Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ДНЕВНИКИ ЦЕНТРАЛЬНО - АЗИАТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

Н.К. РЕРИХ
АЛТАЙ - ГИМАЛАИ

Гл. VI. ЛЕХ - КАРАКОРУМ - ХОТАН (1925 г.)
Гл. VII. ХОТАН (1925 - 1926 г.)
*************************************************************************

 
Гл. VI. ЛЕХ - КАРАКОРУМ - ХОТАН (1925 г.)

18 сентября
Наконец можно окончательно оставить всю кашмирскую ложь и грязь. Можно забыть полуразрушенный Шринагар. Можно забыть, как победители играют в поло и гольф, когда население гибнет в заразах и полном отупении. Можно отвернуться от подкупных чиновников Кашмира. Можно забыть нападение вооружённых бандитов на наш караван с целью задержать его. Пришлось шесть часов пробыть с поднятым револьвером. А в довершение всего полиция составила от нашего имени телеграмму, что мы ошиблись и нападения не было. Кто же тогда ранил семь наших людей? Можно пожать плечами [на такую наглость и] невежественность. Даже моравская миссия в Лехе не отстала и уведомила нас о согласии сдать нам один из их домов, если я дам подписку, что не будем заниматься "пропагандой религиозной, полурелигиозной и т.д." При этом никто не мог пояснить, что значит таинственная "полу... и т.д.". Кто же даст подписку в том, что не нарушит никому не понятных пределов "полу... и т.д.". Обошлись и без помещений миссии - во дворце ладакского короля. Только в горах чувствуете себя в безопасности. Только в пустынных переходах не достигает вас невежественность.

19 сентября
Решительные сообщения приходят в последний час. Так мы узнали о подлинности рукописи об Иссе. В Хеми лежит действительно старый тибетский перевод с манускрипта, написанного на пали и находящегося в известном монастыре недалеко от Лхасы. Наконец узнали преемственность очевидцев. Сказки о подделке разрушены. Есть особый смысл в том, чтобы рукопись сохранно лежала в Хеми, или Хемис. Есть особое значение в том, что ламы так тщательно скрывают её. Этой рукописи уместно лежать около Леха, где была проповедь Иссы об общине мира, ещё до проповеди в Палестине. Важно лишь знать содержание этого документа. Ведь рассказанная в нём проповедь об общине, о значении женщины, все указания на буддизм так поразительно современны. Понятно, почему рукопись сохранилась именно в Хеми. Это один из старейших монастырей Ладака, счастливо не разрушенный во время нашествия монголов и при гонениях на буддизм невежественными ордами Зоравара. Укромное положение монастыря, быть может, помогло его сохранности. Путь Великого Общинника проходил из Индии около этого места. Ламы знают значение документа; но почему миссионеры так яростно восстают и порочат рукопись? Неужели общинный облик Иссы и защита женщины им не нравится? Порочить так называемые апокрифы всякий умеет; для порочения много ума не надо. Но кто же не признает, что очень многие "апокрифы" гораздо более основательны, нежели многие официальные свидетельства. Всеми признанная Краледворская рукопись оказалась подделкой, а многие подлинники не входят в чьё-то разумение. Достаточно вспомнить про так называемое Евангелие Эбионитов, или Двенадцати. Такие авторитеты, как Ориген, Иероним, Епифаний, говорят о существовании этого жизнеописания. Ириней, во втором веке, знает его, а где же оно теперь? Вместо бесцельных споров лучше, по-человечески, продумайте факты и мысли, сообщаемые в жизнеописании "Иссы (то есть Иисуса), лучшего из сынов человеческих". Оцените, насколько содержание манускрипта близко современному сознанию. И подивитесь, как широко знает весь Восток об этом документе.
В конце концов важен не самый манускрипт, но важнее жизненность этой идеи в умах Азии.

Долго грузились на яков. Кони, мулы, яки, ослы, бараны, собаки - целое библейское шествие. Караванщики - целый шкаф этнографического музея. Прошли мимо пруда, где, по преданию, впервые учил Исса. Влево остались доисторические могилы, за ними - место Будды, когда древний основатель общины шёл на север через Хотан. Дальше - развалины строений и сада, так много нам говорящие.
 
  
 

Н.К. Рерих. Майтрейя.

Прошли каменные рельефы Майтрейи, при дороге напутствующие дальних путников надеждою на будущее. Остался позади дворец на скале, с храмом Дуккар - светлой, многорукой Матери Мира.
Последним знаком Леха было прощание ладакских женщин. Они вышли на дорогу с освящённым молоком яков. Помазали молоком лбы коней и путников, чтобы придать им мощь яков, так нужную на крутых подъёмах и на скользких ребрах ледников. Женщины проводили нас.

До самого Кардонга подъём легкий. Жаркое солнце зашло и к вечеру поднялся пронзительный ветер и холод. Лагерь пришлось разбить на голой арктической поляне под режущим ветром. Кашмирцы лукаво не показали ладакцам многие вещи. В сумерках под вихрем шла неописуемая суматоха. Над нами стоял запорошенный снегом Карданг! Он высился недоступно.

20 сентября
Поднялись на яках через перевал в три часа утра. Эти грузные мохначи действительно незаменимы своей мягкой поступью и устойчивостью, конечно, при условии их приручения. Дикий як совершенно неукротим. Однажды тибетцы поставили для китайского полка необъезженных яков и немедленно три четверти наездников оказались сброшенными на землю. Подъём наш был нетруден. Вид с Карданга величественен, но вся северная сторона Карданга представляет крутой, мощный глетчер. Спуск очень утомителен и опасен. Пришлось идти и ползти. Мы видели, как один гружёный як сорвался и стремительно полетел по гладкому ребру ледника. Но на самом краю пропасти як весь сжался и крепко упёрся своими короткими, крепкими ногами. Многие животные и люди начинают страдать кровотечением и головной болью на подъёмах выше 16 000 футов (ок. 4900 м). На дороге уже видна замёрзшая кровь. Уже мелькнул остов павшей лошади. У нас всё благополучно. После перевала нам говорят о целом караване, замёрзшем на Карданге; караван балтистанцев, около ста коней, весь найден замёрзшим. Некоторые замёрзли как бы крича, держа руки у рта. Даже осенью пальцы на руках и ногах очень легко стынут. Приходится оттирать снегом. Рисовать почти невозможно. Можно представить, каково здесь зимою.
 
  
 

Но прекрасен этот грозный глетчер! Далеко внизу бирюзовое озеро. Говорят, очень глубокое. Путь весь сложен из гигантских валунов. Обернётесь и покажется пройденное - непроходимым.

21 сентября
После трудностей перевала - лёгкий путь. После пронзительного холода - жара и яркое солнце. Жаркие пески и уходящие горы со снежными оторочками. Русла ручьёв. Иногда ручеек исчезает в каменистых нагромождениях, и лишь гулкий шум выдает поток невидимой воды. Повсюду терновники, тамариск. И приветливые люди, жители долины реки Нубры. Сама река в разливе бывает мощным потоком. Сейчас, осенью, течение разбилось на многие русла, необыкновенно замысловатого и красивого рисунка. Идём дальше обычной остановки.
 
  
 

Н.К. Рерих. Террит.

Ночевали в Террите, в настоящем тибетском доме. В нашем стане три партии: буддийская, мусульманская и китайская. Не обходится без взаимных недоверий, подозрений. Едят отдельно. Наш старший Лун-по, оказывается, сын лехского старшины и является крупным помещиком. У него всюду поместья и дома: и в Лехе, и в Хеми, и в Террите, и во многих местах Чантанга. Он рассказывает, сколько монастырей разрушено во время бывших нашествий. В одном из его домов имеются такие развалины, полные обломков статуй и остатков повреждённых книг. Жалеем, что Лун-по пришёл к нам только в последние дни. Это он пришёл и на вопрос, кто он, гордо вскинул головою и звонко отчеканил: "Бодхи", то есть буддист. Он рассказывает также, что его брат состоит казначеем в Хеми и знает, сколько там скрытых предметов, не показываемых проезжим. Лун-по хочет остаться с нами, он хочет идти по разным странам, хочет учиться русскому, но просит об одном: "Не режьте мою косу!". А коса у него отличная, чёрная, до колен. Мы успокоили его. Никто на его национальную гордость не покушается. Очевидно, он уже знает, что в Китае указано резать косы, а в Тибете запрещено высовывать язык в знак преданности и признательности. А Лун-по в минуту удовольствия любит высовывать широкий, здоровый язык. Он хороший спутник высот и ледников, но в дому трудно вмещаем.
Подходим к его поместью. Он просит не стоять в шатрах, а переночевать в его доме. С гордостью показывает ворота-чортен с яркой росписью на стене. Здесь много полей и плодовых деревьев. Ночуем в расписной тибетской комнате. Яркий карниз. Широкое окно, низкая широкая дверь с большим кольцом запора. Песочный пол устилается цветными кошмами. В рисунке орнаментов часто повторена свастика. Посредине комнаты грузная колонна и на широкой пилястре изображение Чинтамани - Сокровища Мира. Каждая тибетская усадьба странно напоминает схему феодального замка. Всё жильё обнесено стеною выше человеческого роста. Вход - через плотные ворота. За стеною квадрат внешнего двора - здесь ржут кони и горят огни. Со двора входите как бы в оружейную залу. За нею внутренний двор со многими дверями в хозяйственные, жилые помещения. Оттуда же приставная лестница ведёт во второй этаж, тоже со многими комнатами. Такая же приставная лестница ведёт на плоскую крышу, откуда открывается широкий вид на все далёкие горы, реки и на весь путь. Угол крыши занят парадной расписной горницей, как бы башней. На крышу горницы ведёт также приставная лестница. Готовые к обороне, независимо стоят тибетские усадьбы.

22 сентября
Ясное утро. По сторонам дороги целые изгороди из терновника. Лёгкий путь. Впереди золотые пески, а за ними синие горы всех тонов с белыми шапочками раннего снега. Даже жарко. В миле от пути старый монастырь Сандолинг. Мы решили зайти, не там ли наш лама? Между сельских усадеб, через каменистые ручьи, через нагромождения, опасные для ног лошадей,- поднялись. Ламы, бывшие при нас в монастыре, не понравились нам. Но за ними есть какая-то невидимка; кто-то много знающий и ведущий Сандолинг по пути будущего.
Ведь Сандолинг является конечным пунктом буддизма перед пустыней, и потому хотелось знать, какие знаки несёт этот монастырь. Оказывается, в нём большой новый алтарь Майтрейи. Новое, сияющее крепкими красками изображение. Также имеется отличное изображение Дуккар. Приятно видеть богатое собрание знамён; писаны знамёна в Ладаке. Среди них есть очень цветные с разнообразными, фантастическими сюжетами. Все отделаны в яркий шёлк. Имеется хорошая библиотека. Настоятеля монастыря мы не видали. Также не нашли нашего ламу. Был и ушёл ещё рано утром по дороге к границе. Спешим найти его. Большое длинное селение. Ещё один дом нашего Лун-по, но мы спешим дальше. Берега ручьёв и склоны гор покрыты белоснежною содою. Синие, малиновые и коричневые наслоения гор показывают насыщенность металлами. Кажется почему-то, что и радий должен быть в этих благословенных и неиспользованных краях.

24 сентября
Караул-Даван хотя и ниже Карданга, но нам показался труднее. Особенно свирепы груды огромных валунов при спуске. Какая гигантская работа должна была совершаться, чтобы отполировать и нагромоздить эти тяжёлые груды. Около Террита был путь терновника, здесь же начался путь скелетов. Лошади, ослы, яки - во всех положениях, во всех стадиях разложения. Хорошо, что зловоние мало чувствуется в студёном воздухе. Многие остовы застыли в каком-то скачущем положении. Точно последняя скачка валькирий. Между валунами протискиваемся у скал. У Омар-хана пала лошадь. При переправе утонул баран. Неужели великий древний караванный путь вечно спотыкается об эти громады?
Из-за камня поднимается странная фигура в мохнатой яркендской шапке, меховой кафтан, с фонарём. Это лама переоделся яркендцем. Ночью луна скоро взошла, и лама благополучно перебрался через гребень перевала. В тот же день - неожиданное открытие. Оказывается, лама отлично говорит по-русски. Он даже знает многих наших друзей. Всё это время нельзя было даже предположить такое его знание. Когда при нём говорили по-русски, ни один мускул не выдавал, что он понимает. В своих ответах ни разу он не показал знания сказанного нами по-русски. Ещё раз становится ясным, как трудно оценить размеры знания лам. Только невежественность не понимает двадцатипятивековую организацию. К вечеру - ветер и снег. Слуги и караванщики решают прервать путь в четыре часа, хотя ещё два часа можно идти смело. Делаем нужную уступку и попадаем в полосу первого снега. Ночуем у мощного глетчера среди бесчисленных валунов. Пали ещё две лошади.

25 сентября
Подход к перевалу Сассер, выше 17000 футов (ок. 5200 м). Полная арктическая тишина. Глетчеры и снеговые пики - красивейшее место. Волны облаков перекатываются и открывают новые, бесконечно новые комбинации космического строительства. Широкие линии, весь орнамент и арабеск сброшен. Люди делаются более сосредоточенными. Всюду трупы животных. Есть и человеческие могилы, и наши люди пытаются это скрыть от нас, точно это имеет значение. Омар-хан потерял ещё двух коней. Начинается пурга. За ночь мы плотно занесены снегом. Вода в кувшинах замёрзла. Рисовать невозможно, так быстро коченеют руки. Хорошо, что в Кашмире подбили палатки толстой тканью. Меховые сапоги очень пригодились.

Вам, молодым друзьям, напоминаю: запасайтесь одеждой и на жару, а главное - на холод. Холод наступает быстро и пронзительно. Неожиданно перестаете чувствовать конечности. Всегда имейте под рукою аптечку - главное внимание зубы, простуда, желудок. Имейте бинты для порезов и ушибов. В нашем караване уже всё это пригодилось. Всякое вино на высотах очень вредно. От головной боли - пирамидон. Не следует кушать много. Очень полезен тибетский чай. Это скорее горячий суп, и хорошо согревает, лёгок, питателен, а сода, в него входящая сохраняет губы от бо-лезненных трещин.
Не перекормите собак и лошадей. Иначе начнётся кровотечение и животное приходится приканчивать. Весь путь усеян следами крови. Следует проверить, были ли кони уже на высотах. Многие неиспытанные кони погибают немедленно. И сти-раются на трудных переходах все социальные различия, все остаются именно людьми, равно работающими, равно близкими к опасностям. Молодые друзья, вам нужно знать условия караванной жизни в пустынях, только на этих путях вы научитесь бороться со стихиями, где каждый неверный шаг - уже верная смерть. Там вы забудете числа дней и часы, там звёзды заблестят вам небесными рунами. Основа всех учений - бесстрашие. Не в кисло-сладких летних пригородных лагерях, а на суровых высотах научитесь быстроте мысли и находчивости действий. Не только на лекциях в тепло натопленной аудитории, но на студёных глетчерах осознаете мощь работы материи, и вы поймёте, что каждый конец есть только начало чего-то, ещё более значительного и прекрасного.
Опять пронзительный вихрь. Пламя темнеет. Крылья палаток шумно трепещут, хотят летать.
 
  
 

Н.К. Рерих. Перевал Сассер.

26 сентября
Сассер-Даван встретил нас совсем сурово. Ещё до рассвета началась колючая пурга. Подъём на Сассер.
 
  
 

Эта гигантская морена вся покрылась леденеющим снегом. Торопились идти, ибо будет ещё хуже. Весь путь отмечен многими трупами животных. Обледенелая тропинка по карнизу иногда совсем суживается, оставаясь только шириной для конского копыта. Кони сами идут. Шесть часов шли ледниками. У гегена - кровотечение, он упал с лошади. Особенно опасно подыматься по полусферической поверхности шапки глетчера. Сабза, конь Юрия, страшно скользит по зеленоватому льду. Среди глетчеров на момент вспыхивает солнце. Всё белое царство сияет невыносимым блеском. Прямо под нами открывается причудливое чёрное озерко в белых берегах; и опять всё застилается беспросветною пургою. После ледников идём арктическими кряжами. Наконец, к удивлению, увидали пасущихся верблюдов. Они доходят до северного подножья Сассера и обменивают груз, перевозимый конями и яками через Сессер. Некоторые наши ладакцы, идущие впервые через перевалы, никогда не видали верблюдов и опасливо обходят эту долговязую диковинку. Кони храпят. Мой конюх Гурбан оборачивается и грозит кулаком, зловеще твердя: "Сассери, Сассери!".

Прошли мимо Сассер-Сарая - развалившееся каменное каре. Остановились в прекрасной долине по течению реки Шайок. Направо по течению реки идёт зимняя дорога на Туркестан. Эта дорога минует перевалы, но зато приходится очень часто переходить реку, а местами даже идти по течению. В сентябре река доходит до плеч и для людей и коней опасна. К тому же этот путь почти на неделю длиннее. Мы пойдём дорогой короче. Неожиданно мы вступаем в узкую расселину между двумя фиолетовыми скалами. Непонятно, до какой степени часто исчезают все признаки пути. Надо не раз пройти этими местами, чтобы запомнить все повороты и изгибы дороги-невидимки.

Прекрасны краски! Позади - белые великаны, и странно понимать, что мы спустились именно с них. Налево - многие остроконечные снеговые пики и жёлтые взгорья. Прямо перед нами светло-серое русло Шайока с какими-то красными и бронзо-зеленоватыми островками. За ними фиолетовые и бархатно-коричневые скалы. Направо уходит река и крутятся облака снежной пыли. Небо неспокойно. Молочно-белые тучи густыми волокнами лезут из-за Сассера. На один день нужно было поспешить до Сассера, и мы избежали бы снежных преследований. Сентябрьский муссон Кашмира ползет, гонится по горам за нами, превращается из ливня в жестокую пургу. Неспокойствие природы отражается на животных. Кони лягаются, собаки грызутся.

27 сентября
На рассвете опять всё замерзло. Всё засыпано глубоким снегом; кони дрожат. Им сейчас предстоит ещё брод через Шайок. Как чёрные силуэты, мечутся всадники по светлому берегу. Удачно нашли брод, всего по брюхо коню.
После широкой долины мы сразу окунулись в узкое ущелье. Оно построено необычно фантастично. В голубом ручье трещал ночной ледок. Красные стены полны забелевших трещин - точно страницы рун. Опять неожиданные подъёмы и повороты в узких проходах, и мы оказались в широкой долине, окружённой разноцветными горами. Какие-то внутренние богатства отливаются разно-сияющими пластами в склонах гор. На откосах копошатся две длинные фигуры - каждый новый человек поражает в этом безмолвии. Не кладоискатели ли? Нет, это люди какого-то каравана, посланные за корнями и ветками чахлого кустарника для топлива. Здесь всякое топливо кончается и надо запасаться им на несколько дней.

Между горами маленькие болотистые озерки. По мшистым берегам бегают проворные кулики. Высота 16 000 футов для них не страшна. Каркают вороны. Очень мало орлов. Из-за отсутствия топлива и мы останавливаемся необычно рано - уже в два часа. Люди пошли собирать в мешки корни кустарника. Как на фресках Гоццоли, стоят группы гранёных лиловых гор, рассечённые тепло-коричневыми буграми. Светло-жёлтая болотная травка покрывает котловину. Необычно резко стоят чёрные кони на светло-жёлтом фоне. И кажутся какими-то непомерно большими. Здесь, в просторах Азии, родились сказания о великанах-богатырях. Высота ли, или чистота воздуха увеличивает все размеры, и всадник, поднявшийся из-за бугра, выглядит великаном, а средняя киргизская собака принимает размеры медведя. Велики здесь масштабы.

Велики должны были быть потоки между горами, чтобы оставить широкие русла, полные обработанной гальки. В Большом каньоне вы чувствуете какую-то трагическую катастрофу, преломившуюся в красоте. Около Каракорума чуете какую-то непонятную вам длительную работу гигантов. Не здесь ли готовили построения грядущего?

Какой ветер! Кожа трескается, лопается, как разрезанная.
Трудно с языками, в караване слышится шесть языков, совершенно между собой несхожих.
Пропал запас сена. Ясно, что погонщики скормили сено своим лошадям. Назарбей долго кричал что-то. Наконец поняли, что наш повар съел сено. Повар очень обиделся.

Лама сообщает разные многозначительные вещи. Многие из этих вестей нам уже знакомы, но поучительно слышать, как в разных странах преломляется одно и то же обстоятельство. Разные страны как бы под стёклами разных цветов. Ещё раз поражаемся мощности и неуловимости организации лам. Вся Азия, как корнями, пронизана этой странствующей организацией.

Удивительно, как быстро ползут слухи, без всякого почтового сообщения. И потом, эти караванные огни, как светляки ночи, собирают неожиданных слушателей. Быстрее вестников разлетаются крылатые вести по базарам и перешёптываются за длинной трубкой. Поймите!

28 сентября
Студёная ночь. Всё крепко замёрзло. Весь день прошёл в свете красивых жёлтых и красных тонов. Сперва шли по крутым осыпям красного ущелья. Миновали старый каменный вал. Остатки укреплений военных или пограничной линии. Внизу переливались жёлтые, зелёные и ультрамариновые ручейки. Потом перешли на широкое старое русло - нагорье Депсанг. Шесть часов шли мимо всяких торжественных песчаниковых формаций. Они, точно пирамиды великанов, точно города с зубчатыми стенами, точно одинокие дозорные башни, точно ворота в какие-то заповедные страны, точно памятники замолкших боев. В полном разнообразии, никогда не повторенные и расцвеченные бесконечным чутьём. Так бы и остановился здесь на неделю. Но караванщики поглядывают на небо, где ледяной кашмирский дракон уже кажет свои бурные крылья.
 
  
 

Е.И. все десять дней на коне. Она не любит малых решений. Никогда верхом не ездила, а тут сразу верхом через Каракорум. И всегда бодра и готова первая. Даже колено, повреждённое в Кашмире, как-то затихло. Прямо удивительно.

К вечеру дошли до Депсанг-Даван. Стало еще холоднее. Депсангу лучше именоваться Улан Корум, то есть "красный трон". При входе торчит мощный утёс, как красная шапка.

Будьте осторожны с горными ручейками. Они радуют своей хрустальной чистотой, но за поворотом, возможно, лежит в воде павшая лошадь или верблюд с окровавленной мордой.

29 сентября
Перевалили Депсанг. Вышли на крышу мира. Иначе и назвать нельзя. Все острия гор исчезли. Перед нами точно покрытие каких-то мощных внутренних сводов. Глядя на эти песчаные своды, невозможно представить себя на высоте 18 000 футов (ок. 5 500 м). Бесконечные дали. Налево, далеко, белый пик Годвина. Направо, на горизонте, громады Куэнь-Луня. Всё так многообразно и щедро, и обширно. Синее небо граничит с чистым кобальтом, а бестравные купола-своды отливают золотом, а далёкие пики кажутся ярко-белыми конусами. Вереница каравана не нарушает безмолвия самой высокой дороги мира.

Конюх спрашивает: "Отчего здесь, на такой высоте, такая ровная поверхность? Что там внутри находится?"

Прочли латинскую надпись на камне о стоянке здесь экспедиции Филиппи. Люди думают, что здесь зарыто сто ящиков запасов экспедиции.
Очень пронзительный ветер. Торопимся к Каракоруму. Подошли к нему, но переход должны были отложить на утро.
 
  
 

Н.К. Рерих. Каракорум.

Каракорум значит "чёрный трон". Его чёрная шапка была видна за несколько миль. А когда мы подошли, было уже темно, чтобы зарисовать или сфотографировать. Вечером решили: вместо Каргалыка идти на Сугет-Даван и на Санджу-Даван. Правда, Санджу опять выше 18 000 футов и считается трудным в зависимости от количества снега, но зато мы сберегаем шесть дней. К тому же по пути на Каргалык много воды, и люди жалуются, что им несколько раз в день придётся идти в воде по пояс, а в октябре это опасно.

30 сентября
Каракорум. Опять всё замёрзло. Утро началось колющей вьюгой, всё закрылось мглою. Ни рисовать, ни снимать. С трудом иногда смутно маячила чёрная шапка Каракорума.
Вся видимость сегодня не имеет ничего общего с виденным вчера. Так и шли под пронзительным ветром от 7 до 2-х часов при разреженном воздухе. Сам перевал широк, но не труден. Пешеходам трудно; странно ощущение, что при сравнительно малом движении уже чувствуете одышку. На кряже перевала маленькая пирамида камней. Люди, несмотря на одышку, не забывают прокричать приветствия о преодолении.

Спуск не крут, но ветер всё крепчает. Нужно чем-то повязать лицо, тут вспоминается целесообразность тибетских шёлковых масок для путешествий. Среди дня снег унялся, и показались чудесные снеговые панорамы. Целые группы снеговых куполов и конусов. Даже птиц нет.
Остановились в шесть часов на широком русле реки. Кругом - глубокое молчание, целый амфитеатр снеговых вершин. Тонкость жемчужных тонов, до сих пор не виданная. Полная луна, и молчание студёной, чистой, неопоганенной природы. Прошли самую высокую дорогу мира - 18 600 футов (5670 м). Перешли границу Китая. Наш китаец задумчиво сказал: "Китайская земля!", - и почему-то покачал головою.

1 октября
Дошли до раздела путей на Кокеяр или Санджу. Против Баксун-Булака чудесная белая гора, такая тонкая, такая нетронутая и нежная в своих профилях. Яркое солнце напомнило замёрзшие фьорды Норвегии или голубую сказку зимней Ладоги. Но здесь шире и мощнее. Перед нами вдали горы, испещрённые белыми контурами, как на старых китайских пейзажах. Близко от дороги паслись две тибетские антилопы, одна подняла голову и долго следила за караваном. Буддисты не стали стрелять в них: "Ведь пищи с собой достаточно". Кто-то другой обманет доверчивость стройных животных. На самой дороге лежит осёл с благовонным грузом корицы. Где же хозяин? Объясняют, что усталый ослик оставлен отдохнуть до следующего каравана. Диких зверей нет здесь, и никто из путников не нарушит эту своеобразную этику караванов. Видели также на Сассере кем-то оставленные грузы. Не тронуты.

2 октября
 
  
 

Н.К. Рерих. Ак-Таг (XIII день) Гора Ленина.

В морозном солнце утра перед стоянкой чётко вырисовалась снеговая гора Патос. Так назвал высший пик хребта (Патос фонетически, по-местному Ак-Таг) Махатма Ак-Дордже, проходя здесь из Тибета. Гора Патос стоит над разветвлением дороги на Каргалык - Яркенд и Каракаш - Хотан. Путь Каргалык - Яркенд ниже, всего два невысоких перевала, но зато много рек. Путь Каракаш - Хотан выше, гористее, перевалы выше, зато короче.

Гора высится конусом между двух крыльев белого хребта. Лама услышал и шепчет: "Он (Великий Учитель) не был против истинного буддизма и говорил: "Истинный буддизм - хорошее учение".

Д. писал об этом в Тибет. Замечательно, Лун-по неожиданно стал русофилом: учится у ламы по-русски. Кричит: "Пора обедать", "Нож", "Чашка", "Вода горячая".

День начался мирно. Шли с семи часов по пологому взгорью Сугет- Давана. Подъём почти не заметен, и не страшно видеть многочисленные скелеты и остовы. Мирность природы заставляет забыть высоту. Около дороги лежит пушистая собачка, совсем как живая. К трём часам незаметно дошли до самого перевала. Всегда полезно спросить о северной стороне перевала. Эта сторона всегда сурова. Так было и здесь. Ровный, лёгкий путь вдруг обрезался мощным зубчатым спуском. Вдали раскинулись бело-лиловые горы, полные какого-то траурного рисунка. Закрутилась метель, и в прогалины снежной пыли зазвенело беспощадно почти чёрно-синее небо. Путь замело.

Столпилось четыре каравана. До четырёхсот коней. Раньше пустили опытных грузовых мулов. За ними пошли мы. Весь откос заполнился чёрными зигзагами конских силуэтов. Воздух затрепетал от криков: "Хош, хош!", и всё поползло вниз, ос-тупаясь, скользя и толкая друг друга. Было опасно. Люди дивились раннему снегу. Только к 9 вечера при луне дошли до стоянки. Тюрки пререкались с буддистами. Назарбей хотел нас завести куда-то далеко. Китаец с кнутом кидался на него. Людские препирательства передавались животным. Кони фыркали. Кончилось дракой собак. Свирепый Тумбал очень повредил Амдонга.

Е.И. едет, не слезая с коня, более 13 часов. Значит, обычная так называемая усталость побеждается чем-то иным, более сильным.

3 октября
Опять груды камней. Показались жёлтые и красные кустарники. Очень красивы они на тёпло-белой пелене песков. Показалась тощая верба у потока. Показались куропатки и зайцы. Но животных поразительно мало. Прошли какие-то старые стены, превратившиеся в груды булыжника. Люди ждут прихода в китайский пограничный пост Курул, или Караул-Сугет. Постепенно спускаемся; уже видны какие-то плоские стены. Вот кто-то выбегает за ворота, суетливо скрылся. Нас выходят встречать.
 
  
 

Н.К. Рерих. Курул. Граница Китая.

Посреди широкой жаркой равнины, окружённой снеговыми горами, стоит глинобитный квадрат - Курул.
 
  
 

Вдали заманчиво серебрится Куэнь-Лунь.
В форте 25 солдат - сартов и киргизов и один китайский офицер с секретарём и переводчиком. Оружия мы не видели. Только в тесной комнатке офицера висела огромная одностволка с курком, точно утиная голова. Этим инструментом много не застрелить.

Если бы знал этот китайский пограничный офицер Шин Ло, как мы были тронуты его сердечным приёмом. Заброшенный в далёкие горы, лишённый всяких сношений, этот офицер своим содействием и любезностью напомнил черты лучшего Китая. Нам это так важно, ведь едем в Китай с искренней дружбой и с открытым сердцем. И встретились и простились с Шин Ло очень сердечно. По дружбе даже разбили палатки на пыльном дворе форта. Люди хотели простоять здесь хотя бы ещё один день. Ведь кончилась пустыня. Радуются, а нам жаль чего-то неповторяемого. Кристаллы высот, возместит ли вас кружево песков? Подошли ещё караваны. У костров говор. Говор, улыбки, трубки и отдых. Шепчут: "В Бутане ждут близкого прихода Шамбалы". "Сперва была Индия, потом был Китай, потом Россия, а теперь будет Шамбала".

"В храме под изображением Будды подземное кипучее озеро. Раз в год туда спускаются и бросают в озеро драгоценные камни..."
Говорится целая сага красоты. Эти костры, эти светляки пустынь! Они стоят как знамена народных решений.

4 октября
Не прошли и мили от Курула, как достигли течения реки Каракаш-Дарья, что значит "чёрный нефрит". По течению Каракаша добывались известные сорта нефрита, составившего былую славу Хотана. Даже одни из западных ворот Великой Китайской стены назывались нефритовыми, ибо через них ввозили этот излюбленный камень. Теперь в этих местах даже и не помнят о добыче нефрита. Только цвет Каракаш-Дарьи - такой сине-зелёный - напоминает о лучших сортах нефрита. Быстрая река, весёлая река, шумливая река. Здесь не только родина нефрита, но и золота. Каракаш-Дарья делается нашей водительницей на несколько дней. Проходим несколько мазаров, то есть почитаемых мусульманских могил. Можно думать, что их полусферическое покрытие и вышка в центре - не что иное, как форма древнего буддийского чортена. Когда подходили к могиле святого, проводник-киргиз соскакивает с коня и очень красивым жестом приносит почитание. Трудно было ждать от его неуклюжей фигуры такое красивое движение.

Форт Шахидула покинут, это тот же обычный одинокий глинобитный квадрат. Впрочем, в этих местах пушки вообще ещё не появлялись и не угрожали глиняным стенам.

Стало жарко. Высота не более 12 000 футов (ок. 3650 м) и после 18 000 футов чувствуется на дыхании. Получено сведение, что яки для перехода Санджу-Давана готовы. К вечеру поднялся шамаль - северо-восточный вихрь. Впервые мы очутились в настоящей песчаной пурге. Красные горы скрылись, небо стало серым. Высокими плотными столбами поднимался песок и медленно двигался, крутясь и пронизывая всё встречное. Палатки пытаются взвиться. Кони понурились и повернулись задом к ветру. Все краски исчезли, и одна только Каракаш мчалась все такая же изумрудная.

5 октября
Шли весь день по течению Каракаш. Нельзя запомнить, сколько раз переходили через реку. Где по брюхо, а где ниже колена коня. На одном скалистом повороте снесло всю тропинку. Пришлось спешиться и пробраться по отдельным валунам среди рокота течения. Опять жёстко -каменистый путь. Две лошади Назар-бея сломали себе ноги. Вчерашний шамаль всюду оставил последствия. Горы затянуты седою дымкою. Весь день в воздухе висит облако всепроникающей пыли. Страдают глаза. Весь колорит изменился. Небо стало лиловым. Только резвая река по-прежнему сверкает зелёными искрами. Появились первые стоянки горных киргизов. Юрты, крытые кошмами, или каменные квадраты, прислонённые к скалам. Зачатки маленьких полей. Низкорослые киргизки в высоких белых уборах, в красных кафтанах, на некоторых маленькие остроконечные красные шапочки киргизов. Лишь бы снимки удались. Живописная группа на лиловом фоне песчаниковых полутонных гор. На крошечном сером ослике женщина в ярко-красном кафтане и высоком головном уборе. На руках у неё ребёнок в светло-сером покрывале. Рядом с ней мужчина в зелёном кафтане и красной конической шапке. Над ними тускло-лиловое небо. Кто хотел бы писать бегство в Египет? Очень круты тропы над самой кипенью реки. Стоянка на песчаной поляне, посреди неё запыленный караван-сарай. Нет сил остановиться на этом пропылённом дворе. На соседних взгорьях тоже трудно примоститься лагерем. Или сплошной камень, или мягкий переливчатый песок; и то и другое не держит колья и гвозди палаток. Кое-как нашли место. Постепенно обнаруживаются повреждения багажа: то замок сбит, то промочен яхтан при падении лошади в реку.
 
  
 

Н.К. Рерих. Шёпоты пустыни (Тибетский стан).

Опять костры. Опять собираются какие-то незнакомые мохнатые люди. Вот уже нужно сказать, что никто из этих корявых незнакомцев нам не сделал ничего дурного. Пресловутое воровство киргизское нас не коснулось. Ещё из шёпотов у костров: "Бурхан-Булат (то есть меч Будды) появляется в определённые сроки, и тогда ничто не противостанет ему". "Улан цирик (то есть красные воины) стали ужасно сильными ". "Всё что ни сделают пелинги - всё обернется против них". "Лет более ста назад два учёных брамина ездили в Шамбалу и направлялись на север". "Благословенный Будда был в Хотане и оттуда решил путь на Север". "В одном из лучших монастырей Китая доктор метафизики - бурят". "В большом монастыре Д. настоятель-калмык". "На картине "Будда Победитель" из меча Благословенного брызжет огонь справедливости". "Пророк говорил, что Дамаск будет разрушен перед новым веком". Так шепчут паломники по пути в Гайю, Сарнат и Мекку.
Длинные вереницы седобородых ахунов и закрытых женских фигур встречаются на пути. Спешат перед близкою зимою. Это - скорая почта. День кончался шамалем. Гигантские клубы пыли, точно незримое переселение народов. Надо знать и этот грозный лик Азии. Где же иначе так разительна смена жара и стужи? Где так невыносимы ветры после полуденного часа? Где же так гибельны реки в половодье и так беспощадны пески? Где же золото не убрано по берегам рек? Где же столько черепов белеет под солнцем? Широкая рука Азии.

6 октября
Опять шли течением Каракаша. Пришли в большое старое киргизское кладбище. Мазары с полусферическим сводом.
 
  
 

Н.К. Рерих. Могилы в пустыне.

Низкие могилы, уставленные бунчуками с конскими хвостами на концах. Положительно, мазары очень часто - старые буддийские чортены. После мазара расстались с течением Каракаша. Пошли заметно в гору против течения горного ручья. Ущелье постепенно сужалось.
 
  
 

Н.К. Рерих. Мощь пещер.

Влево в жёлтой песчаниковой горе увидали пещеры в несколько этажей. Наподобие пещер Дуньхуана. Местные жители и караванщики называют их старокиргизскими домами. Но, конечно, мы имеем здесь остатки исчезающего буддизма. Подходы ко многим пещерам совсем выветрились. Высоко остались отрезанными входы, как орлиные гнезда. Характерно, что пещеры притаились так недалеко от перевала Санджу, точно защищаясь горами от волн мусульманства. Конюх Гурбан (мусульманин) знает ещё такие же пещеры в этих краях, но относится к ним явно пренебрежительно. Но пещеры внушительны.

Несказуемой древностью дышит от этих гор. Песочная дымка точно возносит их в небо. И горы, вместо смысла ограничения и преграды, опять влекут ввысь. Подошли к самой подошве Санджу. Слышно, на перевале снега нет. Но не успеваем получить это сведение, как кашмирский дракон долетает и всё начинает покрываться снегом. Пронзительный шторм. Жмёмся в ожидании запоздалых палаток. В темноте доходит караван. Из-за перевала приваливает чёрная лавина яков и с разбега чуть не сокрушает весь стан. Гомон и шум. Снег и холод. Но стан, прижавшийся в ущелье, имеет необычайно живописный вид. Что-то от старого Босха или Питера Брейгеля. Пламя освещает бронзовые лица. Из тьмы выдвигаются рога чёрно-невидимых яков. Крылья палаток вспархивают, как птицы.
 
  
 

Н.К. Рерих. Шёпоты пустыни (Сказ о Новой эре).

На скале - гигантская тень Омар-хана. Опять шепоты пустыни: "Около священной горы Сабур виден неизвестный древний город. Много домов и чортенов". Завтра надо вставать со звёздами. Путь длинный. Днём и снег и ветер опять начнут надоедать.

7 октября
'Дракон' всё-таки догнал нас, и за ночь всё засыпано снегом и примёрзло. Пробуем яков. Спешим. Седьмой перевал - Санджу. Самый крутой - 18 300 футов ( ок. 5580 м), - но не длинный. Как цепко идут яки; ещё раз поражаемся им. У моего яка с шумом лопается нагрудный ремень седла. Пришлось привязать верёвками, одна подпруга не удержит на крутизнах. Опасна лишь самая вершина Санджу. Там як должен изловчиться и перепрыгнуть через расселину между верхними зубцами оголённой скалы. Тут вы должны довериться цепкости яка. Геген упал с яка, но по счастью, лишь зашиб ногу. Могло быть много хуже. Конечно, на северной стороне оказалось много снега. Пришлось спешиться и, скользя по резким зигзагам, круто спускаться. Не берите горных палок с остриями, гораздо лучше плоский металлический наконечник. В серебряном тумане потонули снеговые горы. Жаль прощаться с высотами, где хотя и студено, но кристально чисто и звонко. Где само название "пустыня" звучит вызовом всем городам, уже превратившимся в развалины или ещё не превратившимся.

Отчего же грустно отдаляться от Куэнь-Луня, от хребта древнейшего? Начались опять становища горных киргизов. Дети и женщины чисты. Не видно ужасных безобразных накожных болезней. Внизу в песчаных откосах какие-то тёмные выбоины - пещеры. Из них вылезают мохнатые яки и переносят вас в доисторические времена. То же самое было и тогда. Посредине нагорья громоздятся жёлтые обветренные бугры; из них торчат каменные глыбы самых изощрённых форм. Носороги, тигры, собаки или какие-то остовы на тронах - всё работа давно убежавшей воды. Нагорье ограждено тёпло-лиловыми горами. Снегов в направлении пустыни более не видно. Остановились около аула из девяти юрт. Внутри чисто. Приносят дыни, арбузы, персики, получаемые из Санджу-Базара или из Гума-Базара. Горы полны переливчатого эха, лай и ржанье бесконечно гремят по ущельям, как горные трубы. Киргизки показывают вышивки, но не хотят продать; каждая делает их для себя.

8 октября
Короткий спокойный переход. Остановились в 10 милях от оазиса Санджу. Разбросаны одиночные юрты киргизов. Часто здесь один мальчик гонит целый караван верблюдов.

Каждый день приходят к нам пациенты желудочные или простудные. Ещё раз почувствовали, что значит великий песок пустыни - всепроникающий, иссушающий, затрудняющий дыханье. Вот горе! Горы стали заметно понижаться. Высота пути не более 7000 футов (ок. 2150 м). Ведь южная часть пустыни не ниже 4000 футов (ок. 1200 м). Становится всё теплее. Задумана серия картин "Майтрейя". Опять костры. Опять караванные шепоты. "Известный губернатор в Китае приказал сечь китайцев. Ах, как худо! Теперь китайцы высекут англичан".

"Ринпоче говорил, что теперь путь только через Шамбалу - это все знают". "Много пророчеств везде закопано". "Три похода монголов". "В пустыне за Керией вышла наружу подземная река". "А как взорвали скалу, а она вся из драгоценных камней". "А там, где не пройти, там можно подземными ходами"...

Много говорят, и будничное сплетается с чем-то великим, предрешённым. Много говорят про подземные ходы, но оно и понятно. Из многих замков, прицепившихся на скалах, были устроены к воде длинные подземные ходы, по которым на осликах привозили воду. Постепенно перед нами встаёт новая картина значительных жизней.

9 октября
Санджу - оазис. Мы простились с горами. Конечно, опять придём к горам. Конечно, другие горы, вероятно, не хуже этих. Но грустно спуститься с гор. Ведь не может дать пустыня того, что нашептали горы. На прощанье горы подарили нечто необыкновенное. На границе оазиса, именно на самой последней скале, к которой мы ещё могли прикоснуться, показались те же рисунки, какие мы видели в Дардистане, по пути в Ладак. В книгах о Ладаке такие рисунки называются дардскими, хотя, очевидно, они восходят к неолиту.
РИСУНКИ НА КАМНЕ
И здесь, в Китайском Туркестане, на гляцевито-коричневом массиве скалы опять светлыми силуэтами те же стрелки из лука, те же горные козлы с огромными крутыми рогами, те же ритуальные танцы, хороводы и шествия верениц людей. Это именно предвестники переселения народов. И был какой-то особый смысл в том, что эти начертания были оставлены на границе в горное царство. Прощайте, горы!

Показались кипы тополей и абрикосовых деревьев, а за ними раскинулось царство песков. Это напоминало Египет по Нилу или Аравию. Время завтрака; хотим остановиться; но скачут какие-то всадники и зовут ехать дальше. Там приготовлен дастархан от киргизских старшин. На узорчатых ярких кошмах очень картинно разложены горки дынь, арбузов, груш, яиц, жареных кур и посреди - запечённая половина барана. Круглые с дырками и ямочками жёлтые лепёшки точно сорвались с картины Питера Эртцена. Это напомнило милое Ключино, Новгород, раскопки каменного века и радушного Ефима. И здесь те же кафтаны и бороды, и пояса цветные, и шапочки, отороченные мехом волка или речным бобром. И трудно себя уверить, что эти люди не говорят по-русски. И действительно, многие из этих бородачей знают отдельные слова и очень гордятся, если у них есть какая-нибудь русская вещь. Почти совсем не знают Америки. Местное влияние вытеснило всякое представление об Америке. Хорошо бы дать этому народу несколько книжек об Америке, напечатанных по-тюркски. Кто-то должен об этом подумать; ведь когда-то Америка и Азия были неразорванным континентом.
Впервые увидели китайских солдат в мундирах имперского времени с красными надписями вдоль всей спины и груди. Очень оборванные солдаты; киргизы-ополчены были вовсе без мундиров. Может ли такая армия действовать?

Спросят: где же опасности? Где же увлекательные нападения? Ведь на кладбище в Лехе несколько памятников над могилами убитых путешественников. Правда, что все эти люди убиты кашмирцами и афганцами. Никто не был убит ладакцем-буддистом. И потом есть особая прелесть сознания, что в самом удалённом безлюдии вы целее и безопаснее, нежели на улице западных городов. Полицейский Лондона при входе в Ист-Сайд осведомляется, есть ли у вас оружие и приготовлены ли вы к опасности. Ночная прогулка по окраинам Монпарнаса или Монмартра в Париже или по Хобокену в Нью-Йорке - чреваты гораздо большими опасностями, нежели пути Гималаев и Каракорума. А торнадо в Техасе или Аризоне разве не равен вихрю на высотах? К тому же эти опасности природы так веселы по существу, так будят бодрость и так очищают сознание. Есть собиратели жгучих восклицаний опасности, но самый неверный бамбуковый или верёвочный мост будит в вас упрямую находчивость. Как жаль из безлюдия спускаться в кишлаки людских толп.

В одном переходе от Санджу уже могут быть буддийские древности.

10 октября
Окунулись в совершенно иную страну. Нет более ладакского героизма. Нет более гирлянд звучного пения ладакцев. Странно, что сильные, приятные голоса слышали лишь у ладакцев. Нет более замков на безводных, отважных вершинах. Нет более субурганов и курганов бесстрашия. Горы ушли в седую серою мглу. Чем же жить и куда взгляд направить? Здесь мирные земледельческие, ничего ни о чём не знающие сарты; забытый оазис. Мирные, медлительные тюрки, совершенно забывшие о своём участии в шествиях Чингиса и Тамерлана. Жарко. На Санджу-Базаре - песчано. Из-за глинобитных стен, из-за фруктовых деревьев выглядывает множество лиц, пугливых и прикрывшихся. Целая толпа по краскам похожа на Нижегородскую ярмарку. Приношения - фруктов и жареных баранов. Наконец, привели в подарок киргизскую собаку.

Гремят бубенцы, и на майдан въезжает китайский чиновник. Опять предупредителен и любезен. Удивлен, что не получил о нас амбаня Яркенда, но объясняет, что республиканский Китай отменил извещения, если есть китайский паспорт. А у нас пространный паспорт на имя Лолучи, что значит 'Рерих'. Такие ли предупредительные и китайские чиновники более высоких рангов? Хочется, чтобы Китай оправдал наши ожидания. Ведь при выдаче паспорта говорилось о содействии всех губернаторов, о встречи делегации от Пекинского университета... Китайский чиновник говорит о проходе Рузвельтов, повернувших на Яркенд; говорит о развалинах императорского дворца в 12 днях от Хотана, откуда и до сих пор добывают древности. Мы понимаем, что это должно быть Аксу. Скоро вступаем на старую "шёлковую" дорогу. Первое место, где могут быть древности. Ведь эти места, так же как и Хотан, упоминаются в литературе за 3-4 века до нашей эры. В островах пустыни, в оазисах, укрепились последние толпы перед переселением в неизвестные края. На горизонте стоят тучи, но это не обычные облака, это скалы песчаных вихрей. Верно, где-то был сильный буран.

11 октября
Под щебетанье птиц и блеяние стад, под весёлое журчанье арыков мы вышли из Санджу. Скоро повернулись от оазиса, поднялись по песчаному откосу русла и оказались в настоящей пустыне. Холмы легли слабым неопределённым силуэтом. На горизонте дрожит воздух, точно сплетая какие-то новообразования. Развернулся полный узор песков. Это уже именно та необозримость, по которой двигались великие орды. Ведь и Чингис и Тамерлан проходили именно здесь. И так же как на волнах не остаётся следов от ладьи, так же на песках не осталось никакого намёка на эти движения.

Здесь встала вся нежность и вся беспощадность пустыни. И киргиз указывает на дымчатый, розоватый северо-восток - там великая Такла-Макан! Там захороненные города. Там Куча - столица бывших тохаров. Известны их манускрипты, но знаете ли, как произносить эти знаки? По аналогиям можно прочесть буквы, но начертание звука пропало. Дальше, там, на склонах гор, Карашар - древнее место. Там долго до сокрытия находилась, по свидетельству китайских источников, чаша Будды, перенесённая в Карашар из Пешавара. А ещё дальше - отроги Небесных гор и полунезависимые калмыки, помнящие свою историю, свои горы, пастбища и священные горы. А еще дальше - великий Алтай, куда доходил Благословенный Будда.

Трепещет щит песков. Исчезают текучие смываемые знаки. Расспрашиваем о древностях. Из пустыни уже многое вывезено, но ещё большее скрыто песками и найти это можно лишь ощупью. И сейчас, после сильного бурана, из недр обнаруживаются новые ступы, храмы и стены неведомых селений. По малым признакам скажете ли, где захоронено самое главное? Сами жители к находкам на словах безучастны.

Вдали маячат стада диких куланов. Далеко зачернел силуэт встречного верхового. Издалека оглядел нас, остановился, слез и расстилает что-то белое. Подъезжаем и видим белую кошму, на ней лежат две дыни, два граната. Это дастархан от неизвестного встречного путника. Неведомая дружеская рука - гостю. Истинная скатерть- самобранка, белеющая среди неизмеримых песков. Привет от неизвестного - неизвестным.

Дошли до Санджу. Населённое. Хозяйственное, запылённое место. Лабиринт глинобитных стенок. На детях уже видны лишаи, чего в горах не было. Древностей не нашли. Рассказывают, будто приехали два китайских чиновника и увезли всё, что накопилось у жителей из буддийских древностей. Если это верно, то, значит, императорский Китай без знания раздавал свои сокровища, а республиканский Китай начинает понимать значение изучения древних памятников. Надо отметить, если вообще этот рассказ верен и если чиновники не увезли вещи просто в свою пользу.

12 октября
От Санджу до Пиалмы все следовали по той же 'шёлковой' дороге. И не потому только 'шёлковой', что по ней шли караваны с шёлком, но и сама она 'шёлковая' и отливает всеми комбинациями радуги песка. Молочная пустыня с тончайшим рисунком песчаных волн. Ветер несёт жемчужную пыль. И она на ваших глазах ткёт новое кружево по лицу земли. Стоят старинные верстовые башни, большая часть их полуразрушена. Сзади звенят бубенцы. На большом сером коне догоняет нас сын соседнего амбаня. Он едет на побывку в Дуньхуан, в отпуск - путь предстоит около 2 месяцев. Он любопытен, но очень необразован. Даёт несколько сведений о Хотане, говорит о древностях Дуньхуана. В Пиалме тоже бывают древности из Такла-Макана.

Переход большой. Шли быстро с семи до четырёх с половиной часов, но говорят, что завтра путь будет ещё длиннее. Стоим во фруктовом саду. Это лучше, чем в Санджу, где верблюды, ослы, лошади, петухи и собаки неумолчно вместе гремели хором всю ночь.

13 октября
От Пиалмы до Зуава около 38 миль. Мы вышли ещё до рассвета под знаком Ориона. Первый раз за весь путь увидели любимое созвездие. Опять пустыня. К 10 часам уже жаркая, рдеющая, опаляющая. Стремя обжигает ногу через сапог. А что же здесь делается летом? Недаром летом идут ночными переходами.

По правую руку голубеют взгорья Кунь-Луня - они напоминают Санта-Фе. По левую руку розовеют пески Такла-Макана - вспоминаю пустыню Аризоны.

Сын амбаня поёт китайские намтары - сказания о китайских богатырях, с выкриками, с высчитыванием какого-то непонятного темпа, с финальными каденциями. Трудно ассоциировать это с богатырским эпосом.
Под шеями коней звенят нити бубенцов. Качаются красные кисти под уздою. Так же гремели здесь великие орды.

Три голубя давно летели с нами. Откуда быть им в пустыне? Они - вестники, они довели нас до замечательного места, старого чтимого мазара и мечети. Здесь среди пустыни живут тысячи голубей, охраняемых преданием. Каждый путник бросит им пригоршню маиса. Это благое место очень почитаемо. Странной неожи-данностью веет от этих несметных стай голубей. Эта неожиданность - Сан Марко. Эти голуби - путевестники. Они указывают путь пустынным путникам. Рассказывают: 'Один китаец убил и съел такого голубя и немедленно умер'.

Кончился день золотою ковыльною степью с барханами в виде курганов. Это начало Хотанского оазиса. Похоже на Южную Украину. Вечером огорчение - погиб Амдонг. Горная лхасская собака не выдержала жара пустыни. Жаль, Амдонг так напоминал финских лаек; он был такой пушистый и проворный. Остался чёрный Тумбал. Свирепый и пугающий население. Чтобы не потерять и этого сторожа, завтра его понесут в паланкине.

14 октября
От Зуава до Хотана весь путь идёт оазисом. Непрерывные селения, маленькие базары и сады. Убирают маис и жито. Быки, ослы и лошади де┐лают всякую домашнюю работу. Опять закрытые лица у женщин. У них маленькие боярские шапочки и белая фата, как на византийских миниатюрах. Постепенно, незаметно въезжаем на базары самого Хотана. Мало что осталось от древнего города. Хотан славился нефритом, коврами, пением. От всего этого ничего не осталось. Ковры - модернизированы; поделки из нефрита - грубы; пение осталось лишь в виде несложных мусульманских песен под игру длиннейшей двухструнной 'гитары'. Осталось производство шёлка, хлопка, маиса и сушёных фруктов. Остались малопривлекательные тесные базары и пыльные закоулки глинобиток.

Древний Хотан лежал отсюда в 10 милях, там, где теперь деревня Яткан. Как часто бывает, наиболее интересные места застроены мечетями и мазарами. Приток древностей из Яткана почти прекратился.
Стоим пока в пыльном квадрате сада в центре города. Пытаемся отвоевать загородный дом. Это вовсе не легко, ибо, очевидно, встречаются чьи-то малопонятные нам противоположные интересы.

Китайские власти вначале приличны. Предоставляют почётные караулы, стражу из солдат и беков. Но осведомляются, долго ли будем жить здесь? Визиты к даотаю, амбаню и военному гу┐бернатору. Всюду чай и тарелочки с нехитрыми сластями. У военного губернатора - карета зелёная с лиловой обшивкой. У даотая - парная карета, причём на каждой лошади по отдельной дуге. Упряжь вся русская.

Затем завтрак у даотая - продолжается от двух часов до шести, более 40 блюд. Виктрола гремит китайские легенды и песни. Конечно, сложный ритм и разнообразие инструментов мало передаётся в трескучих пластинках. Под конец завтрака старый чиновник ямыня напился и плаксиво бормотал что-то, должно быть, смешное.

Местный купец предлагает: 'Вместо найма при┐слуги купите дюжину барышень на всю жизнь. Цена хорошей барышни - тридцать рупий'. Но мы покупать барышень не намерены, хотя выслушиваем всё серьёзно, ибо привыкли ничему не удивляться. Хотя продаже людей позволительно и удивиться.

Началось! Приставленный к нам Керим-бек оказался негодяем. Амбань, тупо улыбаясь, говорит: 'В доме писать картины можно, а вне дома нельзя'. Спрашиваем причины; он опять улыбается ещё тупее и повторяет то же самое. Просим его письменно подтвердить его заявление, но он наотрез отказывается. Указываем, что экспедиция послана именно с целью художественной работы и что в паспорте нашем это сказано. Амбань трижды глупо улыбается и повторяет своё необоснованное запрещение.

Самым ярким пятном нашего вступления в Хост был въезд Тумбала на паланкине. Ладакхцы внесли 'его мохнатое величество' на базар с громкими песнями. Чёрное существо насупилось и сидело очень важно. Толпа хлынула к паланкину, но тотчас понеслась по базару с воплями: 'Русский медведь!' Все власти, приезжая к нам, считали долгом осведомиться о страшном звере. А военный губернатор, желая осмотреть наше тибетское животное, для верности даже взял Юрия за руку. Отличные сторожа эти тибетские волкодавы.

24 октября
Едем домой от даотая вечером. Вороные кони 'почётного эскорта' пугаются и тревожат наших коней. При луне молчаливо стоят вышки с гонгами при конфуцианском храме. За всё время эти гонги молчали.

Дорога лежит на север. Прямо впереди, низко над горизонтом, ярко стоит Большая Медведица.
******************************************************

Глава VII
ХОТАН
(1925-1926)

Наши верные ладакцы собирались идти с нами в самые далёкие края. В Хотане они скоро как-то приуныли. Ходили по базарам, жаловались, что их хватают за косы, плакались на китайские власти. Уверяли, что китайский даотай будет их бить. Говорили, что даотай сам человека убил. Наконец, вся сермяжная ватага ладакцев пришла, улыбалась, топталась, теснилась, повторяла, какие мы добрые юм-кушо (госпожа), яб-кушо (большой господин), и, наконец, слёзно просили отпустить их. Намекали, что, если бы немедленно идти дальше, они останутся, но в Хотане жить невозможно. Очень трогательно ушли, спеша через снежные перевалы. К началу ноября они уже были задержаны на Санджу, где путь стал непроходим. Мы оценили тогда совет идти как можно раньше, ибо именно после нашего прохода началась сплошная вьюга и сильнейший мороз.

Намёки ладакцев на невозможность жить в Хотане мы не приняли к сведению, но скоро начали приходить к убеждению, что наши простые друзья, храбро шедшие через все скелеты Каракорума, загрустили в Хотане не зря.

Начались самые странные симптомы. Нам не только не хотели дать подходящий дом, но уверяли, что мы должны поместиться на базаре, где даотаю удобнее следить за нами. Когда мы сами устремились к подходящему дому за городом, то нашлась масса препятствий, которые мы должны были неустрашимо лично преодолеть. Наш доброжелатель Худай Берди-бай и афганский аксакал много помогли в получении дома, но амбань разрешил сделать условие лишь на месяц. Дал этим понять, что жильцы мы нежелательные, но и уехать не разрешил. Разрешение писать этюды не дано. Приставлен отвратительный бек. Наконец приехал новый амбань, и дело пошло ещё сложнее.

У даотая заболел ребенок. Просили Е.И. приехать и помочь. Лечение оказалось удачным, и все три правителя приехали якобы благодарить, но вели себя возмутительно. Хохотали, махали руками, плевались, заявили, что наш паспорт вообще не действителен. Предложили за выдачу такого паспорта ругать г. Чен Ло (китайского посланника в Париже). Всё приняло поистине безобразный характер. Но это были цветки - ягоды показались на следующий день. Приехал амбань и заявил, что получена телеграмма из Урумчи от губернатора области с требованием выслать нашу экспедицию и непременно через Санджу, то есть через закрытый зимой снежный перевал.
Конечно, мы уже привыкли к двоедушию властей Хотана и не сомневались, что никакой телеграммы нет и вся история подложна. Впрочем, прибавил грозный амбань, если лично попросить г. даотая, то, может быть, он смилостивится. Надо сказать, что власти не пропустили ни одну нашу телеграмму, и мы должны были изыскать возможность окольными путями послать телеграммы в Нью-Йорк, Пекин и Париж через консульство в Кашгаре. Кроме того амбань указал, что власти имеют право вообще отобрать все мои художественные принадлежности.

На следующий день даотай сменил гнев на милость и по причине излечения его сына Е.И. сообщил, что высылать в Санджу нас не будет. Но милость за излечение сына скоро испарилась, и власти начали угрожать нам обыском. Наконец 29 декабря и был произведён обыск. Наше оружие - три ружья и три револьвера - было опечатано и увезено. Сказали, что в Кашгаре мы можем его получить. Свидетельства на право ношения оружия от британских властей не были приняты во внимание. Когда внесли огромный ящик для укладки оружия, то даже китайцы попятились, шепча: "Гроб". Е.И. прибавила: "Это гроб для подобных властей". Казалось бы, вся изобретательность притеснения была уже изощрена, но невежество подсказало ещё одну "игру". Сообщили нам, что наши американские бумаги властей не интересуют, и потребовали русский довоенный паспорт. При этом мудрые власти республиканского Китая потребовали не что иное, как старый императорский паспорт. Совершенно случайно при нас оказался старый паспорт и патент на шведского командора. "Зубры" скопировали и то и другое и будто бы куда-то послали.

Требование царского паспорта через девять лет после русской революции показало нам, что власти Хотана не только недобропорядочны, но и безмерно невежественны, и оставаться здесь было бы уже опасно. Мечтаем немедленно ехать на Кашгар и Урумчи, чтобы найти более разумную власть. Друзья мои, если хотите испытать своё хладнокровие и терпение, поезжайте в город Хотан. Здесь даотай Ма и амбань Чжан Фу научат вас со всею изобретательностью средневековья. Перед отъездом слышали базарную молву, что даотаю готовится сильная неприятность. Толкуют, что он получил от правителя области должность даотая и звезду за собственноручное убийство военного губернатора Кашгара в прошлом году; между тем выясняется, что убийство произведено не только им самим, но и солдатами. Теперь можно думать, что все убийцы должны сделаться даотаями.

Подробности убийства средневековы. Побежденного распяли, и после двух дней распятия нынешний повелитель Хотана в упор выстрелил в него, так что кровь брызнула на победителя; с ним вместе стреляли и солдаты его. (Голову побеждённого выставили на базаре.)
Пишу с болью за китайцев. Воображаю как лучшие китайцы покраснеют за таких современников. Вспомним рассказы Свена Гедина, как китайские власти искали в его сундуках русских солдат. Как Фильхнер давал подписку амбаню, что не имеет претензий за грабёж. Как бедствовал в Хотане Пржевальский. Как Козлов принуждён был въехать во двор амбаня с 20 казаками, и тогда беззаконие умолкло. Грустно сознавать и видеть, что новый строй государства не изменил мрачное средневековье. Пусть амбань справляется со своим носом без помощи платка - не в том дело, но пусть амбань хоть что-нибудь знает.

При досмотре вещей амбань много раз припомнил, что русские на маньчжурской границе у него разбили чайник; вся мелочная злопамятность сказалась в этом сообщении. И ещё русские совершили тяжкое преступление: подумайте только, они привили оспу жене даотая из Аксу! Это "кощунство" рассказывается с негодованием. При досмотре возмущенная Е.И. сказала амбаню, указавшему открыть яхтан с её принадлежностями: "Смотри, амбань, вот мой корсет". Таким образом жена даотая из Аксу была отмщена. Наш китаец возмущён и потрясён. У него на глазах - у него, у китайского офицера и дипломата, отмеченного в книгах,- у него на глазах отобрали и увезли оружие. Лишили экспедицию средств защиты. Он говорит: "Это работа разбойников". Приходят местные мусульмане и советуют, и предупреждают, и стараются высказать сочувствие. Можно представить, сколько приходится терпеть этим тихим людям, забитым и обезличенным. Можно представить, сколько приходится терпеть китайским студентам и молодёжи, которая так чутка на гримасы произвола.

Надо суметь уехать. Несмотря на морозы, надо ехать. Верблюды готовы. Старик китаец шепчет: "Велите конвойным солдатам, если у них винтовки, ехать впереди, а не сзади - китайцы в спину стреляют". Готово знамя экспедиции. Его повезут впереди. Сун сшил его, красное с жёлтым и надпись чёрная: "Ло, американский художественный офицер".

Амбань про искусство вообще ничего не знает. Бек - монгольского происхождения - вежливо поучает его следующей старинной легендой: "В старое время в Куче жил знаменитый художник. Однажды он принёс в залог свою картину, изображавшую кочан капусты и бабочку, и просил за неё 3000 сар (то есть американских долларов - 2700). Мальчик, заменивший хозяина, выдал ему просимую ссуду. Пришёл хозяин. Возмутился, что за капусту и бабочку можно дать такие деньги. Выгнал мальчика и считал деньги потерянными. Наступила зима, и в указанный срок художник принёс деньги и спросил картину обратно. Достали картину, хозяин, к ужасу, видит, что бабочка исчезла с картины. Художник требует картину по описанию в её полном виде. Бедствует хозяин. Говорит художник: "Вот ты несправедливо выгнал мальчика, но сейчас только он может помочь тебе". Позвал хозяин мальчика. Тот держал три дня картину около огня, и бабочка опять выступила. И сказал мальчик: "Ты не ценил художника, но он настолько совершенен, что краски его имеют все качества природы. Бабочки являются в тёплое летнее время. На зиму они исчезают. То же происходит и на картине. Лишь тепло огня вызвало бабочку к жизни и зимою. Так совершенен этот художник". И хозяин устыдился и возвысил мальчика и сделал его богатым за его мудрость". Так поучает бек амбаня. Но ещё Будда в Сутрах сказал: "Самое большое преступление - это невежественность".

Среди мусульман дошли вести о разрушении французами Дамаска и о грабежах французских офицеров. Мусульмане возмущены: "Видимо, Франция решила порвать с мусульманским миром. Именно повреждением святынь и грабежом легче всего закрепить этот разрыв навсегда". В Париже и не представляют себе, как быстро по глубинам Азии летят птицы - вестники. Между тем течение мусульманской мысли заслуживает большого внимания. На днях один мусульманин спрашивал нас, от чего Мунтазар, Мессия, Майтрейя - всё на ту же букву "М"? Не есть ли это одно и тоже явление? Также спрашивали о буддизме. Слушали внимательно о том, что Будда такой же человек, но велик своим высоким знанием; о том, что Будда почитал женщину; о том, что Будда сам указал явления Майтрейи - общины. На днях приезжали калмыки из Карашара. Пришли поклониться буддийским предметам, которые у нас. Калмыки знают, что здесь проходил Будда, направляясь на север. Интересно отметить, что сэр Чарльз Белл в своей последней книге о Тибете указывает, что Будда мог быть монголоидного происхождения. Непал населён монголоидами, и род Шакья мог быть из них. Тогда особенно интересно обращение Будды к северу. Все знаки, все остатки надо пересматривать заново. Гигантское изображение Майтрейи на скале около Маульбека много раз упомянуто и описано. Не приходит в голову, что всю огромную скалу надо исследовать со всех сторон. Но уже в Хотане совершенно случайно пришлось услышать о китайской надписи на оборотной стороне скалы. Было бесконечно жаль упустить эту возможность, ведь с нами был и китаец. И притом, что может значить этот неожиданный язык? Можно ожидать санскрит, пали, тибетский, наконец монгольский! Но почему китайская рука писала на скале Майтрейи? Подходите к памятникам всегда заново.

Древности в Хотане действительно иссякли. За два месяца, кроме двух-трёх осколков, да кроме десятка фальшивых вещей, ничего не принесли. Само занятие кладоискательства выродилось. И рассказы отдают старыми сообщениями, уже описанными Аурелом Стейном. Яткан, то есть место старого Хотана, действительно заселено мирными сартами и покрыто мусульманскими кладбищами. Так же как итальянские антиквары цитируют анекдоты про Бодэ, так же и здесь уже механически твердят про сэра Маршалла или про Аурела Стейна. В обиходе домашнем не сохранилось старинных предметов. Жизнь застыла, как бывает перед волной новых построений.

Почему-то Хотан всё-таки считается торговым центром Китайского Туркестана? Не видим нерва этой торговли. Живём на большом пути, разветвляющемся на Аксу, Куча и Дуньхуан - в провинцию Ганьсу, в глубь Китая. Но редко звенят колокольчики верблюдов. Редко окликают ослов. Таким шагом торговые дела, торговые успехи не создаются. Ковровое дело очень упало - условно и безжизненно. Собственно хотанские узоры совершенно выродились. Торговля нефритом пропала. И ещё одна особенность, указанная древними авторами, исчезла. Исчезло пение, заменившись неистовыми выкриками. В сравнении с таким пением - пение ладакцев полно и ритма и свежести. Если люди перестают петь - значит, они очень подавлены.

Дико подумать, что это тот самый Хотан, которому Фа Сянь в IV веке нашей эры посвящал восторженный отзыв: "Эта страна счастливо благоденствует. Народ богат. Они все буддисты и находят радость в музыке. Здесь более десяти тысяч общинников, и почти все принадлежат к махаяне. Все они живут и питаются от общины. Селения раскинуты на большом пространстве, и перед дверью каждого дома воздвигнута небольшая пагода (субурган). Все очень гостеприимны и снабжают гостей всем необходимым. Правитель страны поместил нас в Гомати, принадлежащем к махаяне. При ударах в гонг все общинники собираются к трапезе. Все садятся в согласном порядке и хранят молчание, не стучат посудою... Часть из нас отправилась на Кашгар...".

До чего может меняться действительность! Очевидность не может сравнить современный Хотан с его бывшим. Так же как современная Аппиева дорога или дорога на Остию не ведут к настоящему римскому Риму.
Жаль, что не ездил Фа Сянь дальше Кашгара по теперешнему Русскому Туркестану. Ведь там везде, и даже в Персии, имеются следы буддизма, ещё совсем не открытые. А Бухара есть не что иное, как вихара, испорченное название буддийского монастыря. Юрий удачно в Париже раскрыл эту филологическую трансформацию, и Пеллио вполне согласился с ним. Памир, Афганистан, Персия - всюду следы тех расцветов культуры, когда, как говорят хроники: "Искусство было несравненно и произведение творчества и книга были лучшим подарком".

Сун видел сон. Мы трое - я, Е.И. и Юрий - зарубили саблями Яня-дуту. Сун прибежал, рассказывает и смеётся: "Очень хороший сон, теперь вся победа будет ваша, а дуту будет плохо". Цай Хань-чен переводит этот сон и тоже широко ухмыляется от удовольствия, что хоть во сне их дуту пришлось плохо. Сун углубляет значение сна: "Если дуту худо обошёлся с великими гостями, будет ему плохо и не жить ему". Так в далёком Хотане пишется приговор урумчинскому дуту: "Более года не проживёт". Говорим сарту об этом решении. Тот смеётся: "Вы уже сместили Керим-бека, видно и с дуту ваша правда будет". Хоть дуту и смеется над пекинским правительством, но сам он сидит в горниле ненависти. Кто же сядет вместо него? Хотанский грабитель Ма? Или Аксу? Или один из Кульджи со своими маньчжурами? Любая предприимчивая дружина может легко забрать Синьцзян.

Ходят странники, приносят новые вести. В Урге будет отведено место под храм Шамбалы. "Когда изображение Ригден-Джапо достигнет Урги, тогда вспыхнет первый свет нового века - истины. Тогда начнётся истинная свобода Монголии". Задумана картина "Приказ Ригден-Джапо".

В Куче на базарах недавно два пришлых ламы раздавали изображения и молитву Шамбалы. Здесь же приютились ячейки возрождающегося буддизма. Знаменитый субурган около Хотана должен быть местом одного из проявлений нового века. Хотан - путь Будды. Бурхан-Булат - подле Хотана. Заложены магниты путей. "Так же верно, как под камнем Гума лежит пророчество о новом веке".

Серия "Майтрейя" сложилась из семи частей:
 
  
 

1) "Шамбала идёт";
 
  
 

2) "Конь счастья";
 
  
 

3) "Твердыни стен";
 
  
 

4) "Знамя грядущего";
 
  
 

5) "Мощь пещер";
 
  
 

6) "Шёпоты пустыни";
 
  
 

7) "Майтрейя Победитель".


1 декабря 1925 г. Нельзя себе представить более разительный контраст, нежели тона Гимлаев и Ладака сравнительно с пустыней. Иногда кажется, что глаза пропали, засорились. Где же эти кристаллы пурпура, синевы и прозелени? Где же насыщенность жёлто-пламенных и ало-багровых красок? Повсюду седая, пыльная кладовая! Всепроникающая труха времени, режущая кожу, как стекло, и разъедающая ткань. Глаз так привык к бестонности, что, не захватывая цвета, скользит, как в пустоте. Так же незаметно поднимается песчаный буран, и наш чёрный Тумбал становится серо-мохнатым. Иногда бывают хороши звёзды. Очень редко напоминает о горном очаровании слабо-голубая гряда Куэнь-Луня. Вопят на свою судьбу ослы, и стонет домодельный привод молотилки. Отвратительны гигантские зобы у населения. Одни говорят: "От воды". Другие: "Уж такая порода". Размеры зоба должны пагубно влиять на нервы и психологию сознания. Начались морозы. Вода в арыках покрылась льдом. Лама говорит, что один очень учёный буддист в Ладаке хотел иметь учёное рассуждение с Юрием о буддизме. Тогда лама побоялся устроить этот диспут. Он говорит: "Я боялся, может ли сын ваш говорить об основах учения. Теперь много иностранцев, которые называют себя буддистами, но ничего не знают и судят по неверным книгам и толкованиям. Теперь очень много таких лживых буддистов. Но сейчас я жалею, что не устроил это рассуждение в Ладаке. Ведь сын ваш, но всё знает! Он знает больше многих учёных лам. Вот я вам задавал разные вопросы незаметно и постепенно, и вы всё мне разъяснили. Жаль, что в Ладаке мы не побеседовали. Вот я ездил с большим учёным П. Ему я задавал разные вопросы, но он не ответил на них, а только сердился. Потому, что не знает, как ответить". Лама очень хотел бы повидать хазарейцев - монгольское племя, оставшееся после нашествия в Афганистане.

(Продолжение следует)