На главную
 
OEUVRE
(ТВОРЕНИЕ)

(Исследователям творения Великих Мастеров)
******************************************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

Часть I.
(Исследователям творения Великих Мастеров).
Н.К. Рерих.
Oeuvre. (1935).
Художники (Старые разговоры) (1900 г.)
Свобода вещей (1924 г.)
"Такова карма вещей". (Письмо Н. Рериха к Р. Рудзитису.)
Похвала врагам (1924 г.)
Издателю о репродукциях картин (Н. Рерих к Р. Рудзитису).
Архивы (1935 г.)
О современной художественной молодёжи (1903 г.).

Часть 2.
(Исследователям творчества Н.К. Рериха).
Н.К. Рерих.
Завет. (1939 г.)
Начало (1937 г.)
Живопись (1937 г.)
Холст (1944 г.)
О листах дневника.
Сергей Маковский "Н.К. Рерих" ("Золотое руно", 1907 г.)
Леонид Андреев 'Держава Рериха' (1919 г.)

( Часть 2 см. далее в "Продолжении")

*******************************************************

ЧАСТЬ 1.

H.K. Рерих

ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ТВОРЕНИЯ ВЕЛИКИХ МАСТЕРОВ

'Тот, кто поставил себе задачи всегда оставаться в пределах истины, тот научится разбираться во всех случайностях и бережно сопоставит причины и следствия. Одно дело - просто порадоваться какому-либо одному произведению, но другое дело порадоваться прекрасно сложенному целому ожерелью, в котором найдётся много самоцветов в нежданных сочетаниях'.

"Всё великое прошлое возлагает на плечи делателей огромную, казалось бы, подавляющую для других ответственность. Но радостно и проникновенно принята эта ответственность.
В светлом добровольном порыве разрешились многие, казалось бы, нерешимые проблемы..."
*******************************************************************************

ИСКУССТВО

'Искусство - это язык будущего постижения мира.
Через него подойдут к пониманию того, что ныне им недоступно'.

Искусство есть средство пробуждения, воспитания и развития творческой мощи человеческого сознания. Удел человека - творить. Ценен и целесообразен лишь труд творческий. Без огненной мощи творящей не построить Нового Мира. Искусство пробуждает в человеке дремлющие и скрытые силы его творческой мощи, ибо оно, вводя человека в мир произведений этого творчества, приобщает его к Огню. Без воображения нет творчества. А без накопления нет и воображения. Значит, надо тренировать третий глаз, передающий в Чашу отпечатки того, что он видит, а главное -запечатлевает. Смотреть недостаточно, надо именно видеть.
Изобразительное искусство и учит тому, чтобы уметь наблюдать и отмечать все оттенки тонов, или красок, или формы. Без обостренной способности видеть как может работать художник или слышать певец и композитор? Искусства учат упражнять и обострять чувство слуха, зрения, ритма и чувство прекрасного - словом, все способности человека, и в этом его величайшее значение. С развитыми способностями воображения и отточенными чувствами может вступить человек в строй творцов и созидателей Нового Мира.

Думают, что лицезрение полотен даст желаемый результат, но забывают о соответствии, т.е. способности сознания созвучать с тем, что оно видит. Без соответствия нет созвучия, а без созвучия - понимания и восприятия внутренней сущности явления.

При наличии в сознании элементов, способных дать созвучие, последние зарождают процесс ассимиляции и вызывает рост и углубление взаимопонимания. Как бы искра попадает в сознание и зажигает всё, что может гореть, дать огонь, а затем свет. Для кого-то этот процесс может стать целым откровением и раскрытием своей собственной сущности смотрящего, и тогда просыпается сердце к явлению непосредственного познавания. Именно искусство ведёт по ступеням непосредственного познавания, когда уже не нужны слова - лишь сердце трепещет ощущением Света.

Сказано: через искусство имеете Свет. Свет знания, - что может быть выше. Поднимает оно человека над всем мелким, личным, эгоистическим и переносит в мир сверхличных явлений. И сознания, разделённые малым, могут сойтись на большом - в согласии взаимопонимания и признания. Потому можно сказать, что искусство объединяет. И близко то время, когда оно объединит народы земли, ибо язык его универсален и понятен для всех. Рембрант, Рафаэль, Ван Дейк, Леонардо да Винчи - их одинаково ценят во всех уголках земного шара и не прочь их полотна иметь у себя. (Гр.1-Фев. 20).
______________________________________________________


OEUVRE

Ясное и в то же время почти непереводимое слово. Можно сказать 'творение', но всё-таки придётся согласиться в том понимании, в котором 'oeuvre' вошло из французской литературы.

Об искусстве во всех его проявлениях принято судить очень легкомысленно. Кто-то прочёл два стихотворения и уже говорит о поэте. Кто-то увидал три-четыре картины или воспроизведения картин - и уже судит о художнике. По одному роману определяется писатель. Одна книга очерков уже достаточна для бесповоротного суждения за чашкой чаю.

Не раз отмечено в литературе, что знаменитая "чашка чаю" ни к чему не обязывает. Может быть, и суждения, произнесённые за столом, тоже не должны обязывать, а между тем часто они имеют очень глубокие последствия. В таких беседах за "чашкой чаю" люди и не думают о том, что отдельные произведения являются лишь лепестком всего 'oeuvre'. Вряд ли бы даже опытный садовод или ботаник взялся бы судить о всём растении по одному лепестку цветка.

Каждому приходилось слышать определённейшие суждения об авторах, причём на поверку оказывалось, что был прочтён какой-либо один том из всех сочинений. Уже не говорю, как часто произносятся суждения лишь по одним газетным критикам, вообще не утруждая себя никакими чтениями. И вот тогда понятие oeuvre, понятие всего творения в той или иной области, должно быть выдвинуто особенно ясно. Не только полное ознакомление со всем творчеством любого автора нужно, но для составления нужно усвоить произведение и в хронологическом порядке.

Целое творение - подобно ожерелью, подобранному в определённом порядке.
Каждое произведение выражает тот или иной психологический момент творца. Жизнь художника складывалась из таких моментов. Нужно понять, почему произошла та или иная последовательность творения. Какие внешние и внутренние обстоятельства наслаивались и давали новую пищу творчеству. Поэтому насильственно вырывать непоследовательные осколки всего творчества - это значило бы судить о рисунке всего ожерелья лишь по одному или двум звеньям его.

Решительно во всех родах творчества - и в литературе, и в музыке, и в живописи - всюду нужно внимательное и бережное отношение. Каждому приходилось читать и слышать, как авторам навязывали многое, им совершенно не свойственное, цитируя лишь обрывки из их неразрывного потока мыслей. Ведь не только случайные люди берутся судить. В каждой области есть свои самоопределённые судьи.

Помню, на юридическом факультете студенты соображали, как они применяют усвоенные знания. Кто хотел быть администратором, кого прельщала адвокатура, кто устремлялся к роли обвинителя; а один, к тому же очень весёлый студент, сказал: "А мне уж наверно придётся судить вас всех" Кто знает, быть может, эта шутка и впрямь подвинула его к судейской карьере, к которой в конце концов он не имел никаких особых преднамерений.

Так же, как во многих профессиях, так и в суждениях о творчестве, многое складывается совершенно случайно. Но из этой случайности часто проистекает почти непоправимое последствие.

Говорят, что общая оценка изменяется трижды в столетие, так, как бы по поколениям. Понаблюдать эти извилины оценок очень поучительно. Сколько посторонних соображений будет влиять на общественное мнение. Соперничество издательств или корысть продавцов художественных произведений, наконец, всякие разнообразные формы зависти и вражды так сложно отражаются на оценках, что будущему исследователю-историку совершенно невозможно разобраться. Можно бы привести к этому множество примеров.

Вспоминаем, как два соперника-издателя старались похулить намеченного ими автора, чтобы тем дешевле приобрести право издания. Но ведь такие специфические умаления в каких-то анналах зацеплялись. Помним, как некий торговец картинами всеми способами временно старался умалить ценность художника, чтобы достаточно скупив его произведений, поручить кому-нибудь вновь воскресить забытого или отверженного.

Не будем вспоминать некоторые эпизоды из мира собирателей, когда соперничество доводило людей до самых недостойных поступков. Важно только помнить, что оценки творчества необыкновенно извилисты и личны. Вспомним, как некий любитель музыки предупреждал известного музыканта не играть, ибо у влиятельного критика в тот день болели зубы. Но когда ко всем этим жизненным случайностям присоединяется желание вообще не ознакомиться со всем oeuvre, тогда положение становится поистине трагическим.

Вспомним любого многотомного писателя. Можно ли судить о нём, не зная последовательно всех его трудов. Конечно, можно судить отдельные произведения автора, но тогда это будет суждение о произведении, но не обо всём творческом oeuvre. И не только как биография большой личности, но ещё более ценно следить накопление творчества и все пути его выражения. Вот тогда ещё раз вспоминается это удачное в смысле своём слово oeuvre. Оно заставляет особенно широко помыслить, заставляет очертить целое явление и широко рассмотреть его влияние и последствие.
Историк, переходя от oeuvre личного, оценивает и oeuvre целой нации, целой эпохи. Если историк не научится на малом доступном, то каким же способом он приблизится и охватит широкие задачи? Прежде, чем думать о таких широких задачах, надо помыслить о добросовестности суждений частных и личных. Тот, кто поставил себе задачи всегда оставаться в пределах истины, тот научится разбираться во всех случайностях и бережно сопоставит причины и следствия. Одно дело - просто порадоваться какому-либо одному произведению, но другое дело порадоваться прекрасно сложенному целому ожерелью, в котором найдётся много самоцветов в нежданных сочетаниях.

Сейчас, когда так много преломлений и смешений, каждое чёткое и честное и сердечное охватывание предмета будет особенно нужной современной задачей. Мы только что читали, как Стоковский определённо выразился о вреде механической музыки для истинного творчества. Стоковский справедливо напомнил, что даже в самих вибрациях, передаваемых непосредственно или механически, огромная разница. А некоторые инструменты вообще неощутимы при механической передачи.
Во время, когда и музыка, и сценическое искусство, и живопись подвержены всяким механизациям, именно тогда оценки творчества должны стать ещё точнее, глубже и обоснованнее. Именно теперь, когда современный уклад стремится к краткости, отрывчатости и случайности, тогда нужно особенно устремиться к оценкам на основе всего oeuvre.
Хотя и трудно переводимое, но выразительное слово oeuvre.

25 Февраля 1935 г., Пекин
________________________________________________________


'Египтяне называли художников, ваятелей - "сеенех", то есть "оживитель" "воскреситель". В этом наименовании явлено глубокое понятие сущности искусства'. (Н. К. Рерих, "Художники жизни")


ХУДОЖНИКИ
(Старые разговоры)
Читано в собрании кружка имени Я.П. Полонского

У всякого художника во время работы бывают такие минуты, когда, как говорится, сам чёрт ему не брат. В эти минуты кажется художнику, что сделал он нечто необычайное; такое, чего до сего времени не бывало не только у него, а и ни у кого на свете, и бледным, и жалким представляется ему всё сделанное раньше. Мнится ему, что именно в этих мазках и в этой манере заключается истинное искусство, которое будет понятно везде и не умрёт во все века. Если имеются у художника близкие люди, ему не удержаться, чтобы не поделиться с ними новостью: 'А у меня, брат, попало! Славное местечко хватил! Такое местечко, что не каждый день выпадает.
Совершенно новое для меня отношение подвернулось; не понимаю, как до сих пор я до него не додумался'. И художник на весь вечер становится самым приятным собеседником, поражает всех своею весёлостью и находчивостью.

Не пробуйте в такое время разубеждать его; не пытайтесь сказать ему, что работа его, конечно, хороша, но ничего необыкновенно высокого не представляет. Ваши доводы не поведут ни к чему, разве кроме полной ссоры; в лучшем случае, художник посмотрит на вас надменно и подумает о вас что-нибудь наипрезрительное. В минуты величия художник, при малейшем сомнении в его необычном творении, может стать неприятным до невыносимости, но винить его не приходится. Ведь за каждый час величия заплатит он неделями самобичевания, когда, уничтожив дочиста место небывалого искусства, будет он сидеть над картиной, понурив голову, полный самого искреннего желания немедленно изорвать своё так недавно любимейшее детище. Бежит тогда художник подальше от своей картины; нужно ему повидаться с товарищами; нужно ему послушать о чужой боли и зарядить себя на дальнейшую работу, чтобы опять, подбирая рукава, бросить вокруг: 'А ну-ка, кто выйдет со мною померяться?'

Шумно от говора в художественной квартире - художественной, конечно, не потому, чтобы она была украшена пошлыми мартовскими букетами и дрянными драпировками с манекенами по углам, которые, как известно, пригодны для художественной работы ровно столько же, сколько простой деревянный чурбан. С чего начался разговор - неизвестно. Может быть - с недавней выставки, может быть - с газетной заметки, а может быть - от совсем постороннего предмета, но видно, что продолжается он уже долгое время и многие пришли в говорильное настроение, перебивают друг друга, возвращаются опять к сказанному и горячатся.

Разговор зашёл о подражании, и высказывается удивление, что каким-то странным способом подражание не только считается тяжким грехом, но иногда даже приводится в украшение. В самом начале деятельности находиться под тем или иным влиянием не только не позорно, а, конечно, вполне естественно, но позволить влиять на себя и в последующее время непростительно и гадко, так же гадко, как если человек не имеет своего собственного убеждения. Пусть будет хоть плохонькое, да своё. И в искусстве, и в промышленности, и во всём прочем ещё не могут достаточно понять ту простую и малому ребёнку понятную истину, что всё ценно и интересно настолько, насколько оно является оригинальным. Посмотри, за что нас ценят за границею? Да только за наше, а никак не за свои же хвосты, наскоро перевезённые и перекроенные на российский лад. Уж, кажется, ясно и просто, а мы всё же стараемся ущипнуть заграничного и спрятать своё под спуд.

- Вот, - говорит один художник, - кабы наши зодчие сгрохали бы дворец искусства в широко понятом стиле, чтобы он представил достаточное помещение для художественных выставок; иначе у нас прямо-таки негде большую выставку устроить.

В Академии художеств выставочные залы выходят на солнечную сторону, и нет картины, которая бы в них не прогорала. Зало Академии наук для картин вовсе не приспособлено. Остаются залы в Обществе поощрения художеств, да в училище Штиглица, но этих помещений слишком мало. Эх, если б помещение с верхним светом вроде большого зала в Русском музее! В этом зале свет превосходен и весьма выгоден для картин. А устроить такое помещение, полагаю, - дело правительства; вот-то будет подарок искусству!
Пусть в этом помещении хватит места для всех выставок, и это будет для искусства очень полезно, ибо проще сравнить; иначе, пока идёшь от Академии наук на Морскую, а с Морской в Академию художеств, оно и трудно сопоставить общий характер, и не так очевидно, где больше хорошего отношения к делу.

- Красивое слово - хорошее отношение, а что нам делать с тысячами картиночек, писанных под обои, для украшения гостиных - без всякой художественной задачи. Художники уверяют, что таково требование публики, что они вынуждены отвечать на подобные запросы; но ведь они лгут! Это они сами развращают публику. Да, кроме того, разве основательно оправдание, что, мол, меня заставили сделать пакость, я-де, видел, что эта пакость будет многим приятна? На худой конец, это ещё может служить мотивом смягчающим; примерно, вместо каторжных работ на поселение, но как оправдание такой предлог слаб.

- А вдруг эти художники до того уже упали, что и сами считают свой способ работы вполне истинным?
- Не хочется верить; это было бы слишком грустно. Господа, сейчас я скажу на первый звук великую ересь, потому что от художника странно услышать следующую мысль, но приходится желать успеха цветной фотографии. Если может фотография достичь успехов в красках, то дело творчества - в шляпе; у публики сразу явится основательный, а главное, осязательный критерий при суждении о картинах. Все эти миловидные картинки, все эти речки, камушки, полянки, лужайки и дворики - словом, всё, что будет в состоянии заменить цветная фотография, всё пойдёт к чёрту и отпадёт от искусства. Тогда почувствуют, что такое художественная задача, что такое творчество!

- Прибавь, если к тому времени хоть на грош останется того, чем чувствуют. Нас, брат, приличия одолели; по условщине мы прямо в ложноклассики смотрим. Везде-то перегородки, везде-то стойла художественные, везде-то кнуты да вожжи: Шопенгауэр верно теперешний люд фабричным товаром назвал.

- Ты опять за Шопенгауэра! Сознайся, ты его не читал; верно, откуда-нибудь выдернул; этакая, душа моя, начитанность на базаре по гривне стоит.
- Обожди. Посмотри лучше, до чего наша условщина дошла; нападают, например, на Завалина, зачем-де, в его картинах настроение грустное; говорят: этак вы нас до самоубийства доведете, - и говорят это люди препочтенные. Что же выходит? А выходит то, что коли хочешь плясать, то пляши приятно и как-нибудь нашего самодовольного состояния не нарушь. Дай приятное, да умеренное солнышко, зелёную травку, благополучный стаффаж, и благо ти будет.

- Так ты хочешь сказать, что мы паяцы какие-то, увеселители? Да коли ты застрелишься перед картиной - туда тебе и дорога. Будем с публикой друг друга за рога тащить, кто кого перетянет; и коли думаешь верно, то ты и перетянешь, а коли окажешься слюнтяем, туда тебе и дорога, пусть тащат, куда хотят. Не пеняйте, братцы, на время, да на публику; такое-сякое время, такая-сякая публика, а интерес к искусству, видимо, растёт: публика на выставки прибывает, и сами выставки растут и множатся.

- Да уж так множатся, что хоть отбавляй. По-моему, у нас слишком много развелось. Куда нам на наш Петербург 16, 17 выставок! Пусть будет их 5, 6, но чтобы каждая имела хоть какое-нибудь художественное основание. Кроме того, пусть каждая выставка устраивается не каждый год, а через 2, даже через три года! Что завозился? Страшно? Но зато каждая выставка составляла бы известное явление. На каждую выставку работает более или менее постоянный кружок художников; случайные произведения появляются сравнительно редко; и, конечно, трёхгодовой багаж этого кружка был бы куда объёмистее, а главное, солиднее багажа одногоднего. Тебя всё дёргает? Ты о продаже заботишься? Да пуще ты много продаёшь с выставки?

Правду говоря, все эти выставки сделали то, что наша художественная жизнь выходит какая-то куцая, ненормальная - мы живём как-то от выставки до выставки. Ведь недаром у публики такой способ разговора с художником выработался: 'Вы что к выставке готовите?' Нет дыму без огня! - не угодно ли? Выходит, что мы пишем для выставки, этакая ненормальность! Да к чёрту выставки, не я для выставки существую, а выставки для меня! Есть у тебя что-нибудь кровное, выношенное, переболевшее - давай его на общий суд и не бойся, что бы ни говорили: твоё дело правое. Если же не выпалило у тебя в картине, не насилуй себя, не тяни насильно нутра, ведь оно не бездонное - пусть соки-то нутряные крепнут и вырабатываются.

- Этак говорить легко - всё как по писанному выходит и всё это стародавнее и слишком знакомое, а что ты против таких двух противных предметов скажешь? Первое против недостатка гражданского мужества; хватит ли у тебя мужества гражданского сознать себя недостойным публичного слова, все говорят и много хуже тебя говорят и кричат даже, а ты сиди и помалкивай и закусывай губу, чтобы со словом не вылезть. Второй камень преткновения всяких лучших стремлений - проклятая лавочка. Где тут идея, где тут любовь, где тут самое близкое, когда этим самым-то близким приходится торговать; своей же возлюбленной себя содержать! Нет, положительно занимайся чем угодно, но не торгуй искусством! Будь, как в средние века, булочником, чеканщиком, коммерсантом, но для своего искусства оставляй угол нетронутый; пусть будет оно этакое святое святых.

Помнишь, 'аще учнут глаголати, мы тем живём и питаемся, и таковому их речению не внимати'. Наши предки правильно рассуждали. И чего ради мы боимся какого-либо иного дела? Словно бы мы не уверены в своём искусстве, словно мы не ручаемся за его неприкосновенность.
Почему мастера Возрождения всё успевали? Я уж не говорю, чтобы быть и художником, и инженером, и физиком, и музыкантом, и многим прочим, как был да Винчи... Наша теперешняя специализация, пожалуй, не столько вынуждена физическою необходимостью и невозможностью, сколько неумением пользоваться временем и опять-таки какою-то странною принятостью, условностью...

- Больно много у нас страха иудейска; уж слишком желаем мы понравиться. Смелости не хватает забыть о зрителе и видеть перед собою одно только дело. Боимся, как бы не оскорбить щедрого давальца. Всё-таки согрешу на публику: она виновата.

- Нет, ты оставь публику. Ек ей, сердешной, сегодня достаётся; поговорили о ней - и будет, а то опять о публике. Ты скажи мне, какое действительно выдающееся произведение не было оценено публикой? Где при гонении произведение находило сторонников? - да всё среди публики же. Публика часто берёт не умом, а сердцем. Конечно, я не говорю про публику, что на выставках свидания назначает и ходит по выставкам в посту, потому-то де это время для сего занятия узаконенное и параграфом хорошего тона предусмотренное. Заговорят на рауте о выставках - и вдруг придётся дураком сидеть. А вот действительно за публикой водится один грешок в отношении печатного слова; частенько она им не руководствуется, не принимает в соображение, а берёт его слепо и наклеивает целиком на свои суждения. Вспоминаю всегда рассказ, как критик указал на неправильный рисунок какой-то детали картины, а художник в тот же день исправил его, но большинство публики, тем не менее, усматривало несуществующую небрежность рисунка. Этот анекдот отдаёт правдой. Особенно же бывает забавно, когда начинается художественная травля и некоторые зрители получат разрешение печати возмущаться. То-то уморительно бывает смотреть, как они возмущаются, фыркают и брызжут, словно бы на любимую их мозоль наступили, словно бы искусство для них было невесть чем-то близким, а ведь целый год о нём готовы не вспомнить. И попробуй уличи их, что они говорят с чужого голоса, так, куда тебе, - выйдет что ещё в люльке они тем же возмущались, когда ногами барахтали.

Теперь и смех, и грех бывает; декадентство всех с толку сбило; теперь если что непонятно, ни под какой шаблон не подходит, то и декадентство; хорошо и скоро, и раздумывать много не требуется.

- А между тем основные черты нового направления, в котором никакого декадентства быть не может, по-видимому, совершенно ясно установилось. Главная и непременная его особенность - субъективизм и широкое понимание художника. Мне кажется, при новом направлении доселе разгороженные понятия жанра и пейзажа во многом сольются и задача пейзажная получит особое значение, ибо вне условий пейзажа, то есть вне условий воздуха, вне условий природы нельзя представить никакого предмета, будет ли он трактоваться в закрытом помещении или под небом.
В своём служении природе современные художники делаются яркими пантеистами. Они видят человека не царём природы, а частью её, почитают его и отводят ему место такое же, как и прочим подробностям мироздания. Из этого, конечно, не следует выводить, что будет забыта сторона психологическая; вовсе нет, но она будет воспроизводиться, насколько может уловить её внешнее наблюдение, без всякой утрировки. И в этом начале - великий шаг к правде. Смотрите, давно ли ещё повернуть фигуру спиною к зрителю или поместить не в центре картины считалось великим грехом, а теперь мы уже додумались до передачи внутреннего чувства в общем движении.

Теперь одним сюжетом, или рисунком, или композицией уже не возьмёшь: надо брать шире, надо вызвать известное настроение, песню природы, приблизиться к природе, но взять её не протокольным, бездушным этюдом, а истолковать её, рассказать о ней всем в таких задушевных словах, на какие способен лишь истинно влюблённый в неё человек. Как пред влюблённым без конца открываются прелести возлюбленной, так и художники, всё теснее сближаясь с природой, улавливают всё новые цветные аккорды, и чем глубже поймут они природу, тем и аккорды будут нежнее, музыкальнее. Заметно утончённее стали теперешние художественные задачи; теперь иногда художник задаётся целью передать такое сложное и как бы сказать деликатное настроение и в фигурах, и в природе, о которых прежде и помину не было.

- Но вот будет беда, если художники станут глубоко погружаться в природу и ловить тончайшие её созвучия, а зрители не захотят ближе подойти к природе; между ними не образовалось бы пропасти? Чрез вату практики, утилитаризма очень многие уши не дослышат всего более тонкого; им доступно лишь резкое, грубое, от чего - если бы уши их были свободны - заболела бы голова и, пожалуй, обморок сделался. Ведь только когда нас насильно пихнут, когда нас выкинут из обихода, только тогда обращаемся мы к природе - это к природе-то, которая выше всего, в которой один восход солнца может объяснить столько, сколько не почувствуешь в десятки лет городской жизни! Разве мы наблюдаем природу? Бейся, изучай освещение, аккорд природы и всегда будь готов, что его назовут неестественным, и не потому, чтобы он был действительно фальшив, а потому, что мы никогда не давали себе ни времени, ни отчёта наблюсти его. У нас всё важные дела; где же нам возиться с глупой, ни на что выгодное не пригодной природой.

- Если такая пропасть и в самом деле существует, то всё-таки она не страшна. В последнее время чувствуются какие-то хорошие, идеальные веяния. Весь символизм - разве не прямое указание, что общество метнулось куда-то в сторону, в какую сторону - потом увидим, но самого движения отрицать нельзя.

- Туговато идеальные веяния распространяются. Вообрази, ещё недавно читал я заметку; положим, ничего не стоящая заметка, но всё же написанная молодым художником; знаешь, о чём он там проповедует? - о жетонах и о медалях, раздаваемых Академией, об опеке Академии над выставкой. Желаю этому милому молодому человеку наполучать столько жетонов и медалей, чтобы весь колпак увешать ими и бренчать на целую версту. О чём заботятся люди! Того нет, чтобы написать хорошую вещь, но мечтать о жетонах да о параграфах и ещё навязывать свои мечтания другим! Вот так художник!

- Не вижу, о ком ты говоришь, но ещё художник ли он или только официально усвоил себе это название. У нас понятие художника весьма растяжимо; у нас, странным образом, считается художником всякий умеющий держать карандаш в руке и замазать холст краскою. Понятие художника отделить необходимо от ремесленника и любителя. Возьмём наши выставки; экспоненты её считаются художниками, а многие ли из них владеют этим названием по праву? Например, я уже как-то раз предлагал и опять настаиваю отделить художника-акварелиста и просто акварелиста; бывает же инженер-механик и просто механик.

- А кто отделять будет? И ты до ярлыков договорился.
- Ох, эти медали! Ох, эти ярлыки! - соблазна-то у них без конца. Посмотри, с ка-ким вожделением хлопочут из-за них большие европейские мастера до сего времени.

Надо как-то шире брать. Не знаю, как шире, да и можно ли знать это. Пусть уж искусство остаётся свободным. Наука будет законна, а искусство беззаконно. Как ты можешь в искусстве "знать"? Будем в искусстве чувствовать, а главное любить его. С любовью придёт и серьёзное к нему отношение. Хоть и простыл чай, но слово ещё тёплое; пью за искусство!
- Пропись, голубчик, прогнившая пропись. Поменьше слов. Часто мы слишком много говорим и из-за разговора дела не видим.
- Ну, уж коли на это пошло, то и твои речи - тоже пропись препорядочная; не знаю, как всей братии, а мне завтра свежая голова нужна. Опять до второго часа досиделись. Не безобразники ли?
В тесной передней толкотня; разбирают шапки, размениваются калошами. Хозяин сверху освещает путь лампой.
- Осторожней, налево приступочек. Внизу ещё шесть ступеней.
Из конуры вылезает заспанный швейцар, на ходу запахивая ливрею. "Эк их носит, полунощников!"
Разбрелись полунощники по разным улицам и уносят в себе сумбурный чад отрывочных разговоров. В каждом какой-либо из этих разговоров расковырял ту или иную струну; каждый на чём-нибудь ловит себя: не я ли, Господи?
У кого просветлело, и горит он назавтра дёрнуть такое, после чего не скоро к нему подступишься: уже вырастают пред ним нужные красочные сочетания, а фигура, над которой бился он уже несколько дней, вдруг так удачно передвинулась, так ловко связалась с соседом, что задаёт новую ноту всей картине. Другой же ещё пуще задумался и пытает себя: да где же граница? И тут тоже везде личности какие-то, семейные дела, те же мелочи! Где же тут идея-то? - мучает он себя; впрочем, и он завтра будет работать. Во всех что-то закопошилось, словно бы они проговорили весь вечер о чём-то новом, неслыханном, а этому неслыханному уже лет без числа; поседело оно, только не ржавеет - клади его в горн, раскаляй и выковывай на всякие манеры. Учёный, пожалуй, при этом скажет eadem sunt omnia Semper - вот, мол, какие словечки знаю!

Пред засыпающим художником пробегают неясные миражи; вечно он ищущий, вечно прищуривающийся в даль. Не дай Бог, если художник успокоится, если определённо ответит себе на все внутренние вопросы: тогда жизнь его окончена, вешай его в музей и служи по нём панихиду; он станет на месте и этой своею неподвижностью пойдёт назад, и как быстро пойдёт! Не должно быть покойно художнику.

Глухою ночью, со свечой в руке, в одном нижнем, вытянувшись на табурете, что-то сдирает он в картине. По потолку и по стенам разбегаются чёрные тени. Маленькою и ничтожною кажется фигурка художника при этих исполинских ползучих тенях. Кругом всё спит; ни до кого нет дела художнику - сейчас он далёк от окружающего. Пахнуло на него каким-то мимо бегущим ветром, он мучается, болеет, дрожит - ему хорошо.

Н. Рерих
Санкт-Петербургские ведомости. 1900. ? 79. С. 2-3
_________________________________________________________________


О свободе вещей...

"Но заготовьте две статьи: одна - "О свободе передвижения предметов искусства", вторая - "Врагам похвала". Надо указать, насколько комичны перед вечными снегами прыжки преграждающие. Комичность надо показать ярко. Уяви усмешку без раздражения Лучше пиши сейчас. Дана автоматическим письмом первая статья. Пусть лучше недлинно. Вторую - подобно". (Высокий путь", т. 1. 15марта 1924 г.).

________________________________


СВОБОДА ВЕЩЕЙ

Вы спрашиваете, зачем мой музей в Америке? Как я сам отношусь, что мои картины прикреплены к чужой почве вне России? Но, во-первых, почему почва Америки чужая? Даже Аляска была русской и добровольно уступлена друзьям. Затем, почему мы будем связывать себя границами старых ограничений. Вся жестокая проволока уже снимается, и наши глаза начинают видеть гораздо дальше. Но теперь самое главное: зачем мы будем говорить об ощущениях человека, когда дело идёт о движении предметов, имеющих особенную жизнь. Часто мы видим, как предмет, всячески ограждённый и сохраняемый, первым погибает, и рядом вещь, почти выброшенная на улицу, живёт века. Слишком долго говорить о внутреннем значении вещей. Теперь особенно важно сказать, как в человеческой жизни, так и в жизни вещей 'дайте свободу'.

Дайте вещам жить, передвигаться и вносить новые условия жизни там, где сейчас они наиболее нужны. Особенно это важно в предметах искусства и науки. Смешны пошлины и заграждения и запрещения там, где творил чистый дух человеческий. Потому скажем, пусть предметы несут своё пламя очищения там, где сейчас им указано обстоятельствами. Кто может знать, какие причины складывают именно это следствие. И кто может утверждать, что, привязав творения к случайной почве их возникновения или случайности рождения автора, мы готовим для них лучшее место и значение.

Мне особенно легко сказать это, ибо я столько раз говорил о красотах России и указывал всё внутреннее значение народа русского. Зачем же не посмотреть теперь в будущее, когда неожиданные, но глубоко логичные мосты строятся между народами. И когда, право, трудно сказать, какой именно камень является лучшим основанием будущих нужных построений. Если я люблю Россию, то почему мне не любить Америку. Если я вижу прекрасные стороны этой молодой страны, наследия Атлантиды, то почему я должен забыть о сокровищнице русской, повитой всеми дарами мудрости Востока. Право, поменьше отрицаний, поменьше невежества, и границы расширятся, и блестящие возможности сами сплетутся в венки красоты, и невозможное вчера станет возможным завтра. Потому проще и светлее и во имя труда и красоты будем думать шире.

А предметы отпустим тоже на волю. Пусть творят свою жизнь, где и как указала им судьба, их сложившая.

Talai Pho-brang. 15 Марта 1924 г.
________________________________


ТАКОВА КАРМА ВЕЩЕЙ:

Из письма Николая Рериха к Рихарду Рудзитису.

NAGGAR, Kulu, Punjab, Br. India.
1-ФЕВ-38
Родной наш Рихард Яковлевич,
Только что отправили Вам письмо Владимира Анатольевича, как уже ощущается нужность и следующего сообщения. Посылаем Вам ещё несколько названий картин для присоединения в конец списка картин. Надеюсь, что ещё не поздно, и хотелось бы запечатлеть в книге и последние богатырские картины, которые сейчас в работе. В силу некоторых соображений, если ещё не поздно, выпустите всюду местонахождение Наггар. Совсем не нужно подчеркивать, что здесь находятся многие картины, тем более, что они всегда передвигаются. Ведь и все предыдущие местопребывания картин сейчас оказываются условными. Вот группа была в Белграде, а теперь переехала в Прагу.

Вот Кайгородов сообщал о нахождении моей картины на острове Сааремаа. Кроме того, мы знаем и о вообще погибших картинах, и, может быть, число их гораздо больше, нежели кажется. Знаем из истории, что картины Тинторетто однажды служили для фильтрации воды, которую через них пропускали. Знаем, что были изрезаны картины Саржента, Милле, Репина, знаем и о такой же судьбе моих. Всё это - исторические факты. В 1906 году в Америке осталось 75 моих картин, а из них обнаружились всего сорок. Спрашивается, где же остались остальные 35. Были слухи, что они ушли в разные места, в Канаду, но следы так и затерялись. И даже запросами никто ничего не мог выяснить. Такова карма вещей. Ведь даже не знаем, под чьим именем путешествуют вещи, - иногда они меняют несколько имён. Не забудем также, по миру ходят и подделки моих картин. И это не только копии, но иногда и картины других художников подписывались моим именем. Так, я видел картину Вроблевского, на которой крупными буквами стояла подпись Рерих через 'ять'.

Также видел и огромную картину с подробностями, взятыми из нескольких моих картин, которую собиратель приобрёл за сравнительно большую цену. Это была целая драма. Сейчас мы не знаем местонахождения целого ряда картин: не знаем, где Три радости, Волокут волоком и многие другие.
Несколько вещей, как, например, Ункрада, погибли во время войны в польских замках, а картину Зовущий мы видели в совершенно погибшем виде, сложенную, как платок. Словом, можно продолжать этот мартиролог бесконечно.
_____________________________________________________________


"Спасибо вам, враги и преследователи. Вы научили нас искусству находчивости и неутомимости. Благодаря вам мы нашли такие прекрасные горы, где залежи руд неисчерпаемы... "

ПОХВАЛА ВРАГАМ

Так вот и побеседуем. Вы будете препятствовать, а мы будем строить. Вы будете задерживать строение, а мы будем изощряться. Вы будете направлять ваши стрелы, а мы достанем все наши щиты. Вы сочините сложную стратегию, а мы займём новое место. И там, где нам будет один путь, вам придётся в преследовании испробовать сто. И подкопы ваши лишь укажут нам горние пути. И когда мы подсчитаем движения наши, то вам придётся составить изрядный том отрицаний, а нас не затруднит этот подсчёт.

Право, невесело высчитывать всё, что не по вашим правилам сделано. Измочалятся пальцы ваши, загибая все случаи запрещений и отрицаний.
В конце же всех действий силы останутся за нами. Ибо мы изгнали страх и обучились терпению. И разочаровать нас уже нельзя. И каждую вашу уловку, ужимку, умолчание покроем улыбкой. И не потому, чтобы мы были какие-то особенные, а просто мы не любим отрицательных словарей. И каждый бой принимаем лишь в планах созидательных.

И в сотый раз мы, улыбаясь, говорим: "Спасибо вам, враги и преследователи. Вы научили нас искусству находчивости и неутомимости. Благодаря вам мы нашли такие прекрасные горы, где залежи руд неисчерпаемы. По вашей ярости подковы коней наших подбиты чистым серебром, не досягаемым в преследовании. Благодаря вам шатры наши светятся синим огнём".

Вам очень хочется узнать, кто же мы такие на самом деле? Где живём? Кто идёт с нами? Ведь вы сочинили о нас столько лжи, что даже сами теряетесь, где же граница. В то же время некоторые неглупые люди утверждают, что с нами идти полезно и выгодно. И никто из шедших с нами ни-что не утратил, но получил новые возможности.

Где мы живём? Местожительств у нас много, в разных странах. И неусыпные друзья охраняют дома наши. Имена их мы не скажем, так же как не будем расспрашивать вас о местожительстве ваших друзей. И считать ваших друзей тоже не собираемся. И привлекать их тоже не будем.
Многие идут с нами. И во всех частях света на высотах горят дружеские огни. Около них доброжелательный путник всегда найдёт себе место. И, правда, спешат эти путники. Ведь кроме печатного и почтового слова, есть всякие сообщения без проводов. Быстрее ветра. В едином вздохе переносящие по миру и радость, и скорбь, и помощь. И как пламенная ограда, стоит охрана друзей. Такое уж теперь время особенное.

Не надейтесь привлечь к себе многих из молодёжи. Она теперь тоже особенная. Тоже в самых разных странах об одном мыслит. И легко находит ключ от тайны. Тайна эта влечёт молодёжь к прекрасному Жар-Цвету. И наша молодёжь знает, что самые жестокие будни могут превращены в праздник труда и нахождений. Есть в ней мужественное сознание того, что суждено ей нечто светлое и большое. И у этого большого огня никто не отринут.

Знаем этих тихо приходящих после трудовых часов спросить, как же жить? И покраснелые от работы пальцы нервно перебирают какую-то вереницу несказанных, нужных вопросов. Этим рукам нельзя подать камень вместо хлеба знания.

Помним, как они приходили в сумерках и просили не уезжать. И нельзя было сказать этим молодым друзьям, что не от них уехать надо, но для них надо ехать. Чтобы им привезти ларец.

Вот вы, отрицатели, опять спрашиваете, как мы можем понимать друг друга без ссор? По одному сознанию, что друг приносит только самое нужное. Друг не теряет время. И спор заменяется осуждением. Самое примитивное чувство ритма и меры вносит дисциплину свободы. И понимание единения, вне сомнений, лишь в светлых поисках преображает всю жизнь. И потом есть ещё нечто, что так хотелось бы вам услышать, но что вы можете найти лишь сами, сознательно и непреклонно, и благостно устремившись.

Вот вы не прочь стать важными и окутаться высокомерием, а упускаете, что "важность" есть верный признак вульгарности.
Вот вы говорите о науке, а каждый новый опыт вам кажется подозрительным.
Вот вы часто сердитесь и "выходите из себя". Между тем, это последнее надо применять как раз наоборот.

Вот вы осуждаете и сплетничаете. И тем самым наполняете воздух "бумерангами", которые потом щёлкают ваш собственный лоб.
"Бедный Макар" жалуется на шишки, больно его бьющие, но ведь он сам их раскидал.
Вот вы смеётесь над "уединением", а сами не знаете наиболее практического применения лаборатории жизни. Сами же вы стремитесь скорей выйти из слишком накуренной комнаты.

Вот вы часто притаиваетесь и опасаетесь. И боитесь. А между тем, страх есть худшая отрава, изобретённая самыми злыми существами.
Вот вы сомневаетесь и предательствуете, а того не хотите знать, что оба эти ничтожества происходят от легкомыслия. И не детям свойственно легкомыслие. Наоборот, именно с годами оно разрастается в очень безобразный огород.

Вот вы ужасаетесь, если вас обвинить в предрассудках. А между тем, вы наполнили ими всю вашу жизнь. И не поступитесь ни одной из ваших условных привычек, которые затемняют самые простые, жизненные понятия.
Вы настолько боитесь показаться смешными, что заставляете улыбнуться. И вы ужасаетесь призыву: "Будьте новыми, будьте новыми не на сцене, но в вашей собственной жизни".

Вы не любите разговоров о смерти, ибо для вас она ещё не существует. И вы отвели под кладбища изрядную часть мира. И вы тщательно вырабатываете ритуал похоронных процессий, точно этот предмет заслуживает малейшего внимания.

И вы избегаете слово "подвиг", ибо для вас оно сопряжено или со схимой, или с красным крестом. По-вашему, в жизни странно и неуместно заниматься этими понятиями.

Не будем даже упоминать о вашем глубоком уважении к денежным вопросам. Не необходимость, но культ для вас заключается в этих расписках срама современного мира. И мечтаете вы позолотить ваш заржавленный щит.

Когда же вы призовёте самого разрушительного Шиву, мы обратимся к творящей Лакшми. Сейчас ведь Сатурн молчит, а Звезда Матери Мира окружает Землю своими лучами будущих созиданий.
Вы обвиняете нас в заоблачной неосновательности, но, оказывается, именно мы заняты самыми жизненными опытами. И как неслыханно трудятся наши друзья, изыскивая способы новых опытов блага!

В раздражении вы называли наши нахождения "барсовыми прыжками". Вы были готовы судить о нас, совершенно не зная, что именно мы делаем. Ведь вы будто бы осуждаете тех, кто говорит о том, чего не знает. Зачем же сами именно так и поступаете? Где же ваша "справедливость", для которой вы сшили такие неуклюжие театральные тоги?

Когда же вы будете думать, что мы, вам на радость, исчезли, это будет значить, что мы уже снова приближаемся новым путём.
Впрочем, не будем ссориться. Даже похвалить вас надо. Ваша деятельность нам полезна. И все ваши самые хитрые выдумки дают нам возможность продолжить поучительную шахматную игру.

15 Марта 1924 г. Талай-Пхо-Бранг.
_______________________


ИЗДАТЕЛЮ О РЕПРОДУКЦИЯХ КАРТИН

Из письма Николая Рериха к Рихарду Рудзитису:
8 января 1938 г.

"Теперь по поводу репродукций. Вполне понимаю Ваши соображения, ибо иногда неудовлетворительная красочная репродукция даже хуже однотонной. Считаем удовлетворительными: Приказ Учителя, Земля Всеславянская, Приказ Ригден Джапо. В Открываем врата сравнительно с американскими открытками очень черна даль и пятнисто небо, а также дорога не имеет коричнево-лиловатого тона. В Зареве нет обобщающего красного тона. Если его не усмотрели на открытках, то можно бы посмотреть тональность на большом красочном воспроизведении в монографии 1916 года.

Теперь в отношении больших репродукций. Удовлетворительны Стрела Саракхи и Сергий Строитель. Остальные семь очень бледны в тоне, грязноваты по краскам, и, видимо, типография не сличала оттиски с воспроизведениями в американской монографии. Особенно пострадали: Пророк, Жар-Цвет, Жемчуг исканий и в особенности Помни. Пропали синие тона, т.е. как раз те, о которых столько раз подчёркивалось в литературе.
Очень хорошо, что Вы привлекли Пранде к редакции монографии. Он сам художник и много участвовал в журнальных делах, и потому найдёт соответственный язык с типографией. Казалось бы, и сама типография, даже если заведующий ею человек занятой, должна бы видеть, насколько отличается сделанное ею же Сострадание от семи последних отпечатков. Если для Сострадания они могли найти более сильные краски, то откуда же получилась такая слабизна и грязноватость при оттисках больших американских клише? Ведь дело не в самих клише, а в разных красках. И при сличении с американской монографией эта разница каждому бросается в глаза. Мы уверены, что Пранде в данном случае сделает всё возможное, именно большие красочные воспроизведения составят мнение публики о монографии. И гордость Государственной типографии должна ей подсказать желание сделать не хуже Америки. Кроме того, большие красочные воспроизведения пригодились бы для отдельной продажи как при Музее, так и в книжном магазине, если таковой осуществится. Хорошие репродукции можно иметь под стеклом в узеньких тёмно-коричневых рамочках, и за такую картинку можно по местным условиям сообразить продажную цену.
Так же точно могут продаваться и открытки - на тёмно-сером или коричневом картоне. А большие воспроизведения с такими же полями будут вполне внушительны.

Всегда вспоминаем, как широко действовало и имело крупный доход издательство Евгениевской Общины. Мы в этом деле были о самого начала и убеждались, как в течение всего нескольких лет оборот издательства достиг двухсот тысяч рублей в год и на средства содержался целый госпиталь, кроме постоянно увеличивающегося оборота издательства. Если это было возможно в пределах одного государства, то при некоторых международных связях, казалось бы, и теперь подобное издательство должно иметь успех. Часть дохода можно бы дать в пользу какого-либо местного большого благотворительного учреждения, например Красного Креста, или другого широкого национального начинания. А может быть, этим можно сразу заинтересовать все три страны. Евгениевская Община, кроме начавшегося постепенно издательства открыток как современных, так и старых мастеров и исторических памятников, затем имела и издания монографий, издавала каталог Эрмитажа и готовилась к изданию обозрений и других музеев. Было большое культурное дело, которое приносило и большой доход.

Мы, члены Комитета - художники, литераторы и др. культурные деятели, радостно приносили наш безвозмездный труд, видя, какое государственно полезное дело развивается. А началось дело всего с издания десяти открыток. За право воспроизведения картин платили от 10 до 25 рублей, ибо все отзывались на благотворительную цель. Красный Крест хлопотал для этого издательства особое разрешение иметь киоски на железнодорожных станциях и при некоторых общественных учреждениях. В кратчайший срок появились коллекционеры открыток, ибо открытки составляли собою целые серии и каждый собиратель, начав от номера первого, естественно, имел необходимость и во всех последующих. Таким образом, мы были свидетелями, как многие учащиеся - и студенты, и гимназисты - становились систематическими собирателями, и даже в отдалённые деревни проникали легкокрылые вестники искусства. Главная же прелесть такого издательства заключалась в том, что оно началось поистине от зерна горчичного и на глазах росло, доказывая жизненность и насущность искусства.

"Осознание красоты спасёт" - этот завет на наших глазах входил в толщу народную. Такие зёрна не теряют своей жизненности, временно они могут задержаться в течение холодных периодов народных, но затем они опять взойдут урожайно. Вы, может быть, спросите - почему в Америке нечто подобное не осуществилось? Не забудем к этому особые причины.
Общественное мнение там довольно слабо выражено. Коллекционеры весьма специфичны. Чаще всего сами они не интересуются собирательством, а для них действуют торговцы со всеми коммерческими обычаями. Кроме того, не забудем и о глубоких апостатских поползновениях, которые были причиною многих замерзаний. Так, например, когда ещё в 1922 году известный индусский деятель Дас-Гупта сказал очень хорошую речь по поводу наших культурных зданий, то апостат Хорш, отведя его в сторону, начал ему шептать, что нет надобности говорить так блестяще о Николае Рерихе. Только теперь Дас-Гупта рассказал нашим друзьям этот эпизод, доказывающий, как давно в тёмной душе апостата таились поползновения к вандализму и ниспровержению нами собранного. Передавая этот эпизод, Дас-Гупта добавил: 'тогда же я понял, что передо мною предатель'. И этот эпизод на протяжении всех лет был далеко не единственным.

Уже в 1925 году Владыка сказал: 'Смотрю, как горит хлеб, вами собранный'. А затем, кроме многих Указаний, Вы можете прочесть в третьей части Мира Огненного, 59 - этим всё сказано. И лженаследник дел в Америке уже выявился в полном своём безобразии. Многое происходящее в Америке совершенно не укладывается в психологии честных людей, но и в этом отношении Америка и некоторые расы, в ней живущие, представляют собою феномен. Ведь сами американцы в печати называют свою страну парником для всяких гангстеров. Если собрать всё, что пишется и широко печатается самими же американцами, то и сейчас творимое апостатами делается вполне обиходным явлением. Эта маленькая, тесно спаянная преступлениями шайка присвоила шеры, принадлежащие нам и остальным трёсти , хочет обобрать все картины, присвоить результаты всех экспедиций, а притом ещё и попытаться взыскать с нас же все средства, пожертвованные на экспедицию, устроенную учреждениями. При этом апостаты вламываются в чужие помещения, вскрывают замки, похищают документы, устраивают всевозможные вандализмы, например, английское издание Дювернуа было сожжено, о чём свидетельствовал служащий, получивший это приказание. Кроме того, на задней стороне картин Музея ставится вновь сфабрикованное резиновое клеймо о принадлежности картин г-же Хорш. Где же видано такое самоволие, попирание всех человеческих культурных основ и нагромождение всевозможных преступлений с подделкою документов?! При этом домодельные 'копии' с несуществующих документов заслушиваются в суде. Мне, получившему юридическое образование, подобные эпизоды кошмарны, а Шклявер, согласно французским законам, полагает, что Хорш уже давно должен бы сидеть в тюрьме. Но, по словам самих американцев, тамошняя законность более чем странная.

Итак, от проектов культурного строительства письмо довело до бездн вандализма и преступности. Эти бездны лишь доказывают необходимость спешных и энергичных культурных созиданий.

Возвращаясь к воспроизведениям - обратите внимание на, по-видимому, новое издание Твердыни Тибета. Первое издание, сделанное в Риге, было гораздо лучше и тоньше по краскам, а ведь клише то же самое, и было оно сделано в Риге, значит, весь вопрос лишь в том, чтобы взять те же самые краски. Вы в полном праве требовать корректуру и делать соответственные указания. Пусть Пранде сравнит последние полученные нами оттиски Твердыни Тибета с первоначальным изданием:

Н. Рерих
___________________


Николай Рерих к Рихарду Рудзитису.

NAGGAR, Kulu, Punjab, Br. India
11-ФЕВ-38
Родной наш Рихард Яковлевич,
Письма - Ваше от 30 января и Гаральда Феликсовича от 30 января только что получены - большое, большое спасибо. Очень хорошо, что теперь Вы советуетесь относительно монографии с Пранде. Только на месте можно уследить за многими условиями. Конечно, белого ободка не нужно делать. Очень хо┐рошо, что картины Помни, Жемчуг исканий и Жар-Цвет будут поправлены на новых отпечатках. Вообще в тех случаях, когда нет оригинала, следует сравнивать с американскими оттисками. Видно, что всё дело не столько в качестве самих клише, как просто в неудачно выбранных красках. Относительно всех других положимся на компетентность Пранде. Ему на месте виднее, насколько можно достичь лучшего результата. Кроме того, прежде всего приходится принимать во внимание и смету на монографию. Нас потрясли цифры за печатание по американским готовым клише. Во что же тогда выльется печатание всех репродукций с изготовлением местных клише, с набором, переплётом, брошюровкой и прочее. Уложено ли всё это в смету и прикинута ли цена книги, - чтобы не было сюрпризов. Ведь и Либерт, и Пранде, как опытные в этом деле, должны предусмотреть общую картину книги. Нам так хочется, чтобы всё вышло по возможно┐сти экономнее и не оказалось бы в тягость.

Нашли ли Вы посланные отсюда семь фотографий серии Тибет. По некоторым причинам очень важно, чтобы эти семь однотонных репродукций вошли в монографию. Последовательность их мы уже Вам писали. Во всём остальном мы полагаемся на Ваше и Пранде, и Гаральда Феликсовича, и Либерта общее суждение. Страничку набора для книги приветствий мы получили - там всё ладно, кроме небольших поправок, которые сделаны красным. Очень хорошо, что Вы выпустили из приветствий 'соколов', если не поздно, то выпустите их также из списка имён. Привет 'оборонцев'1 печатайте - это очень хорошая молодая организация. Что касается воспроизведений в книге приветствий, то лучше помещать их боком, но ни в коем случае не обрезать. Любопытно, что в Таллине существуют несколько групп. Может быть, для начала не следует пытаться их сразу объединять, ибо по своему внутреннему строению они различны и даже до известной степени противоположны. Если Таска не имеет достаточного энтузиазма, не следует ли ближе привлечь Раннита? Вообще, дал ли Таска эстонскую статью для монографии - если его статья не состоялась, то, думается, Раннит мог бы дать ещё более звучную статью.

Выписка из письма Беликова, присланная Вами, звучит неплохо, но боюсь я одного - по одну сторону его был Гущик, а по другую Пеаль. Два таких привеска сразу усложняют положение вещей. Кроме того, мы не знаем и остальных, участвующих в его группе. Уже столько раз приходилось получать неприятные сюрпризы, что и в этом случае требуется осторожность. Пусть в Таллине всё кристаллизуется, а пока что Раннит, как поэт и писатель, имеющий уже около себя группу своих друзей, будучи при этом природным эстонцем, обращает на себя внимание. Уж очень свиреп Армагеддон повсюду. Все космические и мировые события сгущаются.
___________________________


О ХРАНЕНИИ АРХИВОВ

"Главная цель этого письма, чтобы напомнить о необходимости высокого качества в хранении архивов. Нельзя, хотя бы кратковременно, допускать мысль, что завтра дополним то, что не захотелось сделать сегодня. Всякий признак лености и неповоротливости нужно изъять всюду, а тем более в таких обстоятельствах, которые могут вводить в заблуждение преемника..."

АРХИВЫ

Всем памятно, что случилось в "Майстерзингерах" с Бекмейстером, похитившим отрывочные записи Ганса Закса. Низкий ум похитителя хотел воспользоваться отрывочными заметками, механически склеил их и получил общественное позорное осуждение. Часто так бывает с использованием отрывочных записей, которых много остаётся во всевозможных архивах.

Мне приходилось не однажды разбирать частные и общественные архивы, и невольно являлась мысль: какое смущение умов произошло бы, если опубликовать все эти отрывочные, истёртые жизнью заметки. Не только в частных письмах, но и в документах учреждений получается такое множество невольных криптограмм, что склеив их механически, можно получить сущую бессмыслицу даже там, где имелась в виду высокая общественная полезность.

Ужасно подумать, что исторические выводы нередко основываются на таких же случайных отрывках. Историк глубокомысленно замечает: 'Летописец не упоминает о том-то и том-то, этого обстоятельства не было' или 'Посольство было принято в такой-то палате, значит, именно этому посольству была оказана исключительная честь'. Можно приводить до бесконечности всякие такие условные выводы. На деле же оказалось бы совсем иное. Могло оказаться, что летописец не вписал какое-то обстоятельство просто потому, что его позвали к трапезе в это время, а посольство было принято в важной палате, ибо в обычном помещении в это время производилась перестройка. Мало ли почему слагались иногда самые странные, труднообъяснимые в веках обстоятельства.

Лично мне известен случай, когда Высочайшее утверждение, посланное с курьером во дворец, последовало через три часа времени. Впоследствии исследователь мог бы заметить, что Государь настолько был заинтересован этим документом и настолько спешил с ним, что подписал его немедленно. На деле же эпизод выглядел совершенно иначе. Курьер, родственник личного камердинера Государя, передал портфель ему, а тот, заметив Государя на прогулке в саду, признал возможным немедленно поднести документ к подписи, и подпись была дана.

Из личных наблюдений можно бы привести многие факты, которые в глазах дальнего исследователя могли бы звучать совершенно иначе и могли бы вызвать глубокомысленные заключения. Вовсе не хочу вдаваться в тему о значении случая в жизни народов. Всем известны эпизоды, когда битвы выигрывались или проигрывались из-за насморка главнокомандующего. Так же точно известны потрясения государственные, происшедшие по глухоте какого-либо председателя совета. Мало ли что бывает. Мы вовсе не хотим заниматься опрокидыванием некоторых заключений исследователей, которым и без того приходится нередко изменять своё мнение перед лицом новых фактов.

Совсем о другом хочу писать Вам. Нужно хранить в большом порядке архивы. Не только в механическом порядке, но и наблюсти, чтобы не оказалось в них каких-то случайностей, могущих вводить кого-то потом в заблуждение. Когда представляешь себе целые шкафы переписок, происходящих с разными странами, то можно себе представить, как некий историограф общественных течений будет поставлен в тупик перед этим огромным количеством иногда как бы разнородных устремлений и назначений. Кроме того, многие имена для сокращения пишутся уменьшительно или обозначаются одними буквами - сколько недоразумений может произойти от одного сходства этих букв. Потому следует в некоторых случаях, оставляя документ в архиве, сразу же пояснить, хотя бы кратко, обстоятельства, которые могли бы представить собою какие-либо затруднения в будущем.

Случалось видеть, как или в шутку, или злоумышленно иногда подставлялись отрывочные цитаты. При желании, конечно, можно даже из любого документа дать самое странное сочетание отрывков. Также следует не только на оригиналах, но и на всех копиях исправлять случившиеся описки. Помню, как однажды из-за одной буквы произошла крупная обида. Сабанеев был назван Сабакеевым и, конечно, навсегда усмотрел в этой описке умышленное оскорбление. Часто в оригиналах описки исправляются, а в архивных копиях они остаются, вводя кого-то в заблуждение. К этому же ещё прибавляются опечатки, происходящие даже в правительственных приказах. Каждому из нас, наверное, памятны такие опечатки в приказах, которые могли порождать целые как личные, так и общественные затруднения. Примеры налицо.

Не думайте, что вдаюсь в излишние подробности. Наоборот, именно из кажущихся мелочей иногда вытекали неограниченные последствия. Особенно же теперь, когда в ходу столько международной переписки на разных языках и в весьма различном условном понимании. Так, например, в одном случае по настоятельной просьбе мне самому пришлось заменить в переводе слово, так мною любимое, - Культура - цивилизацией. Но из этого не следует вывести кому-то, что для меня эти два понятия оказались равноценными.

Часто хранитель архивов сам по себе именовался чем-то архивным. А ведь это совсем неправильно. Именно в руках таких архивариусов находится вся живая история до государства включительно. Вместо механических складывателей на полку, заведующие архивом могут вести свои заметки, немедленно же поясняя всякие условности, неизбежные в переписке и делопроизводстве.

Помню и такой случай, когда документ оказался подписанным не самим министром, но товарищем министра. Из этого было выведено заключение, что глава ведомства по какой-то причине уклонился от участия в этом деле. На самом же деле глава ведомства в этот день страдал сильной дизентерией и временно не участвовал в делах. Помнится и другой эпизод, очень комментировавшийся, когда некий глава правительства скоропостижно должен был покинуть торжественный приём. Мало ли что бывает в жизни - ничто человеческое не чуждо людям.

Главная цель этого письма, чтобы напомнить о необходимости высокого качества в хранении архивов. Нельзя, хотя бы кратковременно, допускать мысль, что завтра дополним то, что не захотелось сделать сегодня. Всякий признак лености и неповоротливости нужно изъять всюду, а тем более в таких обстоятельствах, которые могут вводить в заблуждение преемника. Если мы не имеем права растрачивать чужое время, то так же точно мы не имеем права по небрежности или лености вводить кого бы то ни было в заблуждение.

Ясность и чёткость, и чистота достигается там, где вообще не допущена небрежность. А как приятно видеть эти качества всюду, как они очищают всю жизнь и заменяют ненужную сложность чёткою, простою ясностью.

7 Июня 1935 г. Цаган Куре
________________________


О СОВРЕННОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ МОЛОДЁЖИ

ХРОНИКА
(Интервью Н.К. Рериха).

Живопись
В будущем году от живописи можно ожидать только хорошего.
Таково мнение секретаря Общества поощрения художеств, известного своими оригинальными картинами художника Н. К. Рериха.

То, что многими признаётся за упадок в искусстве, г. Рерих не только не считает упадком, а считает прогрессом...
- Я того мнения, что заблуждается не современная художественная молодёжь, - говорил нам г. Рерих, - а скорее шло по ложному пути предыдущее поколение художников. Вспомните Веласкеса, Рембрандта, Левицкого, Боровиковского. Разве они гнались в своих произведениях за сюжетностью, которую так отстаивают многие современные профессора и известные художники? Нисколько. А между тем произведения названных художников остаются до сих пор великими. Я не вижу никаких скачков в искусстве. На мой взгляд, искусство вечно одно и то же, и молодёжь совсем не пропагандирует ничего нового, как думает большинство публики, а ищет известной 'образности' в своих произведениях, т. е. именно того, что искони пропагандировали старые художники. Современная молодёжь стремится, на мой взгляд, к чистому искусству, стараясь отбросить от него тот элемент, которым предшествующее поколение, если можно так выразиться, 'перегрузило' его... Сейчас большинство публики не понимает молодых художников и считает, что они проповедуют бессмыслицу. Это - явное недоразумение, и я нахожу, что ближайшие задачи будущего - распутать его. Наши деды гораздо лучше понимали искусство. Их не прельщала в живописи анекдотичность, в них жили традиции доивановского и довенециановского периода. Впрочем, и сейчас замечается некоторый поворот во вкусах публики, поворот именно к старому. Понемногу у нас начинают ценить и понимать старых художников, и наряду с этим вырастает любовное отношение к молодёжи... Публика начинает убеждаться, что никакой бессмыслицы молодые художники не преследуют, что то, что они пишут, не есть нечто свалившееся с неба, а все поиски молодёжи имеют свои основания, имеют под собой историческую почву.

- Значит, в будущем публика должна совершенно проникнуться современными течениями?
- Непременно. Я того мнения, что в публике будет расти осмысленное отношение к молодёжи, что в конце концов всем станет ясно, что теперь ищут высших образов искусства, высшей формы, а никак не увлекаются антихудожественными задачами. Разумеется, теперь, как, впрочем, было и всегда, наряду с хорошими есть плохие художники, но я убеждён, что публика сумеет их отличить, как только научится понимать старых художников.

- Но в большинстве обещает что-нибудь хорошее художественная молодёжь?
- Молодёжи свойственно много самостоятельности, что следует от всей души приветствовать. Положим, нынешний академический выпуск нельзя назвать удачным, но не нужно забывать и того, что лучшие русские художники всегда плохо шли в академии и в большинстве не заканчивали курса...

Петербургская газета. 1903. 1 января. ? 1. Среда. С. 4.
__________________________________

(См. Часть 2. Продолжение)