На главную
 
Всеволод Иванов

РЕРИХ - ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ
************************************************

 
 
  
 

**********************************************************************

Этот труд заканчивался в феврале и марте 1935 года, когда над Харбином, гудя, летели снежные и песчаные бури из неоглядной Гоби; ставни стучали в моё окно, но в комнате было тихо и спокойно:

Ах, как отрадно в тесной келье
Лампада смотрит на тебя...
Опять в душе как бы веселье,
И в сердце, знающем себя...
Гёте, 'Фауст'

Родина и Красота - вот о чём думалось тогда, в те бурные весенние ночи. И ведь всегда Родина наша, Россия родится в наших сознаниях в бурях и в Красоте.

Бури - формы, красота - содержание, без которого не понять целого, как не понять форм слюдяного древнего фонаря, если не вставить внутрь свечи... Поэты и писатели, музыканты, художники и святые светят ясным, незакатным светом за тысячелетнюю нашу историю.

И среди немногих наших современников, которые любят и чуют этот ясный свет, несомый нашим всемирным народом, далеко в Гималаях работает и творит великий художник и мыслитель Н. К. Рерих. И пусть с приветом и поклоном будут посвящены ему эти мои строки, сиянию его искусства, теплоте его далеко прозревающей мудрости.
 
  
 

Н.К. Рерих 1895 г.

I. РОССИЯ И РЕРИХ

Рерих - русский.
И это - предопределяет.
- Что ж это значит: русский?
Узкое, обычное понимание этого положения состоит в том, что понятие 'русский' означает известные правовые, гражданственные, родовые и прочие отношения принадлежности человека к государству. Это понятие 'русский' вполне реально, но при всём том оно не исчерпывает предмета.

Широкое же понимание означенного понятия заключается в том, что оно заявляет, что Рерих принадлежит к России, как к совершенно своеобразному миру, с которым у него установлена крепкая и великая связь.

У западных публицистов и культурофилософов приходится зачастую читать, что в России не существует нации, а с ней не существует и таких национальных, чётко выраженных отношений, какие, например, существуют между государством и отдельными личностями у французов, англичан, немцев. Что у русских эти отношения просто ещё исторически не выработаны, не установлены.

Это верно. Связь эта, которую имеют в виду западные публицисты, есть связь гражданственная, установленная по ограничительному, объединяющему образцу Римского права. 'Civis Romanus sum' (Я - гражданин Рима - лат.) - эта гордая формула заключает в себе просто некий объём личных и государственных прав и обязанностей, которые точно определены и сформулированы.

События последних лет в России показывают, что там пока нет этой формулировки, нет этой осознанности в этих взаимоотношениях личности и государства, и когда она будет, и в каких формах - представляет из себя проблему творческого хода её могучей и живой истории.

Зато в России есть другое. В ней есть живые, великие, глубокие тайные связи между матерью страной и её сынами, между русским народом и отдельными русскими, которых и нет, или которые забыты в Европе.

Россия не только государство. Она - сверхгосударство, океан, стихия, которая ещё не оформилась, не влегла в свои предназначенные ей берега, не засверкала ещё в отточенных и ограненных понятиях, в своём своеобразии, как начинает в брильянте сверкать сырой алмаз. Она вся ещё в предчувствиях, в брожениях, в бесконечных исканиях и в бесконечных органических возможностях.

Россия - это океан земель, размахнувшихся на одну шестую часть света и держащий в касаниях своих раскрытых крыльев Запад и Восток.

Россия - это семь синих морей; горы, увенчанные белыми льдами; Россия - меховая зелёная щетина бесконечных лесов; ковры лугов, ветряных и цветущих.

Россия - это бесконечные зимние снега, над которыми поют мёртвые серебряные метели, но на которых так ярки платки женщин; снега, из-под которых нежными вёснами выходят тёмные фиалки, синие подснежники.
За жаркими, короткими континентальными летами приходят в Россию бесконечные пашни, над которыми колышутся золотые жатвы.

Россия - страна развёртывающегося индустриализма, нового, невиданного на земле типа, другого, нежели тот, который создан западным хозяином на Римском праве собственности.

Россия - страна неслыханных, богатейших сокровищ, которые до времени таятся в её глухих недрах.

Россия - не единая чистая раса, и в этом её сила. Россия - это объединение рас, объединение народов, говорящих на 168 языках, это свободная соборность, единство в разности, полихромия, полифония. Россия - союз народов, равных и дружественных, с великорусским народом в корне.

Россия - страна, не только страна творческого настоящего. Она страна великого прошлого, с которым держит неразрывную связь. В её берёзовых солнечных рощах по сей день правятся богослужения древним богам. В её окраинных лесах до сей поры шумят священные дубы, кедры, украшенные трепещущими лоскутками, и перед ними стоят бедные, скромные, глиняные чашки с кашей - жертвой. Над её степями плачут жалейки в честь древних божеств и героев.

Россия - есть страна византийских куполов, церковного звона, синего ладана, которые несутся из той великой и угасшей наследницы исчезнувшего Рима - Византии, Второго Рима, - всех этих вещей, смешных с меркантильной точки зрения Запада, но придающих ей неслыханную красоту, запечатлённую в русском искусстве.

Россия - есть страна братских народов, не 'покорённых', а 'замирённых', объединённых массовым братанием, обменом нательных крестов, незлобивой и непревосходительной связью одного народа с другим.

И в то же время Россия - страна неслыханных практических, реальных устремлений туда, к будущему, к созданию новых форм человеческого общества как единой артели.

Ни в одной стране не живы так зовы старого, древнего, милого, нигде не живут так вечные, тихие Праотцы.

И в то же время нет другой страны в мире, которая бы так бурно стремилась в будущее, как это делает Россия.

Россия - могучий, хрустальный водопад, дугой льющийся из бездны времени в бездну времён, не схваченный доселе морозом узкого опыта, сверкающий на солнце радугами сознания, гудящий на весь мир кругом могучим утверждением всеславянского бытия.

Россия - грандиозна. Неповторяема.
Россия - полярна.
Россия - Мессия новых времён.

Россия - единственная страна в мире, которая величайшим праздником своим славит праздник утверждения Жизни, праздник Воскресения из мёртвых, радуясь на заре весеннего расцветающего дня, с огнями крестных ходов, под утренним яхонтовым, парчовым заревым небом.

И Рерих связан с этой Россией.
Связан рождением, молодостью, первыми осенениями, образованием, думами, писанием, пёстротой своей русской и скандинавской крови.
И особливо:
- связан с ней своим огромным искусством, ведущим к постижению России.

Ибо только через искусство, да ещё через веру можно постичь Россию.

А Рерих - художник.

II. РОССИЯ И ИСКУССТВО

- Как же мы знаем эту Россию? Статистически?
- Нет. Даже и теперь революция не навела полной статистики России. Даже и теперь научные экспедиции многочисленных обществ натуралистов, обществ молодёжи то и дело находят на её просторах всё большие и большие, безвестные до того богатства.

- Исторически?
- Нет! И исторически мы не знаем России. Потому что истории русской разработано ещё не было. Были известные те или иные схемы, но русское образованное общество не знало родной истории так, как её следовало знать, чтобы верно руководиться ею.

- Географически? Этнографически?
- Нет! Ибо и теперь, через семнадцать лет после революции, на просторах России находят такие медвежьи углы, которые ничего ещё не слыхали об историческом перевороте 1917 года.

- Знаем ли мы Россию со стороны традиций?
- И этого нет! В России нет и не было четких традиций, которые бы высились несокрушимо, как каменные здания старых западных городов, давя и обрекая душу на неизбежные покорности.

- Знаем ли мы вообще русский народ?
- Тоже нет, потому что то, что произошло в России после 1917 года, конечно, до того и в ум никому не приходило...

- Да неужели же мы так и не знаем России?
- Нет, нет, знаем! Но мы знаем не в разработанных, научных понятиях, завершенных книгами по истории, экономике, культурфилософии, по праву, как знают свои страны европейцы, этими понятиями и ограничивающие свои порывы.

Литература, музыка, живопись - вот та триада, которая Россию действительно познавала и давала знать другим...

Вместе с тем примечательны и судьбы этих русел искусства, льющихся из души России и представляющих собой дороги познания.

Заметим. В России не существовало индустрии до XX века. В России не существовало художественной литературы до XIX века.

Что было в России тогда, когда в Европе были и Петрарка, и Данте, и Шекспир, и Мольер, и Сервантес, и Гёте?
- Почти ничего! Несколько гениальных предвозвестительных взрывов, вроде 'Слова о полку Игореве'. И только один XIX век выбросил целый поток великих мировых литературных имён - от Пушкина, Гоголя до Достоевского, Островского, Толстого, Владимира Соловьева, Чехова, Андрея Белого, Ал. Блока, которые не только равняются, а превзошли по интуитивному размаху, по глубине своего творчества Запад.

Дух пророчества - великий дар беспощадного созерцания действительности, дар понимания тайн бытия, дар великого изображения природы, изображения человека, дар анализа его души, острого и беспощадного, дар мистических прозрений в бездны совести, в её полеты, прозрения и падения - вот что такое русская литература, свободнейшая из свободных.

Он здраво судит о земле,
В мистической купаясь мгле...

сказал про русский ум Вячеслав Иванов.

Не случайно именно В. В. Стасов ввёл Рериха и к Толстому, и в недра Публичной библиотеки.

Стасов, этот неистовый вождь бурлящего русского сознания, пишет в 1886 году своему брату Дмитрию за границу: 'Ох уж это мне проклятое "традиционное"! И кому оно только не мешает! Отчего русское искусство, как русская литература, во многом опередило мир? Оттого, что оно храбро и дерзко! У них нет там ни одного Гоголя, ни одного Островского, ни одного Льва Толстого! У нас одних только есть непочтительность к старому, а отсюда является и самостоятельность, и оригинальность настоящие. Петр Великий - какой он ни был зверь и монгол, а был настоящий русский, настоящая русская натура, наплевал на все традиции, на все предания, на всю школу. В этой русской храбрости - главный русский характер...'

Однако русская литература, связанная с разработанным словом и, следовательно, связанная с определёнными понятиями, всё же, главным образом, воспроизводила верхние слои русского общества с их сомнениями, с их проблемами. Народная стихия оставалась не вполне освещена.

Зато в музыке русское искусство вполне погружено в народную стихию. Начало этой новой эпохи осознания русских глубин через музыкальное искусство определяется тем временем, когда образовывается знаменитая 'Могучая кучка', славная русская музыкальная пятерка.

Глинка, Балакирев, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков - вот она, русская явленная музыка, вошедшая теперь в необходимый обиход русской культуры; вот оно - глубочайшее освоение, осознание певучих глубин русской души. Это первый, знаменательный уход русский от навязанной нам сладкой 'итальянщины'.

Труды этой 'Могучей кучки', их оперы, симфонии, романсы - это сама кристаллизация в звуках русской души, это откровения чрезвычайные, такие, что в лоне своём держат неразрывно, объединённо душу русского человека и русского 'интеллигента', охватывая обоих, обдавая единой русской волной.

- Все рождены, - говорит Вл. Вас. Стасов по поводу этих великих художников, - все рождены на то, чтобы рождать из себя всё новые и новые создания, новые мысли, новую жизнь, как женщина рождает новых людей. Все, все - от маленького человека до самого большого, от трубочиста и до наших богов - Шекспира и Бетховена, все они только счастливы и спокойны, когда могут сказать, что 'я сделал, что мог'!..

И эти гениальные люди рождали действительно то, что воспринимали их великие и чуткие души из бескрайних глубин могучей России, из-за докучного житейского шума повседневности.

В их музыке развернулась перед нами вся Россия, от древних времён, от былинных богатырей, от татарских страшных погромов, от буйств Васьки Буслаева и до таких тайных вод озера Китежа, что на румяной заре летнего дня показывает верующим чудесные святые, лазоревые и золотоверхие города, куда, в сущности, всегда стремится русская душа от своих огненных переживаний.

А около этого проникновения в глубину русского переживания зацвела и запела в партитуре и русская сказка, записанная уже Пушкиным, заплакала и зазвенела русская история в гениальных операх на исторические темы.

К этой диаде музыки и литературы примыкает могучая третья ветвь русского искусства - живопись.

Как литература, так и музыка - она тоже двинулась в XIX веке своими путями, выискивая новые русские сюжеты, новые приемы трактовки, изучая русские колориты, опрозрачивая их, погружаясь в эту единую стихию и русского быта, и русской природы.

В 1862 году тот же Вл. Вас. Стасов пишет пламенную статью: 'Наша художественная провизия для Лондонской выставки'. 'Всякий народ должен иметь своё собственное национальное искусство, - гремят его могучие слова, - а не плестись в хвосте других по проторенным колеям, по чьей-нибудь указке. Довольно русской живописи подражать чужому искусству, петь с чужого слова! Те художники, которые не боятся быть самостоятельными на верной дороге, смелей вперед! Работайте по-своему, берите сюжеты, откуда хотите... Будьте самобытны...'

Эти призывы - не анархические призывы, зовущие к тому, чтобы бросить 'проторенные дороги' во что бы то ни стало, чтобы только разрушать старое. Нет! Это призывы - призывы смотреть вокруг себя острыми глазами на то великое и сложное целое, которое называется Россией, и, усматривая там вещи неслыханной силы и глубины, воспроизводить их...

Наша литература, наша музыка, наша живопись этого громокипящего XIX века имеют и общие судьбы. Все они сталкивались с рутиной, с инертностью русского общества, с его ленивым консерватизмом, с его тягой подражать уже готовым, западным канонам, а не создавать свои.

Ведь все мы помним, по поводу юношеского 'Руслана и Людмилы', воспроизведенное Белинским 'Письмо жителя Бутырской слободы', который протестовал против появления такого молодца, как Руслан, в 'благородном обществе' и кликал будочника с алебардой, чтобы выбросить за шиворот этот красочный народный сюжет с паркетных полов, где царили окаменелые и косные приемы, сюжеты, традиции.

То же повторилось и с музыкой. Как и литература, музыка шла путем борьбы, страстной и напряженной. В 1867 году некий критик Ростислав писал ведь, что напрасно полагают, что у нас есть какая-то инструментальная народная музыка, тогда как у нас есть лишь ряд 'тривиальных трепаков'. 'Появятся ещё трепаки, пожалуй, - татарский и киргизский', - саркастически писал этот критик и уверял, что наши композиторы 'вдохновляются отвратительными сценами у порогов питейных домов'.

Не отставали от литераторов и музыкантов и наши художники XIX века, проламывая свои академические традиции, боролись с официальной затёртостью классических перепевов, утверждая своё неотъемлемое право слушать вещим, припавшим к земле ухом, что там происходит, и изображать именно это.
Парадоксально, печально, но история русской живописи половины XIX века есть борьба талантливых художников с Академией художеств, которая стала почему-то символом застоя и упадка, инертности в искусстве.

Но это отрицание, эти борьбы, все эти болезни рождения не напрасны. Нет! Из этих отрицаний возникают всё новые и новые несказанно талантливые русские школы, по-новому и новому утверждая своё художественное видение, своё право искусства во всех его отраслях.

В живописи, в свободном самоопределении возникают эти школы, начиная от 'Художественной артели', позднее передвижников и до 'Мира искусства'. И в каждом таком взрыве энергия, воля к жизни, протест направлены к одному: к желанию объективно познать, освоить в тех или иных аспектах или формах великий мир, который именуется Россией.

И то великое русское искусство, которое царит теперь над Россией, не зная уже переходящей борьбы, - это все сладкие цветистые побеги от тех семян художества, правды и жизни, что всегда сеялись на великом, тучном и неоглядном лоне многоликой русской страны.

И в конце XIX столетия в эти порывные ряды русского искусства становится и Рерих.


III. ПЕРВЫЕ ОБРАЗЫ

Николай Константинович Рерих родился 27 сентября (по ст. ст.) 1874 года в высококультурной русской талантливой семье, в Петербурге, в каменной столице России, той России, про которую он в своей большой статье 'Радость Искусства' писал:

- 'Россия - чудесный, единственный в мире край, куда, по воле судьбы, текут пути многих странников мира, где сталкиваются достояния народов далёких и даже незнаемых друг другу, где рождается великое и прекрасное зрелище русской Культуры'.

Рерих - художник, а мышление и постижение художника отлично от обычного мышления в понятиях. Мышление в понятиях идёт через как бы остановку процесса знания, через рассматривание предмета знания, через его отрубание от великого целого Жизни, через нарушение его связей; мёртвый атом - вот что остаётся в результате такого рассмотрения Живой Жизни.

Мышление же и познание художника - интуитивны. Одним взмахом, единым прозрением, о котором столь проникновенно писал Шопенгауэр, художник созерцает не только отдельные вещи, а главным образом - великие их связи. Отдельные вещи, которые он рассматривает, - суть лишь опорные пункты, от которых он переходит к преимущественному рассматриванию Связей.

Дискурсивное мышление, мышление в понятиях - походит на разглядывание отдельных жемчужин прекрасного ожерелья, медленное, скрупулёзное рассматривание их в толстую лупу.

Интуитивное же познание - есть всё ожерелье сразу, целиком, взятое и в его великолепном блеске всех отдельных жемчужин, связанное с образами синего, гулкого моря, и с образом нежнейшей женской кожи, которое оно должно украшать, и с образами тихих жемчужных огней воздуха и тучи, когда на восходе пасмурного дня, чуть блистающего на востоке, идёт тихий серый дождь. В этих интуитивных прозрениях встают великие законы красоты как единого органического Единства.

Мальчиком Рерих вошёл в этот храм Единства через Природу. Великий и острый дух его не тратит и в детстве времени даром. В старших классах гимназии, которую он кончил у Мая в Петербурге, Рерих занимается естественной историей. Летние месяцы он проводит в отцовском имении Извара, в Петербургской губернии, и эти месяцы крепко вяжут мальчика с природой, увлекают его в кольцо Великих Связей.
 
  
 

Уже тогда встают перед ним в этой связи коренные вопросы, которые он намечает в своих позднейших стихах-прозе, свидетельствующих несомненно о его личном опыте:

Мальчик жука умертвил.
Узнать его он хотел.
Мальчик птичку убил,
чтобы её рассмотреть.
Мальчик зверя убил,
только для знанья.
Мальчик спросил: может ли
он для добра и для знанья
убить человека?
Если ты умертвил
жука, птицу и зверя,
почему тебе и людей
не убить?

Тут конкретно ставится один из величайших вопросов человеческого бытия - не затушёванно, в удалении от всяких литературных справок, а в упор, непосредственно в личное сознание, вполне реально, как вообще всё познаётся этим великим художником.

Но Рериху оказались ненадобны те страшные опыты, которым подвергнул Достоевский своего Раскольникова, потому что Рерих тем же самым интуитивным методом видит и разрешающие ответы на свои вопросы, приближающие к нему лики Правды.

Природа в те 'баснословные года' (Тютчев и Ал. Блок) развернула над мальчиком Рерихом свой чудесный живой полог. Там он познал и высокое прозрачное небо, бледно-синее в летние дни, серебристо-белые лёгкие облака, белые ночи, странные и загадочные, переливающиеся и ускользающие тайны леса, тихие и медленные серебряные реки. Природа там берёт сердце мальчика Рериха в свои мягкие звериные лапы - он становится охотником. Он знает встречи с народом животных, с медведем, поединки с животными, называемые охотой, неразгаданный и пленительный лесной быт, молчание чащ, ночи у костра, за которым ещё черней темнота. Через строй каменных петербургских улиц, через их временные стылые архитектурные формы раздаются проникновенные голоса вечной Жизни.

Город не заслоняет мира для Рериха уже с тех отдалённых времён; он не поглощает своими современными и поэтому неживыми формами нежной и всё впитывающей души юного Рериха. Город - только часть бытия и часть - не первая. А всё - это мир.

И уйдя из города, Рерих познал город вне его исключительности, понял возможность всегда ускользнуть от него. Город потерял для него обаяние своего гремучего и дымного сегодняшнего дня. Он уходит и из сегодняшнего дня - творческая интуиция ведёт его в прошлое, образы истории надвигаются на него точно так же, органически, реально.

Будучи в четвёртом классе гимназии, Рерих уже производит самостоятельные раскопки, въяве ища свои образы истории. И его раскопки успешны. Вместе со сверстником-мальчиком - сыном дьякона, он находит в могиле, неподалёку от их имения, золотые вещи X века.

Это первое явное прикосновение к прошлому. А потом уже позднее, в отчёте своём о произведённых раскопках в Новгородской губернии, говорит
Рерих в Императорском Русском Археологическом обществе, рисуя эту поэму прошлого:

'Забудем сейчас яркое сверкание металлов: вспомним все чудесные оттенки камня. Вспомним благородные тона драгоценных мехов. Вспомним патины разноцветного дерева. Вспомним желтеющий тростник. Вспомним тончайшие плетения. Вспомним здоровое, крепкое тело. Эту строгую гамму красок будем вспоминать всё время, пока углубляемся в каменный век'.

И ещё об этом же:
'Щемяще-приятно чувство - вынуть из земли какую-нибудь древность; непосредственно первому сообщиться с эпохой давно прошедшей. Колеблется седой вековой туман; с каждым взмахом лопаты, с каждым ударом лома раскрывается перед вами заманчивое тридесятое царство; шире и богаче развёртываются чудесные картины.

Сколько таинственного! Сколько чудесного! И в самой смерти - бесконечная жизнь!'

Образы. Образы - и современные, и прошлые - уже витали вокруг Рериха, просились для запечатления, просились на бумагу, на полотно, рождая форму...

Образ является, привлекает внимание и затем как бы входит в человека, водит движением его руки, ища своего воспроизведения, вздымаясь совершенно органически, неведомо как, из души художника и появляясь в рисунке.

Юноша Рерих рисует не для того, чтобы только рисовать, а потому, что интенсивные образы, владеющие им, ищут своего воплощения. Его первые опыты рисования удачны, его первый наставник в этом - известный скульптор М. О. Микешин, друг их семьи.

Гимназия окончена в 1893 году, и той же осенью молодой Рерих идёт сразу по двум путям:
по дороге знания - он студент юридического факультета Петербургского университета,
по дороге искусства, занимаясь в Академии художеств.


IV. ВРАТА В ИСКУССТВО

Работа Рериха в Академии художеств - его врата в искусство. Пришли годы его ученичества, трудный путь к мастерству. Его учитель Куинджи - один из первых русских художников-колористов XIX века. Куинджи - тяжёлый, широкоплечий человек с ассирийской бородой. Он суров на вид. Он суров в речах.

- Не можете работать так, как надо, - говорит он своим ученикам, - ну и пропадайте! Искусство не нуждается в неженках... Талантливый художник и в тюрьме напишет картину!..

Искусство - великая сила, и Архип Иванович Куинджи это отлично знает. Он сам - сила. Он сам 'сделал себя'. Он вышел ведь из пастушонков неоглядных русских южных степей и принёс и сохранил с собой всю силу природы, которая его вывела наверх, выделила в человеческой толпе. Он - певец синих лунных ночей, которые знает только одна Украина, он знает, как рассыпать хризолиты по утренним свежим берёзовым рощам.

Рерих - ученик Куинджи. Какие имена! Какое сочетание! Надо знать русское искусство, надо хотя бы немного понимать его, чтобы реализовать, что это значит! И тот и другой - таланты органичные, люди особые, видящие и слушающие то, что не видит, не слышит кругом остальная масса людей, которая лишь ждёт, что ей покажут... Учительство одного по отношению к другому не было лишь 'выучкой'... Оно было наставлением, указыванием главнейшего, для того чтобы тем скорее выявилась внутренняя сущность художника-ученика.

И главное в этом процессе работы мастера и ученика было слияние их в общем процессе творчества, выявление сообща некой наличной сущности.
'По-моему, - говорил позднее Рерих в статье о задачах художественного образования, - главное знание художественного образования заключается в том, чтобы учащимся открыть возможно широкие горизонты и привить им взгляд на искусство, как на нечто почти неограниченное' (Слово... 1908. 11 сент.).

Их обоих - ученика и учителя, Рериха и Куинджи - одолевает всесильная, ровно дышащая природа. Они оба видят несказанную чистоту могучих её колоритов. Но образы Рериха - оказались при всём том его собственными образами. И в своей программной работе 1897 года на звание 'свободного художника' Рерих пишет своего знаменитого 'Гонца'.

Существует мнение, что в своём последовательном развитии каждый человеческий организм, а значит - каждый ребёнок, проходит те фазы, которые проходил до этого его народ, его раса. Что ребёнком повторно владеют те образы, те идеи, которые когда-то коренились в первобытных душах его народа, а теперь выступают и проявляются по мере развития ребёнка, юноши и мужчины. Первые страхи, чувство связанности с чем-то великим и значительным, печаль закатов, радость утра, проявление страсти к охоте, к войне, к природе и т. д. - проявляются постепенно и лишь постепенно дают себя сбить, заменить иными 'цивилизованными' образами, идеями... Душа ребёнка полна тех могучих видений, и, увы, только большие люди и к старости не забывают их пылающих прикосновений...

Душа молодого художника Рериха полна тех видений, которые витали над ним, покамест он раскапывал свои первые курганы. Он - в прошлом. И ведь это прошлое реально.

И пока он не касается будущего. 'Поэзия старины, кажется, самая задушевная! - пишет он в статье 'По пути из варяг в греки' тремя годами позднее своего "Гонца". - Ей основательно противопоставляют поэзию будущего. Но почти беспочвенная будущность, несмотря на свою необъятность, вряд ли может настроить кого-либо так же сильно, как поэзия минувшего... Старина всего ближе человеку!..'

Это обнаружение молодого художника Рериха выказывает необычайную тонкость его наблюдения. Да, прошлое ведь реально - как бы говорит он. Прошлое ведь неотменимо - говорили и философы.
Рерих в своих первых картинах реалист, но реалист особого стиля, более утонченный, чем реалист общепринятый, реалист настоящего. Он реалист прошлого. Он берёт предметом своих картин мир, несколько как бы отуманенный, несколько приподнятый таинственным струящимся маревом времени, от милой земли, мир прошлого бытия... Молодой Рерих не в настоящем.
 
  
 

Что же видит он в этом прошлом? Прежде всего - ту же самую, что и теперь, природу. Очевидно для художника, что природа вечна. Для Рериха эта истина самоочевидна, она - первая аксиома его искусства. Вот она, эта природа, в 'Гонце': тёмно-зеленоватая река, охваченная послезакатным, вечерним сырым воздухом, река - единственная дорога среди могучих лесов, среди которых жили лесные души - наши предки. На тёмном суровом небе прошлого - груда каких-то построек, примитивных по форме, сохраняющих органический прототип всякой постройки: пилоны крепко упёрты в землю, и крыша - как шапка. Выше - какая-то крепость, 'городище', тоже примитивнейшее сооружение, которое ещё с трудом создаёт человеческий тугодвигающийся разум - расчёт. И тут же, на частоколе, на тыне - примитивы человеческого и животного мира - черепа, костяки, эта схема основ жизни, её суровая геометрия.

А вот и они, люди тех веков - белые холщовые рубахи с вышивкой, настороженные фигуры, меч при бедре. Они скользят в ботике, эти люди, в долбленом дереве - в примитиве человеческого речного делания. Ах, как свежо, вероятно, восприятие у этих людей! Ах, сколько тайн и ускользающих теней, сколько опасностей в этих притихших лесных сумерках!.. И тут ясно видно, что сам-то художник - с ними, с этими первобытными, простыми, лесными людьми, с ними - несмотря на все разделяющее их время. Недаром эта картина называется 'Гонец'. Куда 'Гонец'? К кому 'Гонец'? От кого 'Гонец'? Но это всё категории реального, которых нет уже в мире прошлого. Лишь в мире настоящего мы могли бы ответить на все эти вопросы. А тут только одно чистое стремление...

В этой картине как бы показана сама некая движущая сила нашей истории. Точные археографические аксессуары и детали картины нанизаны на нить самой подлинной жизни.

Первая картина - и первый крупный успех Рериха. Мы сейчас обеднены возможностью сознавать, каков был этот триумф молодого художника, когда со всех сторон своего общества он получал поздравления, одобрения, когда в его скромную мастерскую на четвёртом этаже явился 'сам' П. М. Третьяков, меценат, в бобровой шубе, и стал торговать картину для своей коллекции. Крупный человек, он сразу же учуял другого крупного человека и с маху пошёл за ним... И с тех пор 'Гонец' - на почётнейшем для русского художника месте: он на берегу Москвы-реки, напротив Кремля, в Третьяковской галерее...
 
  
 

Присматриваемся к творчеству художника и видим, что Рерих до 1900 года как бы привязан накрепко к этому прошлому. Он как бы бытовик прошлого. Вот 1898 год даёт картину 'Сходятся старцы'. Каким, чьим рассказом, какими переживаниями навеяна она? Не сказать этого! Велика тайна мастерства.

У Эдгара По есть великолепный анализ того, как возникает художественное произведение, как возникла, в частности, его изумительная поэма 'Ворон'. Весь 'Ворон' раскрывается из одного слова 'Nevermore'.
Рерих говорит проникновенно: 'Темы сама природа подсказывает. Роман, поэма, философское сочинение, каждое в отдельности, в своём определённом виде ещё не даёт пластического образа. Тогда как пролетит в окне птица, застучит дождь по крыше, иногда как-то особенно проскрипит дверь, иногда в беседу врывается какой-то неожиданный свежий элемент - и вдруг тут и возникает, что самое главное не программа, не иллюстрация, а живой и глубоко жизненный образ того, что звучало в речи, в музыке или в философской мысли, но всегда при этом неожиданно и как бы вскользь...'
Чем навеяна, чем пробуждена, какой причиной причинена эта картина для творческого сознания? Не скажешь. Но совершенно ясно - тут само прошлое, и покамест - прошлое неподвижное. Это опять то же самое, что в 'Гонце', и, может быть, среди этих 'собравшихся старцев' и сидит уже 'гонец', добравшийся до цели своего стремления и зачинающий в этом совете стремление новое. И река, и пейзаж, возможно, те же.
 
  
 

А вот ещё одна картина Рериха - 'Идол', неоднократно отображаемая впоследствии. Она относится к тому же времени. Деревянные страшные формы, жёлтые с красным, возможно с кровью, в ослепительном сиянии солнечного дня... А вот ещё - 'Поход', на котором куда-то бредут бесконечным походом воины... Наводопелые лапти шуршат по распутице, и вдаль, в бесконечную даль уходят эти военные люди...
 
  
 

Остановись Рерих на этих сюжетах, он впал бы в замерший историцизм. Он стал бы рисовать изумительные реставрации прошлого, годные для школ в качестве объясняющих руководств по истории культуры, по исторической этнографии... Но это не было бы тем, чего ищет искусство...
Нельзя ведь исходить всех дорог прошлого - исплавать всех его рек, налюбоваться всеми идолами, исследовать всё прошлое. И путь Рериха из прошлого, дальше, выше...
Его путь прежде всего ведёт к красоте, как к величайшему, единственному, обобщающему оправданию художественного произведения.

1900 год застаёт нашего художника в Париже, на Всемирной выставке; приехавший туда Рерих работает у француза художника Кормона.
 
  
 

Стоит только посмотреть - увы, лишь в воспроизведении - его рисунки тех рабочих лет, хотя бы рисунок 'Человек с рогом', чтобы увидеть, что дал художнику этот европейский мэтр. У Рериха всё та же глубина и сила, которая по-прежнему струится из света его картин и из его рисунка. А рисунок усовершенствовался. Ни одной лишней черточки, ни одной ненужной детали; вылепленное одной плавной линией человеческое тело поёт и расцветает на картине Рериха, подымаясь в единой совершенной форме, как гиацинт из единого корня.
И ещё одно. Рерих увлекается знаменитым Пювис де Шаванном, этим магом намеренной скудной линии, этим волшебником скудной, как бы затёртой, сдержанной краски, что делает его живопись похожей на гравюры. Но с какой линией! Но с каким колоритом!
И начиная с этого времени сюжеты Рериха, до того уже приподнятые миражом прошлого, приподнимаются ещё выше, в область чистого живого искусства, подходя к самой Красоте.
 
  
 

Вот перед нами на картине на великолепной синьке морской воды словно вылетающие из полотна белые чайки. Они висят в воздухе, эти птицы, а за ними паруса, весёлые, полные ветром... А сами струги - тоже ярко-красны и желты, а небо звеняще-солнечно и высоко... Едут, едут 'Заморские гости'!..
Тут уж не этнография, не история. Отступление в прошлое для Рериха в этой картине не сюжетно, оно нужно как приём, для отступления от реальности, для преодоления её. И картина сильна своей красотой, сильна, как пасхальный благовест в весенний ситцевый день.
 
  
 

Н.К. Рерих. Зловещие. 1901 г.
А вот ещё картина, уже в иной плоскости восприятия. Серое небо, хмурая, неоглядная вода. И чёрными обобщенными формами мрачно высятся чёрные вороны на камне. 'Зловещие' называется эта картина, и действительно, в ней бездна того ведения, которое заставит щемить самое крепкое сердце предчувствием надвигающейся беды.

Обе картины 1901 года, и, судя по существующей хронологии произведений Рериха - они не отделены большими промежутками. А между тем как они различны! Какую свободу получил в этот промежуток времени, после 1900 года, молодой художник.
И в то же самое время есть нечто, что объединяет обе эти картины. Из проржавленного, реального времени Рерих подошёл к созерцанию безусловного. И отселе, на что ни упадёт его стальной, дальнозоркий взгляд - все это поёт и сверкает красотой - не прошлой уже, а извечной, первозданной, всё это оправдывается в своём разнообразии, в правде своего существования при таких различиях.

Небо ночное, смотри,
невиданно сегодня чудесно!
Я не запомню такого!
Вчера ещё Кассиопея
была грустна и туманна,
Альдебаран пугливо мерцал,
и не показалась Венера.
Но теперь воспрянули все.
Орион и Арктур засверкали.
За Алтаиром далеко
новые звёздные знаки
блестят, и туманность
созвездий ясна и прозрачна.
Разве не видишь ты
путь к тому, что мы завтра отыщем?
Звёздные руны проснулись.
Бери своё достоянье,
оружья с собою не нужно.
Обувь покрепче надень,
подпояшься потуже.
Путь будет наш каменист.
Светлеет Восток. Нам пора!

Так великий художник в сюите своей 'Священные знаки' пророчествует и поёт. Если, стало быть, раньше он считал, что только вчера, что только прошлое реально, что будущее беспочвенно, хотя и необъятно, теперь он идёт прямыми путями к завтра.
Но путь в Завтра лежит через Сегодня.
И через эти врата в искусство Рерих входит на десятилетие работы в русском Сегодня, подготовляющем мировое Завтра.
Рерих начинает опознавать Россию и просвещать её своим познанием Сегодня своей страны.

Y. РЕРИХ И РОССИЯ

Опознать, освоить в красоте Сегодня, настоящее - вот задача Рериха в начале первого десятилетия XX века.
А что может быть настоящее, подлиннее России? Что может быть изумительнее её красоты?
Помнится, в Ярославле стоял Спасов монастырь... Одна из его каменных белых стен выходила на площадь, на обыкновенную провинциальную, ампирную, круглым булыжником мощёную площадь, обставленную садом. И была та стена сплошь расписана ангелами и архангелами, так что, бывало, едучи с площади, было видно:
...Идёт толпа нарядная гулять в городской чудесный ярославский сад, что повис над стальной Волгой. И промежду тех людей, что шли по тротуару у той расписной стены, промежду простых людей, промеж господ в котелках и фуражках да между барынь с зонтиками - идут тоже грозные ангелы, писанные как раз в человеческий рост, с золотыми да белыми крыльями...

Было в России некое смешение между небесным и земным, и это было всегда. В книге "Виноград Российский", писанной Выговским старцем старой веры, славным Симеоном Дионисьевичем (князем Мышецким), так сказано в предисловии о том, что такое русская земля, словно писавший самовидел тот тротуар в Ярославле:
"Если при Иосифе Патриархе Московском на лета позорища, и тогда святых преславно спасшихся и дивных людей чудесные чудотворящих узрили, ещё Российские украшающие златоплетенно пределы, земная совокупляху с небесным, человеки Российские с самим Богом всепресладце соединяху... по пресладкому небесного сосуда гласу: едино стадо быть и ангелов и человеков, дивный и предивный мир, всепречудные сладости, всепрекрасное смешение сообщения..."

На заре XX века и стали угадывать тот подлинный, прекрасный, необычный мир, который представляет собой Россия, стали его понимать в его чудесных, нигде в мире неповторяемых особенностях. Музыка "Могучей кучки" гремела уже повсюду. Стали понимать, что такое иконы как проявление народного русского искусства. Рерих пишет по этому поводу в те дни:
"Даже самые слепые, даже самые тупые скоро поймут великое значение наших русских примитивов, значение русской иконописи. Поймут и завопят, и заахают... И пускай вопят! Будем их вопление пророчествовать - скоро кончится "археологическое" отношение к народному творчеству и пышнее расцветёт культура искусства" (что мы видим теперь в изумительных самоцветных картинах - поэмах мастеров-палешан).
Равным образом архитектура в это время начинает использовать старые достижения народного искусства, начинается развитие и иных народных линий, что предвещает уже прямые взрывы народных движений... Если бы не бояться употребления старых и захватанных терминов, то слово "возрождение" великолепно подошло бы к этому могучему процессу в России в начале XX века, который знаменовал полнейшее выдвижение вперёд всех русских народных начал, которые, в свою очередь, обуславливали и выявление известных политических бурных явлений, однако не покрывавших, не выражавших их вполне.

История и впрямь перестала быть археологией, перестала быть только "старым", "отжитым". История вставала тогда в России как запас подлинных народных живых сил. И впереди целой талантливой плеяды художников, архитекторов, музыкантов, поэтов идёт Рерих, неся свой живописный подвиг оздоровления русского искусства, разрыхляя почву, столько лет лежавшую в небрежении под мусорными травами неглубокой традиции петербургского, чиновничьего, "академического" отношения к делу. Искусство стало развёртывать в широких планах удивительную сущность русского народа, животворную, крепкую, слишком огромную, чтобы быть уложенной в какие-либо рамки, слишком свободную, чтобы не быть бурной.
С удивительным, почти уже тогда пророческим даром интуитивного умозрения, Рерих вскрывает всюду элементы подлинной культуры, развёртывавшейся в России за целое тысячелетие.

Но не следует думать, что в этих своих постижениях Рерих касается только внешних, основных форм проявления этой культуры во времени, усматривая лишь смену таковых форм. Нет, само-то время для него органически вырастает из времени же, а не просто сменяется, как сменяются картинки в калейдоскопе. Жизнь есть не смена форм, а творческое вырастание одних из других, вот точно так же, как различные проявляющиеся во времени творческие достижения человека создаются именно творящей душой, острым вниманием и напряжённым трудом человека:

"Если хотите прикоснуться к душе камня, - пишет Рерих, - то найдите его сами на стоянке, на берегу озера, подымите его своей рукой. Камень сам вам расскажет о длинной жизни своей.

<...> Каменные топоры, кремневые наконечники стрел и копий, круглые булавы с отверстиями, скребки, ножи и крючки для ловли рыбы, подвески из зубов, гончарные бусы, янтарные ожерелья - на всём лежит невероятное усилие воли и сознательное отношение к искусству... При всей кажущейся дикости, древний человек, с неменьшей пытливостью, нежели мыслящий человек нашего времени, стоит перед лицом природы и божества, употребляя все усилия своего гения на уяснение вековечного смысла жизни".

Таким образом, время наполнено не просто сменой разных эпох, а постоянным трудом человека. Усилия каждого человека оказываются достойными одинакового уважения, в какую бы эпоху он ни жил, каждый человек предстоит нам как некая целая единица, завершённая в себе, но лишь развитая в большей или меньшей степени. И в бесконечном соревновании этих отдельных личностей открывается культура человеческая как поприще для человеческих творческих усилий и, одновременно, как их полноценный результат.

И вот она, эта Культура, как общее русское делание, в отдельных своих абрисах:
"Первые века России, - говорит Рерих, - наполнены скандинавской культурой. Глубины северной культуры хватило на то, чтобы напитать всю Европу своим влиянием на весь X век. Памятники скандинавов строги и благородны. Долго мы привыкли ждать всё лучшее, всё крепкое с Севера. Культура северных побережий, богатые находки Чернигова, волховские и верхневолжские - все говорят нам не о текучей культуре Севера, а о полной её оседлости. Весь народ принял её, весь народ верил в неё".

Эта "скандинавщина" остаётся в России и по сие время в известных памятниках, рецепциях, обычаях и т.д. А за северной культурой идёт и византийская.
"Скандинавская культура, унизанная сокровищами Византии, дала Киев. Поразительные тона эмалей, тонкость и изящество миниатюр, простор и спокойствие греческих храмов, чудеса металлических изделий, обилие тканей, лучшие зодчества романского стиля дали благородство Киеву", - пишет Рерих.

"Бесконечно удивляешься, - говорит он дальше в той же статье "Радость Искусству", датированной 1908 годом, - благородству искусства Новгорода и Пскова, выросших на Великом Пути, напитавшихся лучшими соками ганзейской культуры. Голова льва на монетах Новгорода, так схожая с львом Св. Марка, не была ли мечтой о царице морей - Венеции?

И, наконец, главное, впервые явно и гласно мелькающее у Рериха, ещё одна культурная традиция:
"О татарщине, - недоумевает Рерих, - остались у нас только воспоминания, как о каких-то мрачных погромах. Забывается, что таинственная колыбель Азии вскормила этих диковинных людей и повила их богатыми дарами Китая, Тибета, всего Индостана. В блеске татарских мечей Русь слушала сказку о чудесах, которые знали когда-то хитрые арабские гости Великого Пути в Греки"...

Надо вспомнить узость известных воззрений русского общества того времени, когда думались эти мысли, когда писались эти строки, чтобы понять, как смел должен был быть наш художник, чтобы говорить, чтобы думать так! Но иначе он говорить и не мог: его устами гласила сама истина: интуиция художника проникновеннее молнии. Но каково было ей встречаться тогда с "мнением света"!..

Но ничто не устрашит Рериха. Вскрыв в России, как в культурном единстве, эти великие категории объединённых культур, являясь в этом отношении полным предтечей евразийцев, которые пришли в мир двумя десятками лет позднее его, опознав эти категории, которые в конечном счёте создали почти всю мировую культуру, Рерих стал это всё закреплять в своём искусстве, подымая волну некоего русского новонационализма, не исключающего, а примиряющего и синтезирующего.

Среди регалий византийских императоров была одна - чёрная шёлковая сума с землёй; мешочек, который потом перешёл в одну из русских былин как олицетворение всей тяги земной... Всю тяготу русской культуры, тяготу, бременеющую и плодоносную, подымет Рерих в эти годы в своём могучем искусстве. Его годы эти, как вообще и жизнь, - работа, работа, работа созидающая, обновляющая, подымающая. Искусство мастера высоко, рука сильна, тело повинуется воле, руководимой к добру, - и богаты результаты.

1903 и 1904 год проводит Рерих в вагонах и гостиницах. Русский он, странствует вдоль и поперёк по лицу земли русской, смотрит ей в лицо, любуется ею. Сколько красот он видит не из альбомов, не из кипсеков, не из открыток, а сам, лично, своими взглядами, своей душой соприкасается со всеми этими заповедными местами, на которые ещё никто не обращал таких пытливых, осознающих себя взоров. И какая красота льётся в его душу от зелёной, вальяжной и свежей, тысячелетней и всё юной - русской земли!

"У нас так много того, что считалось "неценным", - пишет Рерих в статье "Неотпитая чаша", - чего не видно из окон вагона, когда, бывало, ездили туда, "куда следует", чего вообще не хотели знать, как вообще не хотели знать свою собственную землю.
Не об "исторических местах" я говорю. Не о "памятниках древности". Нет! Теперь как-то не нужно мыслить о былом. Теперь - настоящее, которое для будущего.
Припадая к земле, мы слышим - земля говорит: всё пройдёт, потом хорошо будет.
Причудны леса всякими травами, деревьями. Цветочны травы. Глубоко сини волнистые дали. Зеркало рек и озёр. Камни стадами навалены. Всяких отливов. Мшистые ковры накинуты.
Знают, пройдёт испытание... всенародная, крепкая доверием и делом Русь стряхнёт пыль и труху. Сумеет напиться живой водой. Найдёт клады подземные".

Так пророчески писал Рерих тридцать лет тому назад. И он всё это знал, знал интуитивно, ибо художники видят иначе, нежели простые люди, и трудно им лишь выразить то, что они видят, на простом земном языке, объяснить теперешними простыми словами небывалое будущее. И Рерих кроме слов ещё являет и образы, живые формы Руси.

Семьдесят пять этюдов-картин привёз Рерих из этой плодоносной поездки по Руси; старые с них смотрят на нас города, монастыри, дома. Рерих объехал Ярославль, Кострому, Н. Новгород, Казань, Суздаль, Владимир, Юрьев-Польский, Ростов Великий, Москву, Смоленск, Вильну, троки, Ригу, Изборск, Печоры, Псков, Тверь, Углич, Калягин, Валдай, Звенигород и другие "захолустья".

То, что нарисовал и написал Рерих после этой поездки - это всё невелико по объёму в сравнении с тем, что видели глаза художника и к чему припадала душа его. Все, кто бывал в тех местах, где бывал Рерих, те знают, какая сила в этих памятниках, запечатлённых Рерихом на полотне. Оговоримся - это не мёртвые "памятники"; это свидетели сильнейшей, напряжённой творческой работы русского прошлого на индивидуальном его историческом пути; они полны вечной жизнью народа, они пылают радугами творчества, они вещают сильное прошлое и свидетельствуют о великом будущем...
 
  
 

Вот перед нами на одном из этих этюдов - группа соборов Ростова Великого в сумеречный час. Или вот в светлом сиянии вход в церковь Николы Мокрого в Ярославле... По непростительному бюрократическому недоразумению этюды эти, которые уже должны были поступить в Русский музей, ушли за границу, в Америку... "Ну что ж, -сказал тогда Рерих, - пусть эти картины будут моими добрыми посланниками в Америке..."

Но прежде чем уйти туда, эти картины обошли залы многих выставочных помещений России, они указали тысячам художников, на что и как следует посмотреть, что и как можно в этом видеть, видеть то, чего не видели раньше. За этим, так сказать, каталогизированием живых памятников спящей прошлой Руси идёт новый период творчества Рериха.

Сильную и радостную красоту увидел в Руси Рерих. Увидел, как ни один художник не видел до него. Нельзя же такую красоту оставлять втуне, её надо проливать в жизнь. "Обеднели, обеднели мы красотою, - пишет он в те дни. - Из жилищ, из утвари, из нас самих, из задач наших ушло всё красивое. Красота прошлых времён осталась втуне в нашей жизни и ничто не преображает собой. Умер Великий Пан!"

Рерих по существу своему величайший оптимист и боец. Он не мирится с таким положением вещей. Красоту надо возродить - вот лозунг Рериха, надо провести её в жизнь, разлить в мире. И он с готовностью принимает предложение княгини Тенишевой поработать в её мастерских в с. Талашкине Смоленской губернии.

Талашкино - это художественный оазис того времени, это попытка возродить, наряду с настоящим искусством, и прикладное, столь почему-то официозно презираемое искусство. Княгиня Мария Клавдиевна, поклонница и старой Руси, и старого искусства, устроила в своём имении Талашкино обширную мастерскую, где работали над различными видами прикладного искусства такие художники, как Якунчикова, Врубель, Поленова, Стеллецкий и другие.

И тогда пишет Рерих о талашкиной артели:
"В Талашкине широко переплелась хозяйственность с произволом, усадебный дом с узорчатыми теремами, старописный устав с последними речами Запада. На окрестное население ложится вечная печать осмысливания жизни... У священного очага, вдали от города творит народ вновь обдуманные предметы, без рабского угодства, без фабричного клейма, творит любовно и доступно... Сам Микула выоривает из-под земли красоту жизни..."

Делание, стройка - вот новые слова, новые смыслы, которые входят отныне накрепко в работу Рериха, всегда страстную и самозабвенную. И как явный знак этого в 1902 году уже явился новый образ Рериха, ткущий свои нити всё дальше и дальше... Рерих заканчивает тогда картину "Город строят" (ныне в Третьяковской галерее, в Москве).
 
  
 

Это то же движение, тот же порыв, что и раньше, но порыв уже размеренный, связанный с расчётом, с материалом... Перед нами картина деятельной стройки, кипучей работы. Строят город - картина, вдохновляющая и старое, и теперешнее время... Более того - вдохновляющая в древности и апостольскую церковь. У апостольского мужа Ерма, упоминаемого у Ап. Павла (Рим., 16,14), имеется в одном творении строительство церкви в виде строительства башни, в образе общей кипучей работы. И у Рериха на этой картине мы видим, как на бревенчатых стенах созидаемого города копошатся мужики-строители, видим лошадей, тянущих грузы наверх... Идёт работа, идёт преодоление силы земной тяжести, косности, идёт строительство, а строительство, как и жизнь, как рост, всегда тянется вверх. Кипит работа, идёт великое дело.

И недаром писатель Алексей Ремизов давно, давно отозвался на эту картину такими вещими словами:
"На вольготе - склоть, день-деньской копошатся,
- Там рыли канавы, взрывая вековой чернозём; по серебрушку срубы вели, клали в крест венцы башен; сводили крыши в стрелу.
- И одаль от холодного моря тянулись на шняках и барках великие белые камни - основа твердыни великой России.
- Уж оживали стенные укрепы и башни.
Башни расщурил и тёмные очи - и в бойницах мелькал глаз человечий.
- а над башнями реяли чёрные птицы!"-

Рерих влился в работу Талашкина, не пожалел себя, пошёл на прикладное дело, понёс красоту в жизнь, в простоту, в толпу, в народ. Он даёт целый ряд эскизов для мебели, для резьбы, для прикладных работ в талашкинских мастерских:
- Делайте, давай Бог!

Рерих выявляет в своих этих действиях себя уже почти целиком. Он говорит: "Возрождаем цельную, вековечную Россию...
- Строим её.

Утверждаем великие и неразрывные связи старого и нового, берём её в едином существе её, её - Россию.
Находим, выявляем её великие красоты, которые были забыты, чтобы потом перейти и к областям духа..."
И начинается великая эта работа. В продолжение почти двух десятков лет идёт она, эта работа Рериха.
Ищутся самоцветы погребённые, чтобы явится из-под спуда и сиять светозарно.
******************************************************************************************

(Продолжение следует...)