кто я, ни зачем к нему иду, он с исключительной любезностью встретил меня, предложил раздеться и провёел в небольшую, но очень светлую, чистую и уютную комнату, служившую, по-видимому, и столовой, и гостиной... Художник с полной готовностью и отзывчивостью решил сделать дар для Русского музея в далекой Чехии и через день-другой, действительно, сам доставил две картины в русский пансион на улицу Феликса Фора...

Очень мило встретил меня известный художник Юрий Павлович Анненков, когда-то успешно работавший в Советском Союзе, иллюстрировавший 'Двенадцать' Блока и написавший портреты Ленина, Троцкого и других вождей революции. Он передал мне две прекрасные свои работы: 'Голова индийца' (свинцовый карандаш) и 'На пляже' (тушь). А так как дело было вечером, то сам доставил меня с рисунками на своей машине в русский пансион...

Придя к художнику Николаю Ивановичу Исцеленову, я застал дома только его супругу и долго уговаривал её побудить своего мужа пожертвовать что-либо из его работ для Русского музея. Молодая и очень красивая женщина слушала меня, как-то странно ухмыляясь. А потом я узнал, что Мария Александровна Лагорио, жена Исцеленова, сама является талантливой художницей. А я-то, я-то рассматривал её как 'обыкновенную смертную'! Конфуз! Правда, потом мне удалось исправить этот 'конфуз', так что в конце концов музей получил работы обоих супругов.

Художник и писатель Петр Александрович Нилус, серьёзный, коренастый, малоразговорчивый человек, решил, прежде чем ответить на мою просьбу о картине, показать мне всё вообще свои работы, тесно развешанные на стенах в двух комнатах. Но надо сказать, что он не только показывал, а и спрашивал о каждой картине:
- Как Вам это нравится? А что Вы скажете об этой картине?

Я ему искренне отвечал. Но однажды, рассматривая прекрасный натюрморт, сказал:
- Вот эта картина с первого взгляда производит такое впечатление, как будто краски её негармоничны. Но когда вглядишься в неё получше, то видишь, что первое впечатление неверно и что картину проникает глубокая гармония!
- Так может судить только знаток! - с серьёзным видом сказал художник. - Эту картину сравнивали с Матиссом.

Он энергично дёрнул плечом и отошёл в сторону. 'Экзамен' был окончен. Чехословацкий музей получил от П.А. Нилуса картину 'Улица в Пасси' (масло) и акварель 'У моря'...

Так, объезжая - не в автомобиле, конечно, а во втором классе троллейбуса - русских художников, осевших в Париже, я получил ещё, вдобавок к перечисленным, картины, рисунки и гравюры С.Н. Пименова, Л.В. Зака, В.А. Орловой, М.Л. Манэ_Каца, М.Ф. Мандель, Ф.С. Бренсона, О.М. Вивденко (Белокопытовой), Л.М. Михельсона, С.М. Лиссима, Ю.П. Ворсвик (Драгуновой). Всех этих художников я посетил лично, но были и такие, которых я не видал, однако картины их всё-таки получил.

В.Ф. Зеелер порекомендовал мне обратиться письменно к выдающемуся художнику Дмитрию Семеновичу Стеллецкому, проживавшему вне Парижа, во французской провинции. На одной из выставок в Праге я видел, между прочим, серию замечательных рисунков Стеллецкого к 'Слову о Полку Игореве'. Стеллецкий тотчас отозвался и распорядился о выдаче мне более двух десятков портретных зарисовок сангиной солдат и офицеров Русского Экспедиционного корпуса, действовавшего в годы Первой мировой войны в Шампани. Зарисовки эти хранились у Зеелера. Но Зеелер дал мне только 16 портретов, оставив с десяток лучших портретов у себя, - ради того же Стеллецкого, в виде залога на чёрный день, когда художник будет, возможно, переживать серьёзные материальные затруднения: рисунки всё же можно будет сбыть за деньги. Я поверил расчёту Зеелера и одобрил этот расчёт.
Кроме того, Стеллецкий письменно уполномочил один русский магазин выдать мне выставленную там для продажи его небольшую, стилизованную под старую русскую икону картину 'Плоты' (гуашь): изображение древнерусского войска, плывшего на плотах на юг, на завоевание Царьграда. И за то и за другое я был искренне благодарен художнику и выразил эту благодарность в особом письме.

Офицеры и солдатики Стеллецкого - офицеры и солдатики, посланные русским правительством во Францию помогать французам в 1914-18 гг., особенно тронули меня. Я знал, что Русский Экспедиционный корпус пережил большую трагедию: требовал отправки на родину, бунтовал, многие солдаты были расстреляны французами. И надо сказать, что на зарисовках Стеллецкого у всех этих молодых русских людей, по большей части крестьян разных деревень и губерний (названных на рисунках), были такие бесконечно-грустные глаза: их загнали на чужбину защищать другой народ, другое государство, и притом - почти без надежды вернуться когда-нибудь домой, на родину!.. На каждом портрете красовались каракули собственноручной подписи изображаемого лица, и эти полудетские, безыскусственные подписи русских парней делали их еще ближе, а оценку их судьбы еще печальнее, еще трагичнее...

Вдова художника А.Б. Ляховского, за несколько месяцев до моего приезда в Париж умершего в Америке, подарила нашему музею хорошую картину мужа 'Псков зимою' (масло). Картина была написана по этюду, вывезённому из России.

Старушка-художница Н.Я. Эрихсон, представительница нового 'изма' в живописи, именно - примитивизма, послала мне в догонку в Прагу 'Вид в Сиезе, во Франции' (масло). Картина её походила на имитацию детских рисунков или на 'здоровое', но беспросыпно-наивное творчество маляра. Я потом 'не успел' выставить эту картину в Збраславе.

В общем, я собрал более 60 картин и рисунков. Конечно, это были дары не от богатства, а от бедности. Зарабатывать, продавая свои картины, русским художникам в Париже, несомненно, было очень и очень трудно. И они делились с Русским музеем, возникшим в Чехии, тем, что все равно оставалось без движения у них на руках. Разумеется, благодарность музея была, тем не менее, искренна и глубока.

По своему достоинству всё или почти всё собранное не стояло выше среднего уровня. Но надо сказать, что... во всех работах, даже слабейших, всё-таки можно было отметить определённый художественный уровень, ниже ко-торого никто из художников не спускался...

Среди русских бедняков в Париже был один (я не говорю - единственный) богач. Это антиквар Попов. Его роскошный антикварный магазин расположен был на улице Св. Гонория (rue Saint-Honorе), как раз против главных ворот Елисейского дворца, служившего местопребыванием президента республики. Я посетил Попова и получил от него для отдела русской старины нашего музея фарфоровое блюдо Екатерининской эпохи. Рад был и этому: дарёному коню в зубы смотреть не следует.

Ухитрился я также добиться, чтобы для моего доклада о Русском музее в Чехословакии было созвано специальное заседание Правления Общества 'Русская икона'. Заседание это происходило в приятном зальце старинного дома, неподалёку от псевдогреческой церкви Мадиэн.
Председательствовал бывший московский миллионер Рябушинский, кажется, Владимир Иванович по имени-отчеству. Пожилой, невысокий, с брюшком и с испанской продолговатой бородкой, он, должно быть, и в Париже сохранил кое-что из своей тяжёлой 'мошны': недаром большинство присутствовавших иконописцев и ико-нописиц относились к нему с особым почтением.

Я рассчитывал на определённый эффект своего доклада и на получение, по крайней мере, по одной иконе от каждого художника - члена Общества. Но на этот раз обманулся в своих ожиданиях. И, как мне кажется, едва ли не потому, что гражданин Рябушинский очень слабо меня поддержал или, вернее, совсем не поддержал. Тихим голосом он задал мне два-три вопроса, по которым я мог судить, что больших симпатий к Чехословацкой республике он не питает, равно как учредители Збраславского музея тоже не внушают ему особого доверия. Одна или две из присутствовавших художниц - между прочим, княжна Львова (пожилая, милая дама) - пообещали написать иконы для музея, но... не написали и ничего в Прагу не прислали.

Я всё-таки привёз четыре русские иконы из Парижа, но получил я их от разных лиц, помимо Общества 'Русская икона'. Два раза заходил я в Париже к Ф.И. Шаляпину, чтобы получить от него обещанный театральный костюм, но не заставал певца дома. Наконец, явившись в третий раз, всё же застал его.

Шаляпин обитал в районе Пасси, на улице Эйлоу (французы произносят Эйло), в собственном четырёх или пятиэтажном доме. Он занимал роскошную квартиру в самом верхнем этаже, куда надо было подыматься на лифте. Верхняя площадка лестницы вся была увешана картинами русских художников, иногда очень крупными по размерам. Такова была, например, картина К.А. Коровина 'А.С. Пушкин в Царскосельском парке'. Из большой передней виднелась, через раскрытую дверь, роскошная, нарядная гостиная - помнится, с золочёной мебелью. Правда, в гостиную эту меня не приглашали, но зато кабинет Шаляпина, тоже роскошно обставленный, я видел.

Фёдор Иванович, высокий, представительный, в шерстяной белой куртке с шёлковым кантиком по краям отворотов, в длинном и лёгком зелёном шёлковом галстуке с красной ягодой, узнал меня и встретил довольно приветливо. Пройдя со мной в кабинет, выслушал ещё раз просьбу о предоставлении Русскому музею в Чехословакии какого-либо старого и вышедшего из употребления театрального его костюма. Оказалось, что, зная от близких о моём двукратном посещении его дома в его отсутствие, он уже наметил такой костюм. Сейчас он принесёт его из гардеробной. Федор Иванович покидает комнату. Оставшись один, я свободнее оглядываюсь вокруг. Комната освещалась длинным, 'лежачим' окном, расположенным на большом расстоянии от пола, гораздо выше человеческого роста. На центральной стене красовался знаменитый кустодиевский портрет Шаляпина - в шапке и в роскошной шубе с развевающимися полами. Много других картин и портретов украшало стены. На диване под окном протянулась серия театральных рисунков, изображавших, кажется, Шаляпина в разных ролях. Посреди комнаты, на ковре, стоял прямоугольный стол, покрытый тяжёлой скатертью. Вокруг стола расположено было несколько кресел.

Но вот возвращается и Фёдор Иванович. В руках у него чёрный с фиолетовым костюм Мефистофеля: куртка, чёрное трико для ног, шапочка с острым пером, два плюнелевых ботинка с узкими и длинными носками.
- Этот костюм, - говорит Фёдор Иванович, - сделан по рисунку художника Поленова. Не хватает только накидки. Не могу вспомнить, куда она задевалась!

Бас Федора Ивановича звучит сегодня как-то особенно внушительно, движения царственные. Хоть костюм и не полон, благодарю.
Присаживаемся у стола. Говорю:
- Вот, езжу по Парижу, вижу выдающихся русских людей, и невольно встаёт в голове вопрос: почему они все здесь, а не там, не дома?! Что за злая судьба?!
Говорю я это спокойно, без всякого упрёка и уж во всяком случае, без всякого политического упрека по адресу Федора Ивановича. Мне просто хотелось выразить огорчение, что все эти Коровины, Борисы Григорьевы, Бунины и Ремизовы оторвались от родной почвы. К сожалению, Шаляпин, кажется, почувствовал в моей речи какой-то 'подвох'. Во всяком случае, начав отвечать спокойно, он потом вдруг рассердился.

- Видите ли, почему. Почему я здесь, а не там? Как бы это выразиться?.. Видите ли, всё, что там происходит, все эти 'движения', 'вожди', всё это- удивительно серо!.. Притом - отношение к людям - примитивно-неделикатное. Ну, вот, хотя бы я! Пусть я - буржуй или не буржуй, но я - чело-век, личность. И вдруг мне говорят, что я не смею покупать ежедневно пять бутылок молока...

Фёдор Иванович явно брал давно минувшие времена - первых тяжёлых лет революции.
- Почему? - продолжал он. - Кому какое до этого дело? Ну, а если иначе нельзя, то ну их к чёрту, со всеми их 'движениями'!..
Можно было бы продолжать разговор, но только хозяин вдруг поднялся и... как ни в чём не бывало, направился к двери. Я иду за ним: вот широкая его спина - передо мной. Он первым выходит в дверь. Гость - за ним. Сомнений нет: меня выпроваживают.
- Прощайте, милый, дорогой! - говорит в передней с приторной улыбкой Шаляпин, пожимая мне руку...

Обратился я в Париже ещё к одной артистической знаменитости: к балетмейстеру и первому танцовщику Большой Оперы Сергею Лифарю. Бывший сотрудник Дягилева и артист дягилевского балета, С.М. Лифарь очень выдвинулся во Франции и в 1937-м, когда ему исполнилось уже 32 года, являлся, можно сказать, 'корифеем' Оперы и кумиром Парижа. Он выдавался также своей редкой культурностью. Особенно любил Пушкина, владел бесценной коллекцией оригинальных писем Пушкина к невесте, Н.Н. Гончаровой, осуществил прекрасное издание этих писем в виде факсимиле, выглядевших совершенно как подлинники и снабжённых необходимыми комментариями. Ему принадлежал также ряд вещественных памяток, имевших ближайшее отношение к великому поэту: например, чуть ли не револьверы, употреблённые Пушкиным и Дантесом при дуэли. Словом, это был балетный артист не только с ногами, но и с головой. Мне хотелось получить от С.М. Лифаря хотя бы экземпляр пушкинских писем к невесте.

Артист квартировал в великолепном отеле 'Vouillemont' на rue Bois des Anglas. Осведомившись в отеле, когда можно видеть Лифаря, я явился часов в 8 вечера. Меня попросили пройти в роскошный приёмный зал, где, кроме ме-ня, ожидало Лифаря (как я понял из нескольких случайных фраз отдельных лиц) ещё несколько русских. Постепенно число их увеличилось. Потом по-явился молодой человек, оказавшийся братом балетмейстера Леонидом, который всех обошёл - как чиновник особых поручений на приёме у губернатора или министра - и ровным, тихим голосом расспросил, по какому делу то или другое лицо желало видеть его знаменитого брата.

Через полчаса явился подлинный знаменитый Лифарь. Я смотрел на него с некоторым разочарованием, постепенно перешедшим в восхищение. 'Кумир Парижа' оказался невзрачным, некрасивым, черномазым малым, очень небрежно одетым во всё тёмное, нескладное и несвежее. Он пришёл откуда-то - возможно, с репетиции, - в скромном чёрном пальто и выглядел очень усталым. Поговорил с одним, с другим, с третьим посетителем. Леонид, совершенно 'по-секретарски', сопровождал его. Может быть, ему отдавались указания о том, что нужно сделать для того или иного лица.

Совершенно равнодушно и с сонным видом слушал Сергей Лифарь мой рассказ о музее, кивал из вежливости головой. Но нечаянно взгляд его упал на открытку, изображавшую меня со Львом Николаевичем, - открытку, которую я перед тем подарил его брату Леониду, - и вдруг глаза его заблестели, лицо оживилось, улыбка обнаружила оскал белых зубов... Минуты через две я уже болтал с ним и с его братом, как болтал, бывало, со старыми приятелями - московскими студентами или молодыми 'толстовцами'...

Сергей Михайлович обещал подготовить материал для музея и просил меня зайти за ним на другой день, что я и сделал. Не помню уж, лично от него или от его брата, получил я на другой день чудесное издание Пушкинских писем, прекрасный альбом, посвящённый Лифарю как танцовщику, золотые туфли, в которых артист танцевал одну из знаменитейших своих ролей, стрелы и фантастический головной убор из другого балета и т.д. Ко всему этому С.М. Лифарь любезно присовокупил билет в Большую Оперу на балетный спектакль с его участием...

Ясная Поляна,
1961 год.

РГАЛИ. Ф. 2226, оп. 1, д. 75, 150 л. (Машинопись)._
Публикуется по изд. Ариаварта. 1999. ? 3._
**************************************************************************8








ПРАГА
Сообщение В. Булгакова

Русский Культурно-Исторический музей благополучно существовал до 22 июня 1941 г. В этот день, т.е. в день объявления Германией войны Советскому Союзу, заведующий музеем В. Ф. Булгаков был арестован агентами гестапо в здании музея и отвезён из Збраслава в Прагу, в немецкую тюрьму, где и пробыл три месяца в самых тяжёлых условиях. Временно освобождая его, гестапо предписало ему отказаться от должности директора музея и выйти из всех общественных и литературных организаций, где он состоял членом. Кроме того, он был обязан подпиской к невыезду из Праги и отдан под двойной надзор - гестапо и общей чешской полиции, куда он обязан был еженедельно являться. Литературная деятельность ему также была запрещена. Заместителем Булгакова по должности руководителя музея назначен был художник Зарецкий. Ему, по инвентарным книгам, сдан был Булгаковым музей. Всё оказалось в полном порядке.

23 Марта 1943 г. была арестована старшая, 22-летняя дочь Б. - Татьяна по обвинению в участии в нелегальном чешском антифашистском кружке и в выражении сочувствия победам Красной Армии. 27 Марта того же года снова арестован был сам Б. До 17 Мая его держали в пражских тюрьмах, а затем по этапу, в железных наручниках, отправили в лагерь для интернированных советских граждан в крепости Вюрцбург, близ г. Вейссенбурга в Баварии. Режим в крепости был тот же, что и в концентрационных лагерях (голод, холод, принудительные работы), но всё же несколько легче. К тому же Б-ва и ряд арестованных старшего возраста не принуждали работать. Раз в месяц Б. получал продовольственные посылки от жены. Дочь Б. была отправлена в женский концентрационный лагерь Равенсбрюк, на севере Германии, с ужасным, характерным для худших немецких лагерей режимом. И отец и дочь всё же выжили. 26 Апреля 1945 г. Б. был освобожден американской армией, а в начале мая месяца дочь его освобождена была советской армией. Оба вернулись в Прагу.

Приехав в Прагу 22 Июня 1945 г. (т.е. ровно через 4 года после своего первого ареста) и посетив Русский музей в Збраславе, Б. нашёл его в состоянии полного разгрома. Оказалось, что в течение 30 дней в залах музея проживали солдаты одной немецкой военной части, а затем Збраславский замок сделался предметом боя между немцами и русскими. Немцы бежали. В замке на некоторое время обосновались русские. Немцы варварски вели себя в музее. Чтобы освободить место для спанья, они свалили всю его мебель в одну или две комнаты, а многое просто выбросили на улицу. Картины и рисунки сорваны были со своих мест, библиотека и архив рукописей приведены в хаотическое состояние. Все помещения музея заполнены были мусором, тряпьём, обломками оружия, патронами и т. д. Осколки стекла и ценного фарфора хрустели под ногами. Многие рукописи и рисунки (в частности, несколько рисунков Добужинского) были разорваны. Заведующий музеем, как оказалось, уже несколько недель не показывался в музее. Таким образом, музей был брошен на произвол судьбы. Его "хозяин" - Русский Свободный Университет - фактически перестал существовать, а те два-три лица, которые имели претензию представлять Университет, по старости ли, по растерянности ли, не предприняли и не предпринимали вовремя нужных мер.

Б. лояльно ожидал, пока его пригласят возобновить его деятельность в музее. Заведующий-дезертир был уволен от своей должности только 22 Сентября, и в тот же день Б. восстановлен был в должности директора. Он тотчас принялся за работу восстановления музея. Удалил мусор, восстановил внешний порядок в музее, разыскал вещи, временно исчезнувшие (они оказались припрятанными и сохранёнными для музея служащими замка) и приступил к созданию новой экспозиции, уже не в духе русско-эмигрантского, а просто русского музея, с особым отделом, посвящённым Красной Армии и Советской России. Однако неожиданно выяснилась необходимость для музея покинуть то помещение, которое он занимал в Збраславском замке уже в течение 10 лет: с одной стороны, помещение это понадобилось управлению замка для других целей, с другой - Советское Посольство в Праге, с которым Б. находился в связи, выразило пожелание о том, чтобы музей был перенесён в Прагу, а именно в здание русской советской средней школы, располагающей прекрасным и обширным помещением, с тем, чтобы эта школа стала, таким образом, как бы главным русским культурным центром в Праге.

Музей должен был перейти в Прагу не целиком. Его библиотека и архив рукописей, отражающие, главным образом, деятельность русских учёных и писателей за границей, а также обширный фотографический материал, посвящённый жизни и быту русских за рубежом, переданы были в распоряжение Академии Наук СССР. Делегация Академии в составе главы всего архивного дела в СССР ген. Никитинского, академика проф. Минца, члена-корреспондента Академии проф. Богоявленского и секретаря делегации доц. Сутоцкого, как раз находившаяся в Праге для приёма в ведение Академии другого, именно русского заграничного исторического архива, который создан был чешским правительством и ныне принесён был им в дар Академии, посетила Русский музей в Збраславе, высоко оценила его коллекции и постановила: принять книжные и рукописные материалы музея в состав собраний Академии Наук как особую архивную единицу под названием "Архив Булгакова". Все эти материалы были упакованы и в 24 больших ящиках пересланы в Москву.

Что касается художественных коллекций и собрания предметов русской старины, то они вместе с необходимой музейной обстановкой перевезены были В. Ф. Булгаковым в здание русской советской средней школы в Праге. Музей будет помещаться в шестом этаже собственного здания школы, где ему предоставлены большая светлая галерея и четыре просторных, чистых, светлых комнаты. Надо сказать, что всё ценнейшее уцелело от немецкого погрома и сохранилось в прекрасном состоянии. Это относится, в частности, ко всем 15 картинам акад. Н. К. Рериха, к портрету его и другим работам его сына-художника, к картинам Репина, Богданова-Бельского, Бенуа, Виноградова, Наталии Гончаровой, Стеллецкого, З.Серебряковой, скульптора Аронсона, К.Брюллова, Ив. Билибина и других выдающихся художников, также - к собранию ценнейших миниатюр и др. собраниям. В новом помещении музей, по идее В. Ф. Булгакова, будет дополнен отделением, отражающим жизнь Советского Союза в его современном состоянии. Будучи переведён в столицу страны и став более доступен для всего её населения, музей, без сомнения, будет сильно посещаться, и его роль может только вырасти. Самое же радостное состоит в том, что музей соединён с большой средней школой и, таким образом, непосредственно будет служить делу просвещения, делу воспитания и образования русской и интересующейся Советским Союзом чешской молодёжи. Таким образом, идея Рериха о необходимости учреждения постоянного Русского музея за границей получает новое, ещё более прочное и основательное выражение. Наконец, важно то, что музей стал собственностью Российского государства и Советского Союза, что подводит прочную материальную базу под его существование и, вообще, обеспечивает всесторонне это существование, ранее зависевшее в значительной степени от частной благотворительности.
Таким образом, проблема Русского музея в Праге, по крайней мере, по мнению инициатора и создателя его - В. Ф. Булгакова - разрешена была чрезвычайно удачно. Реформа, вызванная требованиями новой эпохи, была неизбежна, музей (если не считать сравнительно немногих потерь, понесённых вследствие занятия помещений музея немцами) не только не пострадал, но вступил в новые условия существования, вполне благоприятные для его дальнейшего развития. Советское правительство более, чем какое-нибудь другое, печётся о культурных ценностях своей страны и своего народа. Оно, конечно, сделает всё необходимое и для того, чтобы поддержать в блестящем состоянии Русский музей при русской средней советской школе в Праге.

[1946 г.]
Н.К. Рерих 'Листы дневника', т.3. М., 1996 г. (Из архива МЦР)
_________________________________________________________