На главную
 
OEUVRE
(ТВОРЕНИЕ)
(Исследователям творчества Н.К, Рериха)

О пантеизме художника, об его архаическом стиле было в разное время сказано немало верного, и всё-таки 'главная правда' о Рерихе невыразима, как невыразимо, в конечном счёте, 'содержание' лучших его картин: они открывают посвящённым такие дали, возводят их на такие выси, о которых говорить нет надобности и даже возможности нет говорить. В этом - лучшая цель изобразительного искусства; силой единовременного, почти мгновенного внушения своего он устраняет всякую нужду в 'литературе'. Связывать Рериха с каким-то 'пояснительным текстом', с какой-то беллетристикой значило бы вульгаризировать сущность его творчества. Здесь, как и во многих других случаях, искусствовед должен ограничить себя в намерениях: помочь пониманию Рериха, поскольку это в его силах, он обязан, но не должен навязывать 'своего' Рериха, не должен никак 'препарировать' художника, говорящего сам за себя. (Э.Голлербах)

******************************************
 
СОДЕРЖАНИЕ

Часть 2.
ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ТВОРЧЕСТВА Н.К. РЕРИХА.

Н.К. Рерих. Завет. (1939 г.)
Начало (1937 г.)
Живопись (1937 г.)
Холст (1944 г.)
Об архивах Н.К. Рериха.
О листах дневника.
Сергей Маковский "Н.К. Рерих" ("Золотое руно", 1907 г.)
Леонид Андреев 'Держава Рериха' (1919 г.)
**********************************************************


ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ТВОРЧЕСТВА Н.К. РЕРИХА

'Не мешает послать в царство Рериха целую серьёзную бородатую экспедицию для исследования. Пусть ходят и измеряют, пусть думают и считают; потом пусть пишут историю этой новой земли и заносят её на карты человеческих откровений, где лишь редчайшие художники создали и укрепили свои царства':
Леонид Андреев,
'Держава Рериха'. 1919 г.
________________________


"Люди будут завидовать нам. Подумать только - мы жили в особое время, когда боги ходили среди людей, как когда-то в Древней Греции".
"Мы живём в истинно чудеснейшей эпохе человечества. И, может быть, будущие поколения создадут легенды о нас, а образы Елены Ивановны и Николая Константиновича будут окружены неувядающим лучистым ореолом. И тогда бесконечно счастливыми станут считать тех людей, которые когда-то имели возможность соприкасаться с ними".
Рихард Рудзитис
____________________________

* * *
"Не у каждого говорящего его собственный авторитет столь велик, чтобы его слушали, но авторитет Гуру, как великого художника, философа и мыслителя достаточно силен, чтобы привлечь внимание многих умов.
Зачем излагать свои убеждения, касающиеся Учения, когда убеждения и взгляды Гуру будут во много раз убедительнее..."
_____________________________
* * *

'Созову всех, когда настанет время действия, всех не забывших меня, всех устремлённых, всех, кто Учение Агни Йоги положил в основание жизни своей. Всем позванным было дано, каждому по вместимости принесённых кувшинов, и каждого получившего спрошу, что сделал он с полученным сокровищем, как приумножил его, не растерял ли и как приготовил себя к тому, чтобы войти в сужденную ему сферу деятельности. Причины, заложенные когда-то, как семена будущих всходов, дадут ростки духовных достижений, которые будут очень нужны в будущем. Мы намечаем действия наши, вернее, следствия их далеко вперёд. И наша забота о том, чтобы сотрудники наши не растеряли ничего из того, что им было дано, но чтобы каждый принёс к сужденному сроку плоды своих устремлений и накоплений'.

Гуру.
(Грани Агни Йоги).
*******************************************************************************************


ЗАВЕТ

Собственности у меня нет. Картины и авторские права принадлежат Елене Ивановне, Юрию и Святославу. Но вот что завещаю всем, всем. Любите Родину. Любите народ русский. Любите все народы на всех необъятностях нашей Родины. Пусть эта любовь научит полюбить и всё человечество. Чтобы полюбить Родину, надо познать её. Пусть познавание чужих стран лишь приведёт к Родине, ко всем её несказуемым сокровищам. Русскому народу, всем народам, которые с ним, даны дары необычные. Сокровища азийские доверены этим многим народам для дружного преуспеяния. Доверены пространства, полные всяких богатств. Даны дарования ко всем областям искусства и знания. Дана мысль об общем благе. Дано познание и бесстрашная устремлённость к обновлению жизни. Где нарождается красота, там придёт и расцвет всех трудовых достижений. В мирном труде познаётся и мир всего мира. В мире идёт строительство и светлое будущее. А где постройка идёт, там всё идёт. Полюбите Родину всеми силами - и она вас возлюбит. Мы любовью Родины богаты. Шире дорогу! Идёт строитель! Идёт народ русский!
Н. Рерих
24 Октября 1939 года
*****************************************************************************************


НАЧАЛО

Было отвоёвано право стать художником. Первые рисунки в 'Звезде' и в 'Иллюстрации'. На ученической выставке в Академии (1896) 'В Греках' - варяг в Царь граде. Подходит Соколов, хранитель Музея, спрашивает: 'Отчего нет цены на варяге?' - 'А мне просто невдомёк, что он кому-то нужен' - 'Но всё-таки, сколько?' Отвечаю: '80 рублей' (думаю, не дорого ли?). Соколов улыбается: 'Считайте проданной', подводит седоватого приветливого господина - оказывается, В.С.Кривенко. После Рущиц сердился за дешёвую цену...

Волнительно было с 'Гонцом в 1897 (году) при окончании Академии. Мы ушли из Академии вместе с Куинджи, его выжили великий князь Владимир и граф И.И Толстой. Ожидали, что наше восстание за учителя будет осуждено Академией.

Так отчасти и случилось. Не могли не дать звания, но смотрели косо. Ко мне подходил Матэ и предлагал перейти в мастерскую Репина, а на следующий год ехать за границу. Отвечаю: 'Василий Васильевич, помилуйте, ведь такая поездка на тридцать серебряников будет похожа'. За нашего Архипа Ивановича мы дружно стояли. Где же был другой такой руководитель искусства и жизни?! никакими заграничными командировками нельзя было оторвать от него. Помню, один клеветник шепнул ему: 'Рерих вас продал', а Архип Иванович засмеялся: 'Рерих мне цену знает...' Знали цену Куинджи.

На конкурсную выставку приехал Третьяков. Наметил для Москвы Рущица, Пурвита и моего 'Гонца'. Было большое ожидание. Наконец, Третьяков подходит: 'отдадите 'Гонца' за 800 рублей9' А он стоил тысячу, о чём говорить! Пришёл Третьяков ко мне наверх в мастерскую.
Расспрашивал о дальнейших планах. Узнал, что 'Гонец. Восста род на род' - первая из серии 'Славяне'. Просил извещать, когда остальные будут готовы. Жаль, скоро умер и серия распалась.

'Сходятся старцы' - в Калифорнии. 'Зловещие' - в Русском Музее. 'Поход' - не знаю где. Только 'Город строят' Серовым и Остроуховым куплен в Третьяковку уже с Дягилевской выставки. Сколько шуму было при этой покупке. Ругали, ругали -потом привыкли. Розанов хорошо написал.
(1937)
Н.К. Рерих 'Листы дневника', т. 2.
**********************************************


ЖИВОПИСЬ

Прежде всего потянуло к краскам. Началось с масла. Первые картины написаны толсто-претолсто. Никто не надоумил, что можно отлично срезать ножом и получать эмалевую плотную поверхность. Оттого 'Сходятся старцы' вышли такие шершавые и даже острые. Кто-то в Академии приклеил окурок на такое острие. Только впоследствии, увидав Сегантини, стало понятно, как срезать и получать эмалевую поверхность.

Масло вообще скоро надоело своею плотностью и темнотою. Понравилась мюнхенская темпера Вурма. Много картин ею написано. Стенопись в Талашкине тоже вурмовская. Серову эти краски понравились, и он просил меня для него их выписывать. С войною вообще прервалось, и сама фабрика закрылась.

В то время привлекла яичная темпера. В нашей иконописной мастерской были всякие опыты. Были комбинации с клеевой темперой. Воздушность и звучность тонов дали свободу технике. С Головиным были беседы о темпере, но он часто предпочитал пастель. С маслом темпера несравнима. Суждено краскам меняться - пусть лучше картины становятся снами, нежели чёрными сапогами... Неоконченная картина Микеланджело в Национальной Галерее Лондона дала мысль о цветных фонах. Она была писана на зелёном фоне - от него Терра ди Сиенна становилась не рыжей, а золотистой. Театральный маляр у Головина отлично готовил такие холсты.
Также работал и на цветных папках. Иногда примешивал и пастель, фиксируя её молоком или жидким столярным клеем. Над ванной производились сложные вымывания над небольшими картинами.

Холсты выписывались от Лефранка. Сперва пробовал брать уже подготовленные, но потом оказалось, что лучше всего готовить холсты дома - как в старину. Один такой синий холст Серов унёс для своей Иды Рубинштейн.

Пробовал темперу в тюбиках от Лефранка и от Жоржа Роуней. Каждая имела свои особенности, но всё-таки не давала силы тона, а белила желтели и трескались. Я советовал В.А.Щавинскому заняться техникой красок, чтобы иметь доброкачественные русские. Он начал; мы мечтали открыть при Школе Поощрения Художеств целую техническую экспериментальную мастерскую. Но Щавинский был убит. Полезная мысль завяла.
1937 г.
Н.К.Рерих, 'Листы дневника', т. 2
**************************************************


ХОЛСТ

Сейчас пришли два пакета с холстом. Холст хороший. Большое, большое спасибо. Не знаем, сколько он стоит. Будьте добры, сообщите. Право совестно, что из-за куска холста приходится беспокоить, но положение таково, что каждая малость стала недосягаема.

Вот посылка маленького эскиза, кроме цензуры, требует ещё особое экспортное разрешение. А теперь ещё новость: на посылке должна быть печать от банка. Что общего между рисунком костюма и банковской печатью?

Особенно обидно, когда всякие затруднения пресекают культурную деятельность. И без того война внесла столько одичания, а тут ещё каждое культурное проявление усыхает. А каково всё отражается на молодёжи! Каждая болезнь истощает надолго, а тем более болезнь Культуры залечивается трудно. Долго я был в школьном деле и знаю, что малейшее понижение уровня уже трудно побеждаемо.

Переживём! Трудимся, насколько обстоятельства позволяют. Как хорошо, что Вы все работаете на культурной пашне. В работе забываются всякие тернии. Обидно, что переписка с Москвою так затруднительна. Непонятно, отчего письма от Б.К. прекратились с конца 1942-го. По последнему письму было ясно, что через несколько дней последует продолжение, и вдруг всё пресеклось. Казалось бы, что победное шествие русского войска должно лишь облегчать сношения с разными странами, а на деле выходит как-то иначе. Конечно, все мы знаем лишь радио и газеты, а жизнь так сложна.
Краски оказались масляные, а я для темперы употребляю лишь в порошке.
Масляные пригодятся Светику. Вот если бы ещё один такой же кусок холста! Помечайте, от которого числа доходят весточки, чтобы знать, не потерялось ли что-нибудь. Каждое Ваше письмо читаем и перечитываем - радость!
Пусть Галя по-русски пишет. Как здоровье Касатика? Крепко Вас всех обнимаем - ещё раз спасибо.
6 Октября 1944 г.
'Листы дневника', т. 3.
_______________________


ОБ АРХИВАХ

" Многое - в огне. На днях застал Елену Ивановну за уничтожением большой части архива. Как отцветшие осенние листья, летели записи и письма в корзины. Всё уносилось в жертву Агни. Ведь жаль? Ну, а кто стал бы разбирать эти наслоения десятков лет?
Справедливо Е. И. заметила, что и мой архив тоже принесён в жертву Агни и с эскизами и с рисунками. (Нутро. 1940 г.)


О 'ЛИСТАХ ДНЕВНИКА'

Друзья, вы хотите читать дневник. Но его нет. Имеются разные записи, разновременные, разрозненные. Кое-что из них прошло через газеты и журналы. Всё это, как кусочки мозаики. Вот переживания в 'Алтай-Гималаях', вот 'Листы' из Монголии и Китая, вот теперешние сложные, грозные времена. Мозаичная запись - одно, а дневник, как вы его понимаете, - другое. Дневник - как бы каждодневная запись. Но при постоянном труде невозможно перебивать ритм и оценивать происходящее.
Рерих Н.К. 'Голод'Сентября 1941 г.

* * *
Как Вы знаете, я пишу всегда в форме Дневника. Листы Дневника даже издаются отдельными книгами, доказательством служат книги "Врата в Будущее" и "Нерушимое". Таким образом, мои Дневники являются моим литературным материалом. Если Дневники вращаются в пределах Совета Trus-tees, то я против ничего не имел. Но каждая выдача их за пределы Совета Trus-tees могла быть сделана лишь с моего специального согласия. Поэтому, если Вы узнаете, так или иначе, что мои писания или Дневники, которые я Вам посылал вместо писем, зло употребляются для каких-то внешних умышлений, то адвокаты прежде всего могут и должны защищать их как мою собственность.
____________________

ПОСЕВ

Спрашивают, почему Листы моего дневника появлялись в самых различных журналах и газетах? Ответ очень прост - не могу уследить в разных странах, где перепечатываются мои Листы. Некоторые появились много раз и по-русски, и по-английски, и по-французски, и по-болгарски, и по-испански, и по-португальски, и по-немецки, и по-литовски, по-тамильски, по-урду, по-сингалезски, по-гуджрати... Бывали даже и такие забавные случаи, что Листы появлялись без моей подписи. Чего только не бывало! Следует ли препятствовать? Кто знает, где и в каких условиях сказанное принесёт лучшую пользу. Может случиться, что издание само по себе и неважное, но мимоходом попадёт в добрые руки. На широких путях, на которых толпится человечество, встречи бывают самые нежданные.

Сколько отличных людей было найдено там, где и ожидать нельзя. В садоводстве есть так называемый мавританский газон. Среди трав вкраплены многие цветы, и получается замысловатый ковер, как сказка восточная. Раскинутые цветики сами дают узор, как на тысячетравных гобеленах. Вот и в жизни нельзя препятствовать, где и куда и как западут слова. Пусть себе разлетаются. Жалуются иногда, что не знают читателей. Да ведь и не нужно их знать. Всё сотворится в несказанном разнообразии.
Лишь бы творить. Лишь бы сеять. Лишь бы пожелать добро. Так нужно спешить. Так требуются напутствия, что и час пропустить нельзя. Не только жизнь, но и само достоинство, честь названную придется в опасность поставить, когда неотложно нужно помочь. Не для себя же делается, но для тех и невидимых и незнаемых. Главное же - для молодых. Племя молодое - хорошее! Каждый по-своему вперёд стремится. В потоке жизни всё многообразно и цветисто.

Говорят некоторые, что вести дневники не следует. Кому, мол, они нужны? И в этом не нам судить. Каждый жизненный опыт кому-то нужен. Жалею, что отец не вёл записей. Многое бы было нам яснее. А если бы прадед записал свои военные дела из времён Петровских, то это оказалось бы ценнейшим. Вот и каждое письмо Голенищева-Кутузова, прадеда Елены Ивановны, теперь ищется, а ведь и в амбаре они успели поваляться. А где записи Мусоргского? Сгорели. Разве ладно?

Каждый посев нужен. Не будем предрешать, но будем сеять. Трогательны бывают нежданные отклики.

3 Июля 1940 г.
Рерих Н.К. Из Литературного наследия. М.: 1974 г.
******************************************************************


Е.И. РЕРИХ О НИКОЛАЕ КОНСТАНТИНОВИЧЕ :

'Говоря о личности Н.К., следует указывать на тот стимул к творчеству, который он сообщает приходящим к нему, также на его требовательность в отношении качества работ; на его уменье вызвать напряжение всех способностей и сил сотрудников. Но зато какие мощные результаты даёт подобное руководство! Как он учит извлекать пользу из каждого обстоятельства, всюду указывая положительную сторону.

Н.К. Рерих не только благой провозвестник, призывающий к чистоте мышления, воздержанию и всепрощению, каким некоторые хотели бы его видеть, но истинный вождь и действенный строитель, ибо он знает жизненную битву и закаляет сотрудников к принятию этого боя. Он поражатель всего тёмного и невежественного. Иногда кажется, что его мудрость и предвидение неисчерпаемы, и близкие ему могут подтвердить, как он задолго указывая на события, сейчас уже совершившиеся на наших глазах, и на то направление, которое человечество должно будет принять, если не хочет погибнуть в создавшемся положении.

Основным условием к этому спасению является его призыв к объединению всего культурного мира, к воспитанию нового сознания среди молодёжи, сознания великого значения и приложения творческой мысли и широкого сотрудничества утверждённого на понятии великой Культуры или Культ-Ура.
Между прочим, много можно почерпнуть для освещения его личности из их самим написанных "Введений" к Спинозе и Гёте. Н.К. такой же солнценосец, как и Гёте в его понимании. Чуйте всю истинную мощь, мощь незримую этого строителя солнечной жизни! Солнце его жизни сжигает всё тёмное, всё злобное и разрушительное. Так можно собрать много сильных и прекрасных фактов. Но лучше без сравнений, пусть каждый великий дух стоит во всей мощи и красоте своего достижения. Не нам сравнивать их, ибо каждый из них несёт своё задание, и каждое индивидуальное выявление прекрасно в своей неповторяемости. Давно сказано - 'можем ли сравнивать сияние дальних звёзд'? Эта формула применима во многих случаях".

Е.И. Рерих, Письма, т.1, 21.10.31
______________________________

28 ноября 1950
"Вы знаете, насколько Великий Владыка ценил картины Н.К., нашего чудесного Пасиньки /как мы называли его/, как называл его лучшим современным художником, как хотел утвердить его искусство по всему Миру, чтобы напитать души, ищущие и жаждущие Красоты' И конечно, Великий Владыка имеет план, как собрать картины, как создать Памятник такому исключительному Художнику, Мыслителю и представителю великой человечности в Эпоху наибольшей бесчеловечности' Но сейчас Великий Владыка еще не дает "казании для определенных действий или выступлений против предателей; видимо, должен подойти Космический Срок для этого.
Также В.Вл. просит вас не препятствовать действиям нашего друга Боллинга по собиранию, по приобретению картин, "приобретение им картин - ярое ему спасение. Ярый может купить как личную коллекцию, но не для Музея". Так, родная, не мешайте ему выполнить ВОЛЮ".
_____________________

26 февраля 1951 г.
"Теперь о картинах. Конечно, нельзя настаивать, чтобы он /Боллинг/ уделил несколько из них коллекции в Учреждениях. Но можно подсказать, что у Хорша остаются ещё много прекраснейших произведений, как "Дочери Земли", "Нерасплесканная Чаша", "Мессия" (или "Радуга за мостом"), "Комюанд оф Ригден Джапо" ("Приказ Ригден Джапо"), "Экстаз" и, если не ошибаюсь, вся, чудесная серия "Санкта", из которой одна куплена Уидом -"Ремембер" ("Помни"). Следует проследить по каталогам, которые куплены и кем, и много ли осталось?"
__________________

21 апреля 1951
"Надеюсь, что наш Друг Боллинг проявит свое доброе сердце и ничто не погасит его внутренний огонек, который был зажжен в нем тоже только в силу его большой преданности в прошлом к великому Монарху.
:Скажите или намекните при случае, что серия "Санкта" - любимая серия В.Вл. Как я уже писала Вам, В.Вл. хотел, чтобы он скупил все картины, но /он/ не понял своей миссии".
************************************************


Сергей Маковский

H. К. РЕРИХ

Есть художники, познающие в человеке тайну одинокой духовности. Они смотрят пристально в лица людей, и каждое лицо человеческое - мир, отдельный от мира всех. И есть другие: их манит тайна души слепой, близкой, общей для целых эпох и народов, проникающей всю стихию жизни, в которой тонет отдельная личность, как слабый ручей в тёмной глубине подземного озера.

Два пути творчества. Но цель одна. Достигая ясновидения, и те, и другие художники (сознательно или невольно) создают символ. Цель - символ, открывающий за внешним образом мистические дали. Так, от вершин одинокой личности к далям безликого бытия, и от них снова к загадочной правде личного человека - смыкается круг творческой прозорливости.

У людей на холстах Рериха почти не видны лица. Они - безликие привидения столетий. Как деревья и звери, как тихие камни мёртвых селений, как чудовища старины народной, они слиты со стихией жизни в туманах прошлого. Они - без имени. И не думают, не чувствуют одиноко. Их нет отдельно и как будто не было никогда: словно и прежде, давно, в явной жизни, они жили общей думой и общим чувством, вместе с деревьями и камнями, и чудовищами старины.

На этих холстах, мерцающих тёмной роскошью древних мозаик или залитых бледными волнами цвета, человек иногда только мерещится или отсутствует, но полунезримый, невидимый - он везде. Пусть перед нами безлюдный пейзаж: пустынная природа севера, овраг, роща, серые валуны; или - в затейном узоре иконной росписи - не люди, а хмурые угодники, святые, ангел, строгая Оранта; или - просто этюд, рассказывающий сказку русско-византийской архитектуры. Уклоны рисунка, символика очертаний, красок, светотени, неуловимый синтез художнического видения возвращает мысль к тому же образу-символу. К нему -всё творчество Рериха.

Кто же он, этот "безликий"? Какие эпохи отражаются в его слепой душе? К каким далям возвращает он нас, избалованных, непокорных, возвестивших "культ личности"?

Мы смотрим. Чередуются замыслы. Сколько их! В длинном ряде картин, этюдов, декоративных эскизов воскресает забытая жизнь древней земли: каменный век, кровавые тризны, обряды далёкого язычества, сумраки жутко-таинственных волхований; времена норманнских набегов; удельная и Московская Русь.

Ночью, на поляне, озарённой заревом костра, сходятся старцы. Горбатые жрецы творят заклятия в заповедных рощах. У свайных изб крадутся варвары.
Викинги, закованные в медные брони, с узкими алыми щитами и длинными копьями, увозят добычу на ярко раскрашенных ладьях. Бой кипит в тёмно-лазурном море. Деревянные городища стоят на прибрежных холмах, изрытых оврагами, и к ним подплывают заморские гости.

И оживают старые легенды, сказки: вьются крылатые драконы; облачные девы носятся по небу; в огненном кольце томится золотокудрая царевна-змиевна; кочуют богатыри былин в древних степях и пустырях.
И снова - Божий мир; за белыми оградами золотятся кресты монастырей; несметные полчища собираются в походы; тёмными вереницами тянутся лучники, воины-копейщики; верхами скачут гонцы. А в лесу травят дикого зверя, звенят рога царской охоты...

Мы смотрим: всё та же непрерывная мечта о седой старине. О старине народной! Если хотите. Но не это главное, хотя Рериха принято считать "национальным" живописцем. Не это главное, потому что национально-историческая тема для него - только декорация. Его образы влекут нас в самые дальние дали безликого прошлого, в глубь доисторического бытия, к истокам народной судьбы. О чём бы он ни грезил, какую бы эпоху ни воскрешал с чутьём и знанием археолога, мысль его хочет глубины, её манит предельная основа, и она упирается в тот первозданный гранит племенного духа, на которой легли наслоения веков.
"Человек" Рериха - не русский, не славянин и не варяг. Он - древний человек, первобытный варвар земли.

Каменный век! Сколько раз я заставал Рериха за рабочим столом, бережно перебирающим эти удивительные "кремни", считавшиеся так долго непонятной прихотью природы: гранёные наконечники стрел, скребла, молотки, ножи из могильных курганов. Он восхищается ими, как учёный и как поэт. Любит их цвет и маслянистый блеск поверхностей и красивое разнообразие их, столь чуждое ремесленного холода, так тонко выражающее чувство материала, линии, симметрии.

Камни, в которых живёт безликая душа ранних людей! Он верен им с детства; они вдохновили его первые художнические ощущения. Вблизи от родового имения "Извара" (Петербургской губернии), где он рос, на холмистых нивах, рядом с мачтовым бором, в котором водились тогда медведи и лоси, были старинные курганы. Будучи ещё мальчиком, он рылся в них и находил бронзовые браслеты, кольца, черепки и кремневые орудия.
Так зародилось его влечение к минувшим столетиям, и великая, тихая природа севера для него слилась с далями незапамятного варварства. Так маленькие камни "пещерного человека" заворожили его мечту.

Впоследствии любовь к ним придала совершенно особый оттенок его исканиям примитивных форм. Это обнаруживается очень ясно в его декоративных композициях, в графических работах и даже в самой манере письма. Между холстами Рериха есть тонко-обласканные кистью, бархатные ковры с обдуманной выпиской деталей. Но есть написанные густо, тяжёлыми, слоистыми мазками: они кажутся высеченными в каменных красках. И во всём стиле его рисунка, упрощённого иногда до парадоксальной смелости, как будто чувствуется нажим каменного резца.

С этой точки зрения искусство Рериха гораздо ближе к примитивизму Гогена, чем к народническому проникновению кого-нибудь из русских мастеров. Но Гоген - сын юга, влюблённый в солнечную наготу тропического дикаря. Подобно финляндским примитивистам, Рерих - сын севера.

Каменный север - в его живописи: суровость, угрюмая сила, нерадостная определенность линий, цвета, тона. И если иногда его картины, особенно ранние, неприятно-темны, то причину надо искать не в случайном влиянии В. Васнецова или Куинджи (под руководством которого он начал работать), но в сумрачном веянии сказки, околдовавшей его душу. И если в его картинах вообще нет светлого полдня и так редко вспыхивают солнечные лучи, то потому, что образы являлись к нему из хмурых гробниц времени. Солнце - улыбка действительности. Солнце - от жизни. Думы о мёртвом рождаются в сумраке.

Он пишет, точно колдует, ворожит. Точно замкнул себя волшебным кругом, где всё необычайно, как в недобром сне. Тёмное крыло тёмного бога над ним. Нам жутко. Нерадостны эти тусклые, почти бескрасочные пейзажи в тонах тяжёлых, как свинец, - мёртвые, сказочные просторы, будто вспоминания о берегах, над которыми не восходят зори; и когда загораются в них яркие пятна и нежные просветы, мы видим не солнце, а мерцания драгоценных камней и перламутровых раковин на дне подводных пещер. И нам понятно, почему одна из лучших картин Рериха - "Зловещие": чёрные птицы у моря, неподвижные вороны на серых камнях, пугающие мысль недоброй сказкой. То же зловещее молчание идёт от большинства картин. Перед ними не хочется говорить громко. На шумных выставках они кажутся из иного мира.
Древние, холодные полумраки севера - недобрые шёпоты тёмного бога. Ими овеяны не только люди и звери и сообщница их, природа; святые и ангелы Рериха также странно нерадостны, почти демоничны. В его религиозных композициях отсутствует всё умилённое, светлое, благостно-невинное; пламя христианства погашено мрачной языческой ворожбой.

Помню, я почувствовал это впервые, любуясь огромным эскизом церковной фрески "Сокровище ангелов"... Громадный камень, чёрно-синий с изумрудно-сапфирными блёсками; одна грань смутно светится изображением распятия. Около, на страже, - ангел с опущенными тёмными крыльями. Правой рукой он держит копьё, левой - длинный щит. Рядом - дерево с узорными ветвями, и на них вещие сирины. Сзади, всё выше и выше, в облаках, у зубчатых стен райского кремля, стоят другие ангелы, целые полки небесных сил.
Недвижные, молчаливые, безликие, с копьями и длинными щитами в руках, они стоят и стерегут сокровище. От их взора, от общего тона картины, выдержанной в сумрачных гармониях, делается страшно и замирают молитвы.
Ангелы, вкусившие от древа познания, ангелы змеиной мудрости, ангелы-воины, грозные ангелы искушений, ангелы-демоны...

Художник, которого невольно хочется сопоставить с Рерихом, - Врубель. Я не говорю о сходствах. Ни характером живописи, ни внушениями замыслов Рерих не напоминает Врубеля. И тем не менее, на известной глубине мистического постижения, они - братья. Различны темпераменты, различны формы и темы творчества; дух воплощений - един. Демоны Врубеля и ангелы Рериха родились в тех же моральных глубинах. Из тех же сумраков бессознательности возникла их красота.

Но демонизм Врубеля активен. Он откровеннее, ярче, волшебнее, горделивее. На нём сказался гений Байрона, мятеж Люцифера. Отсюда - это влечение к пышности, к чувственному пафосу восточной мистики. Отсюда - острота движений, угловатость контуров и зной сверкающих красок. Символизм Врубеля переходит в религиозный экстаз. Кольцо замыкается. Вершины аскетического целомудрия соприкасаются с мукой гордыни и сладострастья. К Врубелю можно применить слова, которые Метерлинк говорит по поводу Рюисброка Удивительного: "Мы видим себя вдруг у пределов человеческой мысли, далеко за гранями разума. Здесь необычайно холодно и темно необычайно, а между тем, здесь - ничего, кроме света и пламени... Солнце полуночи царствует над зыбким морем, где думы человека приближаются к думам Бога".

Символизм Рериха - пассивнее, тише, как весь колорит его живописи, как мистика народа, с которой он сроднился если не сердцем, то мыслью, вдумчиво изучая фрески удельных соборов. Ангелы-демоны Рериха таят угрозу, но её огненные чары не вырываются наружу, как ослепляющие молнии, в сумраке мерещатся только зарницы.

Когда от видений варварской были, от пейзажей, населённых безликим человечеством прошлого, от фантастических образов мы переходим к этюдам художника, изображающим архитектурные памятники нашей страны, мы чуем ту же странную, грозную тишину... Перед нами большею частью постройки ранней русско-византийской эпохи - зодчество, ещё не определившееся в ясно очерченные формы, грузное, угрюмое, уходящее корнями в даль славянского язычества. Можно сказать, что до Рериха никем почти не сознавалось сказочное обаяние нашей примитивной архитектуры. Её линии, лишённые красивой изысканности византийствующего стиля в XYII-м столетии, казались грубыми, и только. Художник научил нас видеть.

На его холстах эти дряхлые монастыри, крепостные башни и соборы - окаменелые легенды древности, величавые гробницы времени, хранимые безликой душою мёртвых. Низко надвинуты огромные главы. Стены изъедены мхами. Хмурые глыбы кирпичей громоздятся друг на друге, кое-где оживлённые лепным орнаментом и остатками росписи. Годы проходят. Они стоят, как гигантские иероглифы, крепко вросшие в землю, - символы призрачных веков.

Мне доводилось уже несколько раз говорить об этих незабываемых этюдах, которые Рерих привозил из своих художественно-археологических поездок по России. В 1904 году я писал: "Они были выставлены зимой, в течение двух-трёх недель, на постоянной выставке Общества поощрения художеств. Петербургская публика, разумеется, их не оценила. Теперь они отосланы, в числе других работ, в Америку. Вернутся ли?"... Моё предчувствие подтвердилось. Из Америки этюды никогда не вернутся. И этого бесконечно жаль. Особенно теперь, когда стало ясно, что Рерих не напишет их больше так, как четыре года назад. Может быть, ещё выразительнее, "лучше", но "по-другому".

Действительно, трудно назвать художника, который бы чаще "менялся", чем Рерих. Он - один из немногих, не останавливающихся на творческом пути. Каждый новый холст - неожиданность и для нас, и для него самого. Я говорю, конечно, с точки зрения чисто живописной. Не довольствуясь знанием испытанного приёма, побеждая искушения навыка, он импровизирует с утончённой смелостью счастливого искателя. Работает без отдыха, отвергая логику "самоповторения". Таких неутомимых мало. Поэтому картины, которые ещё так недавно казались итогом, выводом из всех предыдущих исканий, вдруг приобретают иное значение, отодвигаются куда-то назад.

Этим объясняется совсем исключительная "молодость" его и близость, в позднейших работах, к новаторам последних лет, решительно отмежевавшихся от художников "Мира искусства" (к которым принадлежит и Рерих по возрасту своего творчества). Тем непонятнее взгляд некоторых критиков, упрямо называющих Рериха последователем и даже "подражателем" В. Васнецова. А. Бенуа так и пишет в своём предисловии к каталогу прошлогодней Парижской выставки: "Victor Vasnetsov et ses principaux emules, Nesterov et Rcehrich" 1. Что это: странная близорукость или недоброжелательное легкомыслие?

Рериху было двадцать лет, когда он в первый раз, на ученической выставке в Академии художеств (за 1894 год), он выставил поясной этюд маслом. Этюд назвался "Варяг"; в нём уже угадывалось дарование, но рисунок был вял и живопись очень чёрная. И неудивительно. Художественное образование Рериха началось поздно. Он принялся систематически за карандаш только в последних классах гимназии, лет восемнадцати. На это были посторонние причины. Его отец, сам бывший нотариус, готовил сына к карьере нотариуса и требовал повиновения.

По настоянию отца, он поступил на юридический факультет Петербургского университета, не испытывая никаких влечений к юриспруденции. Но одновременно ему удалось поступить и в Академию. В Академии - два года классов. Затем два года в мастерской Куинджи, сыгравшего такую симпатичную роль наставника многих даровитых художников нынешнего поколения: Пурвита, Рущица, Латри, Богаевского, Химоны, Рылова.

"Варяг" - только ученический опыт. Первая картина, с которой выступил Рерих, - "Гонец" (1897 г.). Она сделалась и первым его "успехом". "Гонца" приобрёл Третьяков для своей галереи. Участь художника решилась: юридическая карьера была оставлена, и наступили годы напряжённых занятий археологией и живописью.

В 1899 году он пишет "Старцев". Это, несомненно, шаг вперёд. Картина вызывает общее внимание. Путь найден. Хотя "Старцы" ещё очень тёмное обещание красоты, в них уже ощущается избыток самостоятельности и волнующих прозрений.

"Поход" (1899 г.) - третий отметный холст этого подготовительного периода, к которому относятся все работы, исполненные до 1900 года, "Старая Ладога", "Перед боем", рисунки "Жальников" для издания Археологического общества и т.д.

После заграничного путешествия 1900 года, в Париж и Венецию, сразу расширяется крут его замыслов, археология отступает на второй план перед живописными задачами, краски освобождаются от гнетущей беспросветности. Целый ряд превосходных холстов принадлежит к 1901 и 1902 годам. Самые значительные: "Идолы" (в нескольких вариантах), "Зловещие", "Заморские гости", "Поход Владимира", "Волки", "Священный очаг". Говорить о них подробно не буду. Их общее достоинство - сила настроения, глубь созерцающей мысли. Общий недостаток - искусственность тона и отчасти композиции (следы влияния Куинджи?).

Уже в конце этой деятельной эпохи наступает освобождение от школьных условностей; дурные навыки юности превзойдены; яснеют новые берега. Этот процесс можно проследить по двум вариантам "Княжой охоты". Утренняя "Охота" ещё в обычном старом стиле; красивая сумрачность "вечерней" - ласкает глаз лиловыми дымами цвета. С тех пор в работах Рериха - прямая линия от достижения к достижению, вдаль, к неведомой цели. "Город строят", "Север", Городок", появившийся на выставках "Мир искусства", затем "Волхов", "Строят ладьи" - окончательная победа нового над старым. Словно в тесной мастерской, наполненной археологическими "документами", художник вышел к вольным просторам природы. Появляются многочисленные этюды с натуры. Краски становятся прозрачнее и глубже. Рисунок утрачивает последнюю обычность "неоакадемических" приёмов. Радуют новые опыты пастели.

Мы подошли у 1903 году, когда написано большинство архитектурных этюдов, о которых я говорил. Ими начинается ряд произведений, всё более и более отдаляющих нас от Рериха "Старцев" и "Идолов". Прелестная картина "Древняя жизнь" (1903 г.), с млечной гладью озера, кривыми сосенками и игрушечными избами на сваях, - совсем неожиданный скачок к интимной стилизации пейзажа. Вспоминается ещё "Дом Божий" на выставке "Союза", проникновенная, задумчивая картина, навеянная Печерским монастырём и впоследствии уничтоженная художником в порыве творческого самоистязания, которое знаменательно для этой эпохи лихорадочных поисков, декоративных замыслов и первых композиций на церковные темы. Пишется "Сокровище Ангелов" (1904) и другой большой холст, последний холст в бессветных, металлических тонах, струящих вещие озарения, - "Бой" (окончен в 1905 г.).

Вся жуткая поэзия северного моря вылилась здесь в симфонии синих, лиловых, жёлтых и красных пятен. Какой праздник сумрачного цвета и сумрачной мысли! Клубятся дымные грозовые тучи. Волны кишат яркопарусными ладьями. И в небе, и в водах - яростный бой, движение зыбкого хаоса, мятеж тёмных стихий.

Эта замечательная картина могла бы быть итогом, если бы Рерих умел останавливаться и отдыхать. Но пока "Бой" является лишь итогом его живописи маслом.
Из работ последующих двух лет наиболее интересны - пастели и гуаши: "Дочь Змея", "Пещное действо", "Колдуны" и эскизы для росписи церкви в киевском имении В. Голубева "Пархомовка".

Масляные краски исчезают совсем. Наступает опять пора исканий: новой красочной гаммы, новых декоративных гармоний. В этих исканиях, может быть, - всё будущее Рериха. Они предчувствовались уже давно. Но определились только прошлым летом, во время вторичной поездки за границу, к святыням раннего Возрождения, в города Ломбардии, Умбрии, Тосканы.

Он многое увидел за эту поездку, многое пережил. И совершилось желанное. Угрюмые чары северных красок рассеялись точно по волшебству. Его пастели делаются яркими, лучистыми; синие тени дня ложатся на зелёные травы; синие светы пронизывают листву, и горы, и небо; солнце, настоящее, знойное солнце погружает землю в трепеты синих туманов.

Большинство этих этюдов, написанных в горах Швейцарии, где Рерих отдыхал после "итальянских впечатлений", ещё нигде не были выставлены. Но последняя картина-панно на московском "Союзе", "Поморяне", прекрасно выражает перемену, совершившуюся в художнике так недавно. Нерадостность настроения, эпическая грусть мечты остались. Тот же север перед нами, древний, призрачный, суровый. Те же древние люди, варвары давних лесов, мерещатся на поляне, - безымянные, безликие, как те "Старцы" и "Языческие жрецы", с которыми Рерих выступал на первых выставках. Тот же веющий полусумрак далей.

Но летние этюды и долгие подготовительные работы пастелью сделали своё дело. Темпера заменила масло. Фресковая ясность оживила краски. Природа погрузилась в синюю воздушность. И сумрак стал прозрачным, лёгким, лучистым.

Что повлияло на художника? Вечное солнце Италии? Или благоговейные мечты примитивов тренчето и кватроченто - фрески Дуччио, Джотто, ФраАнджелико и гениального Беноццо Гоццоли, в Пизанской баптистерии, в дворце Риккарди, в соборе San-Gimignano? Или просто случилось то, что неминуемо должно было случиться рано или поздно?
Не всё ли равно? Я приветствую это новое "начало" в творчестве Рериха. И если, идя дальше в том же направлении, он немного изменит жуткой поэзии своих ранних замыслов и станет менее угрюмым волшебником, я не буду сожалеть. Темные видения его юности не сделаются оттого менее ценными для всех понимателей красоты... Но они не могут вернуться к нему и не должны вернуться.

Золотое руно. 1907. Апрель. ? 4. С. 3-7.
___________________________________



Леонид Андреев: 'Колумб открыл Америку, ещё один кусочек всё той же
знакомой земли, продолжил уже начертанную линию - и его до сих пор славят за это.
Что же сказать о человеке, который среди видимого открывает невидимое и дарит людям не продолжение старого, а совсем новый, прекраснейший мир!':


ДЕРЖАВА РЕРИХА

Рерихом нельзя не восхищаться, мимо его драгоценных полотен нельзя пройти без волнения. Даже для профана, который видит живопись смутно, как во сне, и принимает её постольку, поскольку она воспроизводит знакомую действительность, картины Рериха полны странного очарования; так, сорока восхищается бриллиантом, даже не зная его великой и особой ценности для людей. Ибо богатство его красок беспредельно, а с ним беспредельна и щедрость, всегда нежданная, всегда радующая глаза и душу; видеть картину Рериха - это всегда видеть новое, то, чего вы не видали никогда и нигде, даже у самого Рериха. Есть прекрасные художники, которые всегда кого-то и что-то напоминают. - Рерих может напоминать только те чарующие и священные сны, что снятся лишь чистым юношам и старцам и на мгновение сближают их смертную душу с миром неземных откровений. Так даже не понимая Рериха, порою не любя его, как не любит профан всё загадочное и непонятное, толпа покорно склоняется перед его светлой красотою.

И оттого путь Рериха - путь славы. Лувр и музей Сан-Франциско, Москва и вечный Рим уже стали надёжным хранилищем его творческих откровений; и вся Европа, столь недоверчивая к Востоку, уже отдала дань поклонения великому русскому художнику. Сейчас, когда величие и будущность России так страшно колеблются на мировых весах, этот дар художника мы, русские, должны принять с особым трепетом и благодарностью:

Но ни простодушный, взволнованный профан, ни художественный схоласт в его специфических восторгах перед мастерством Рериха не могут в полной мере насладиться своеобразным гением художника, не имеющего себе подобных: это дано лишь тому, кто сумел проникнуть в мир Рериха, в его великую державу, кто сквозь красоту письмен смог угадать и прочесть их сокровенный смысл. Рерих не слуга земли - он создатель и повелитель целого огромного мира, необыкновенного государства, где живут. Колумб открыл Америку, ещё один кусочек всё той же знакомой земли, продолжил уже начертанную линию - и его до сих пор славят за это. Что же сказать о человеке, который среди видимого открывает невидимое и дарит людям не продолжение старого, а совсем новый, прекраснейший мир!
Целый новый мир!

Гениальная фантазия Рериха достигает тех пределов, за которыми она становится уже ясновидением. Так описывать свой мир, как описывает Рерих, может лишь тот, кто не только вообразил его и воображает, но кто видел его глазами и видит его постоянно. Образы невещественные, глубокие и сложные, как сны, он облекает в ясность и красоту почти математических формул, в красочность цветов, где за самыми неожиданными переходами и сочетаниями неизменно чувствуется правда Творца. Свободное от усилий, лёгкое - как танец, творчество Рериха никогда не выходит из круга божественной логичности; на вершинах экстаза, в самом ярком хмелю, в самых мрачных видениях, грозных и многозначащих, как вещания Апокалипсиса - его богом остаётся блаженно гармоничный Аполлон. Странно сказать: при изображении своего субъективного мира, Рерих достиг той степени объективности, при которой самое невероятное и надуманное, как какие-нибудь 'лесовики' или 'дом духа', становятся убедительным и несомненным, как сама правда: он видел это. Высшая ступень творчества, последний шаг ясновидения: временами Рерих словно фотографирует картины и образы своего несуществующего мира: так он реален. Странно сказать: вид обречённого города, 'фасад' дома Духа!.. Или он существует?
Да, он существует, этот прекрасный мир, эта держава Рериха, коей он единственный царь и повелитель. Не занесённый ни на какие карты, он действителен и существует не менее, чем Орловская губерния или королевство Испанское. И туда можно ездить, как ездят люди за границу, чтобы потом долго рассказывать о его богатстве и особенной красоте - об его людях - об его страхах, радостях и страданиях - о небесах, облаках и молитвах. Там есть восходы и закаты, другие, чем наши, но не менее прекрасные. Там есть жизнь и смерть, святые и воины, мир и война - там есть даже пожары с их чудовищным отражением в смятенных облаках. Там есть море и ладьи: нет, не наше море и не наши ладьи: такого мудрого и глубокого моря не знает земная география, скалы о его берегов, как скрижали завета. Тут знают многое, тут видят глубоко; в молчании земли и небес звучат глаголы божественных откровений. И, забываясь, можно посмертному позавидовать тому рериховскому человеку, что сидит на высоком берегу и видит - видит такой прекрасный мир, мудрый, преображённый, прозрачно-светлый и примирённый, поднятый на высоту сверхчеловеческих очей.

Ища в чужом своего, вечно стремясь небесное объяснить земным, Рериха как будто приближают к пониманию, называя его художником седой варяжской старины, поэтом севера. Это мне кажется ошибкой - Рерих не слуга земли ни в её прошлом, ни в настоящем: он весь в своём мире и не покидает его. Даже там, где художник ставит себе скромной целью произведение картин земли, где полотна его называются 'Покорением Казани' или декорациями к норвежскому 'Пер Гюнту', - даже и там он, 'владыка нездешний', продолжает оставаться творцом нездешнего мира; такой Казани никогда не покорял Грозный; такой Норвегии никогда не видел путешественник. Но очень возможно, что именно такую Казань и такую битву видел Грозный в грёзах своих, когда во имя Христа, во имя своей крестьянской, христианской, апостольской России поднимал меч на басурман; но очень возможно, что именно такую Норвегию видел в мечтах своих поэт, фантазёр и печальный неудачник Пер Гюнт - Норвегию родную, прекраснейшую, любимую. Здесь как бы соприкасаются чудесный мир Рериха и старая, знакомая земля - и это потому, что все люди, перед которыми открылось свободное море мечты и созерцания, почти неизбежно пристают к рериховским 'нездешним' берегам.
Но для этого надо любить Север. Дело в том, что не занесённая на карты держава Рериха лежит также на Севере. И в этом смысле (не только в этом) Рерих - единственный поэт Севера, единственный певец и толкователь его мистически-таинственной души, глубокой и мудрой, как его чёрные скалы, созерцательной и нежной, как бледная зелень северной весны, бессонной и светлой, как его белые и мерцающие ночи. Это не тот мрачный Север художников-реалистов, где конец свету и жизни, где Смерть воздвигла свой ледяной, сверкающий трон и жадно смотрит на жаркую землю белёсыми глазами - здесь начало жизни и света, здесь колыбель мудрости и священных слов о Боге и человеке, об их вечной любви и вечной борьбе. Близость смерти даёт только воздушность очертаний этому прекрасному миру: и ту лёгкую, светлую, почти бестрепетную печаль, которая лежит на всех красках Рериховского мира: ведь и облака умирают! Ведь умирает и каждый восход! Так ярко зеленеть, как у Рериха, может только та трава, которой ведом за её коротким летом приход зимы и смерти:

И ещё одно, важнейшее, можно сказать о мире Рериха - это мир правды. Как имя этой Правды, я не знаю, да и кто знает имя Правды? - но её присутствие неизменно волнует и озаряет мысли особым, странным светом. Словно снял здесь художник с человека всё наносное, всё лишнее, злое и мешающее, обнял его и землю нежным взглядом любви - и задумался глубоко. И задумался глубоко, что-то прозревая: Хочется тишины, чтобы ни единый звук, ни шорох не нарушил этой глубокой человеческой мысли.

Такова держава Рериха. Бесплодной будет всякая попытка передать словами и её очарование и красоту; то, что так выражено красками, не потерпит соперничества слова и не нуждается в нём. Но - если уместна шутка в таком серьёзном вопросе, то не мешает послать в царство Рериха целую серьёзную, бородатую экспедицию для исследования. Пусть ходят и измеряют, пусть думают и считают; потом пусть пишут историю этой новой земли и заносят её на карты человеческих откровений, где лишь редчайшие художники создали и укрепили свои царства.
1919 г.

Текст публикуется по: Леонид Андреев. S.O.S. С. 349-352.
Впервые была напечатана в газете 'Русская жизнь'.(Гельсингфорс). 1919 г.29 марта. ? 23, а также в финском журнале 'Otava'.
********************************************************************



ЭПИЛОГ

* * *
'Как красиво прошёл Гуру свой земной путь, как пламенно звучало вокруг него зовущее будущее и как вдохновляло оно не только его самого, но всех, кто входил в соприкосновение с ним и мог созвучать с ним в устремлении. Живите и вы пламенной надеждой на то, что Новое Небо и Новая Земля, сужденные людям, станут действительностью для человечества, ибо, истинно, этому быть надлежит'. (Гр. 11-307).

***
'Идёт утверждение Имени, и постепенно расширяется круг принимающих Его сознаний. Это нужно для будущего. Кому оно не звучит, будут противодействовать. По противодействию определите и против идущих. Старый мир имеет много явных и скрытых сторонников. И не то, как называет себя человек, но как воспринимает он будущее, раскрывает его сущность. По этому признаку и судите. ..'

***
'Имя Гуру неразрывно связано с его творчеством, его философией и с Учением Живой Этики. Затрагивая его имя и популяризируя его, Мы вовлекаем сознание людей в сферы его мыслей и деятельности. Магнит его имени очень силён. И тем, кто о нём говорит и пишет, легче коснуться Учения или других вопросов жизни, опираясь на его авторитет. Не у каждого говорящего его собственный авторитет столь велик, чтобы его слушали, но авторитет Гуру, как великого художника, философа и мыслителя достаточно силен, чтобы привлечь внимание многих умов'.

******************************************************